АНАТОЛИЙ ВОРОБЬЁВ

Анатолий Воробьёв
Анатолий Воробьёв

  АНАТОЛИЙ ВОРОБЬЁВ,  г. Ялта

В прошлом инженер, летал, потом трудился в системах связи и энергетики.

Считает, что в его жизни «Значительного ничего не происходило. Ряд профессий, начиная с дворника и до удобных директорских кресел, постигал без "блата". В 16 лет впервые прыгнул с парашютом, а после службы в Советской Армии в течение года была "проба пера" в Харьковском Авиационном Институте. Там преподаватель "Истоков КПСС", знаменитый на весь Харьков (в те времена) Эпштейн, посчитал, что я чуждый элемент для истории его науки и для ХАИ в целом. Меня "отпустили" с формулировкой – « отчислен за академнеуспеваемость по общественным наукам…" Дальше продолжал жить, не прогибаясь!.. В этом году поступаю в Православный институт (в Париже) и мечтаю, скопив "евриков", слетать в тропосферу… на СУ-31. Вот и всё…»

Весенние мгновения

"Это невозможно" – сказала Причина.

"Это безрассудно" – заметил Опыт.

"Это бесполезно" – отрезала Гордость.

"А ты попробуй!" – шепнула Мечта.

Женский голос заученными фразами с холодным безразличием огласил посадку на поезд "Москва-Симферополь." Народ воспрял, засуетился, хватая сетки, котомки, чемоданы, и хлынул толпой на объявленный перрон. Стремление быть первым и не отстать подбадривала толпу лишними эмоциями, движениями. Валентин был один из всех, который просто "плыл" по течению. Внешне он был спокоен и задумчив. Всё что творилось вокруг, было для него частью другой жизни, которая в данный момент времени его совершенно не интересовала, а скорее, наоборот, навязчиво раздражала. Сейчас он был один, он остался один после утраты родителей и брата. К тому же он вчера окончательно расстался со своей девушкой, с которой встречался не один год. Весь этот неприятный сгусток забрался куда-то внутрь его, выжигая радость, улыбку, движения. Это была пустота сродни космическому вакууму, безвоздушному и холодному, обладавшему памятью материи.

– "Разрешите папироску!" – обратился к Валентину неопрятный пожилой мужчина. Валентин дал ему сигарету, которая немедля переправилась в "тиски" четырёх оставшихся зубов бомжа. Наконец, его вагон с номером 14, «А это не тринадцатый, и то хорошо», – отметил про себя Валентин. Хотя тринадцатый был гораздо чище и новее четырнадцатого, но зато проводница тринадцатого была выше, крупнее и уверенней, со взглядом требовательного – "Дай!".

Купе, в котором оказался Валентин согласно купленному билету, было чисто вымыто, с белой скатертью на столике и с тремя одуванчиками на ней. Повеяло весной с её удивительными оттенками цвета от розового соцветия миндаля и до тёмно-синего фиалкового интима. Вся эта красота наполняла всё вокруг обилием запахов и аромата, сплошное "мон шер ами" французского розлива. Валентин, заняв своё нижнее место, стал ждать отправление поезда. В купе он пока был один, но облачаться в спортивный костюм не торопился и, усевшись перед окном, стал наблюдать за тем, что творилось снаружи. Разрозненные мысли никак не складывались, в какое-нибудь логическое решение. Нахлынувшие вопросы требовали обдуманных ответов, разумных мысленных связей. А вместо них был какой-то бред и безразличие. Но это не было крайностью, той последней чертой, когда, завывая, бегут к психотерапевтам в надежде спасти себя. Валентин не принадлежал к числу тех, которые, размазавшись по чёрной полосе, судорожно трясутся в ностальгии по белой... В жизни всегда всё закономерно, в ней нет случайностей, есть только определённая последовательность бытия, и уж совсем наивно полагаться на гороскоп и втискивать себя в рамки фрейдовских измышлений и дарвиновского бреда. Валентин умел нащупать тот единственно правильный просвет в этих ситуациях, умело пользуясь компромиссами. Поэтому надрыва в себе не случалось, и волосы на голове оставались целыми. Эти навыки становились и шлифовались, начиная с суворовских будней, под влиянием воинской дисциплины и воспитания чувства ответственности и долга. Он стремился стать лётчиком, и он им стал, закончив на отлично авиационное училище. Потом начались годы службы в войсках стратегической авиации. Годы службы, давшие возможность ему вырасти от молодого лейтенанта до полковника. Годы, когда не хватило времени на создание семьи. Были многочисленные друзья, были знакомые женщины, но не было той единственной, которая могла бы его увлечь, могла бы разбудить в нем давно истосковавшееся чувство любви. И каждый раз, когда приходили такие мысли, они дробились вечными посылами: "завтра" и "потом".

Вообще мысли это нечто единое, цельное, не всегда состоящее из однозначных ответов, несущее сгусток неделимой энергии, требующее ежедневного усилия "серого вещества" и книжного клада знания жизни. В Валентине всего этого было в меру и прекрасно сочеталось с его внешностью, которая одарила его крепким телосложением, спокойствием и уверенностью в движениях, правильными чертами лица. А рано появившаяся седина на висках пробуждала особый интерес у женщин и уважение у мужиков. Про таких говорят – "Надёжное плечо!" Конечно, были и недостатки, но о них знали и прощали только самые близкие друзья из его окружения, не придавая этим недостаткам сколь-нибудь существенного значения.

Купе дернулось, и мимо окна поплыли перрон с провожающими и станционные здания. Состав медленно начал своё движение. В купе кроме Валентина никого не было, и это радовало чувством свободного пространства. Вскоре в купе появилась проводница. Забрав билет, она поведала о том, что купе будет пока свободно и может быть заполнено по мере продвижения поезда. Валентин, переодевшись, расстелил постель, но ложиться не стал. Упавший блик солнечного луча запечатлел на белой скатерти три жёлтых фонарика-одуванчика, навевая первую поступь весны. Весны, с которой мы связываем новые надежды на будущее, словно на приход какого-то чуда, вполне осязаемого предчувствием и разноцветными картинками, выплёскиваемыми из кинопроектора мечты. В эти моменты, когда ты свободен от повседневной рутины и от необходимости борьбы за право существовать в искривлённом мире бытия, человек становится добрее и честнее и не только по отношению к себе, и что немаловажно, по отношению к окружающим. А его поступки и стремления становятся созвучны библейским канонам. Ах, если бы это было всегда так!

Проводница принесла два стакана чая с печеньем. Валентин, удобно расположившись перед окном, приступил к чаепитию. Он любил крепкий, неподдельный чай и давал предпочтение в жизни только этому напитку. Пил он его всегда помногу. Валентин не был знаком с искусством употребления чая, как это делают многие восточные народы, не придавал этому какого-то мистического оттенка. Он просто любил пить чай в кругу хороших собеседников и верных друзей или когда оставался один, ночью, на балконе своей квартиры, оставаясь наедине со звёздным небом и хорошей музыкой, при этом испытывая внутреннюю гармонию и успокоение. Валентин брал всегда с собой в полеты чай, заготавливая его в китайском термосе. Так было и в тот злополучный день во время полета, когда неожиданно у командира корабля случился сердечный приступ, и всё управление боевым самолётом принял на себя Валентин. Выполнив задание по охране границ, управляемый им «Тушак», с отсеком "Ядерного банана" и инфарктным командиром, вернулся на базу. Потом было поощрение внеочередным званием и назначение на должность командира экипажа, с которым он дослужился до полковника. Но не это вспоминал Валентин. Он думал о том, что его ждало в Москве, в Минобороне. Рапорт на увольнение, поданный им, был уже подписан, и он об этом уже знал. А всевозможные "подписки" были все сполна оформлены. Но сам факт вызова в министерство мог предполагать, а скорее надеяться на какие-то предложения, по крайней мере, так хотелось Валентину. Несмотря на то, что его неудержимо тянуло ввысь, в небо, летать он уже не имел права. Последние медкомиссии поставили жирный "крест" на возможность Валентина опять "встать на крыло". А появляющиеся периодические шумы в сердце перелопатили его последние шаги службы.

Чай был допит, а знакомиться с прессой, залежавшейся с утра, Валентину не хотелось. Он продолжал сидеть перед окном, ожидая очередной остановки поезда, чтобы как-то размяться, ощутив под ногами твёрдую почву. Впереди был Днепропетровск.

Состав, сбавив скорость, медленно подходил к главному перрону города. Разрозненные кучки ожидающих посадку пассажиров, растянувшихся по всей длине состава, предвещали о том, что все купе поезда будут, наконец-то, заполнены. Затеплилась надежда приобрести хорошего собеседника и просто попутчика. Честно говоря, не этого ожидал Валентин, предчувствие какой-то неожиданности теплилось в нём. Внутри колыхнулось необъяснимое чувство радостной лёгкости, необыкновенного начала сказки, которое так близко и знакомо с ранних глубин нашего детства. Когда мы искренне веруем во всевозможные чудеса волшебства, мысленно становясь на место героя сказок, проецируя события сказок в нашу действительность.

Валентин, закурив сигарету, направился вдоль вагонов. Он уже не смотрел на тех, кто садился в его вагон, и что творилось за его спиной. Его взгляд сейчас охватывал забавных старушек, бегающих от вагона к вагону и с упорной настойчивостью, по всем правилам маркетинга, навязывающих пассажирам поезда свой товар. «Их бы в супермаркеты... Им цены бы не было бы», – подумал Валентин. Докурив сигарету, он направился в сторону своего вагона. Перед самым входом вагона Валентин увидел мальчугана, у которого молодая женщина покупала нарциссы. Полураспустившиеся цветы снежно-белого цвета с наметившейся желто-оранжевой короной внутри, собранные в пучок, вызывали неподдельное любопытство у проходящих мимо людей. Валентину захотелось приобрести три нарцисса, дабы дописать настольный одуванчиковый натюрморт, дополнив его королевским изыском... Он купил нарциссы, и на душе стало легко и по-детски радостно. Перебросившись несколькими фразами с проводницей, Валентин направился в купе. Бережно сжимая за кончики стебли нарциссов, стараясь не повредить цветы, он дошел до своего купе. Оно было полуоткрыто. Блеснувшая мысль о попутчике, пришедшая так некстати, привела его в чувство осторожности, при этом испарив ощущение цветочной радости.

За этой полуоткрытой дверью начиналась его вторая часть жизни. Жизнь, не преднамеренная, неожиданная и, вместе с тем, предначертанная чётким соединением линий судьбы, решением звёзд и самим Господом Богом. Но это всё будет потом, а сейчас это просто суждения автора, смысл которых в данную минуту был так далёк от мыслей нашего Валентина. Купейная дверь, вздрогнув от начавшего движения состава, увеличила просвет в купе. И Валентин увидел женщину в монашеском одеянии. Она стояла спиной к нему и, по всей видимости, смотрела куда-то вдаль. Валентин на мгновение пришел в лёгкое замешательство. Он стоял на пороге купе, с тремя цветками в руке, и не знал, что делать. Его взгляд, мгновенно оценивший одеяние монахини, был гораздо быстрее и проворнее, чем двигательная моторика Валентина. Он выхватил из пространства и узкую атласную ленточку чёрного цвета, сходившуюся сзади в аккуратный бантик на голове незнакомого создания, и её просторное, темное одеяние, сквозь которое предугадывались очертания фигуры молодой девушки. Валентин остановился при входе в купе и стал ожидать, когда Она обернётся. Он жаждал увидеть её лицо, её руки, услышать её голос. Он жаждал увидеть торжество телесной гармонии, сравнимой с Боттичеллевскими "Тремя грациями". Через какое-то мгновение женщина обернулась и с едва уловимым поклоном головы тихо произнесла:

– "Добрый вечер!"

Это созвучие двух фраз, наполненное мягким произношением, всколыхнуло в Валентине воспоминания далёкого детства, в котором отчётливо слышался голос его матери, такой же кроткий и чистый как у незнакомки. Кротость и покорность улавливалась не только в голосе монахини, но и в её смуглом лице, и во взгляде больших зеленых глаз. И всё это венчалось загадочной улыбкой, совсем не похожей на страдающую от времени улыбку Джоконды, которая из года в год обновляется общей эйфорией большей части человечества. Это была улыбка, отодвигающая всю мирскую суету на пути к Богу и во имя Бога. Картинки из воспоминаний детства растворились в живых рисунках неба, в котором Валентин провёл часть своей жизни. Небо, с пронзительной утренней синевой и вечерним золотисто-малиновым закатом. Небо, где в ночные часы пересекаются звездные миры, собранные из россыпей звёзд, до которых можно было дотронуться, играя воображением. Валентин, сделав шаг навстречу, протянул незнакомке цветы, при этом вместо того чтобы ответить на её приветствие он сказал – "Спасибо!" Девушка улыбнулась, приняв цветы, и всё тем же тихим голосом, поблагодарила Валентина. Что делать и что говорить дальше, Валентин не знал, впав в какое-то коматозное смятение. Потому как ранее с ним этого не случалось. Да и быть не могло, он был военным человеком. Это замешательство скорее было временным недоразумением, чем эхом сентиментальности. Тем более что в жизни ему ещё не приходилось встречаться вот так вот, лицом к лицу с монахиней. Валентин, чтобы скрыть своё волнение, спокойно, насколько это было возможно, занял своё место. Подперев руками подбородок, попытался увлечь своё внимание мелькающими за окном пейзажами. А она, аккуратно застелив постель и достав из небольшого саквояжа томик стихов, углубилась в чтение, изредка прерываясь и устремляя свой взгляд в окно. Время шло, но никто из них не хотел заговорить первым. Он, потому что не знал, как начать диалог, и самое главное, с какой темы, а она, слишком далека была от светского этикета, в ней не проросло чувство общения с мужчинами. Родившись на Дону, в небольшом хуторе под забавным названием Раковка, она никогда не почувствует материнской ласки, заботы, не услышит убаюкивающих песен, не ощутит прикосновения материнских рук. А когда маленькой крохе по ночам станет страшно от приснившегося безногого инвалида... или когда схватит простуда, обдав высокой температурой маленькую девочку, с ней всегда будет рядом бабушка. Утирая кончиком шали слёзки у малышки, нет-нет, да и сама всплакнёт, шепча молитву о спасении сироты. Малышка, которую нарекли Людмилой, отнюдь не была сиротой. У неё была мать, которая, нагуляв малышку, скинула её на воспитание бабушке. Эта женщина, отказавшаяся напрочь признавать своё дитя, тщательно скрывала от окружающих сам факт рождения девочки. И пока «мать» шлифовала каблуками танцевальные площадки города Николаева, Людмила росла смышлёным, подвижным ребёнком. С пяти лет она уже могла приготовить бесхитростное крестьянское блюдо и причём, не одно. Она научилась ухаживать за домашними животными, став серьёзной помощницей бабушки. А дед, старый донской казак, словно сошедший с шолоховских страниц, привил Людмиле любовь к чтению, прилежанию и терпению. Он привил чуткость душевного обаяния к молитвам и христианским заповедям. А ещё он прекрасно пел. Этот навык, приобретённый в детстве в церковном хоре и с годами проявившийся шаляпинским оттенком, грел и защищал душу маленькой девочки. Его песни с глубокой божественной харизмой, с непростым пониманием, закладывала почву для прорастания внутренней красоты у ребёнка. А когда небеса призвали души рабов божьих, любимых ею стариков, десятилетняя Людмила знала и умела куда больше чем её сверстницы. Оттого-то местный батюшка и взял на себя ответствие по воспитанию ребёнка, приютив в свою и без того большую семью. В прошлом бывший городской учитель, принявший духовный сан после Отечественной войны, батюшка навсегда осел в Раковке. Он и дал образование Людмиле и благословение на дальнейшее служение и послушание Богу. Вот таким-то образом складывался жизненный путь нашего шестнадцатилетнего юного создания.

Валентин всё об этом узнает намного позже. А пока он будет мысленно перебирать слова, подыскивая тот единственный ключик к началу беседы, так желаемой и необходимой для него. «Говорят, вначале было слово! Наверно, это так», – подумал Валентин и решил оставить монахиню наедине с собой. Проще говоря, освободить на время купе, дав возможность ей привести себя в порядок, а попросту, переодеться. Валентин накинул на плечи пиджак и, не сказав ни слова, вышел из купе. Он прошел в тамбур намереваясь перекурить, хотя особого желания вдохнуть очередную порцию никотина при этом не испытывал. Потом он долго ещё стоял в коридоре вагона, вглядываясь в даль бегущих равнин, с изредка прорезаемыми перелесками и высоковольтными фермами. Окружающий мир готовился к облегчённому вздоху после прожитого дня.

Почувствовав лёгкую усталость в теле, Валентин направился к своему купе. Готовность к разговору улетучилась, а внутреннее спокойствие клонило в сон. И только праздное любопытство увидеть монашку непонятным грузом зависло внутри. Валентин осторожно открыл купе и с удивлением обнаружил, что его незнакомка сказочным образом преобразилась. Перед ним предстала юная девочка, в тёмно-зелёном ситцевом платье, с волосами тёмно-пепельного цвета. Они были коротко подстрижены и аккуратно расчесаны. Черные, изогнутые дугой брови не портили смуглое лицо, а скорее лишний раз подтверждали её происхождение из донских казачек. Обыкновенный носик с красивыми женственными губами дополняли красоту лица, которое светилось жизненным задором и оставшейся от детства улыбкой. Валентин был в некотором замешательстве. Поэтому он произнес первое, что пришло на ум, почти по слогам: "Добрый вечер!" Услышав ответное приветствие, Валентин сел на своё место перед окном. А усевшись, он вспомнил, что у него есть овсяное печенье и баночка домашнего кизилового варенья, и он внес предложение испить чай. Вызывать для этого проводницу Валентин не стал. Ему не хотелось нарушать ту едва установившуюся ауру общения между ним и Людмилой. Ему показалось, что присутствие постороннего человека в купе смоет хрупкое НАЧАЛО знакомства, отодвинув всё на продолжительное время вперёд. К тому же, у Валентина оставался резерв чая, настоянный на ароматных травах чабреца и ливанской мяты с лимонником. Чай был припасён в его неизменном спутнике в дорогах, в "военном" термосе.

Изредка мелькающие огоньки света в разлившейся за окном глубокой ночи и звёздное небо, мерцающее майским светом, заполняли полутемное купе. Ритмично отстукивающие колёсные пары состава и два человека, он и она, сведённые волей судеб. Ещё вечером не знавшие друг друга, движимые страстным человеческим общением, свободным от осколков намека интимности и плотских желаний, полушёпотом беседовали, слушая и не смея перебивать друг друга. Валентина поразило то, с какой доходчивостью и простотой излагала свои мысли Людмила. Ему нравилось, как она, рассказывая, иногда прижимала свои руки к груди, как бы символизируя внутреннее спокойствие и покорность, свойственные многим русским женщинам. А эмоциональность её повествований как бы подкреплялись необыкновенно светлой аурой её открытых ладоней, всегда обращенных в сторону собеседника. Валентин никогда не чувствовал себя так свободно и легко в разговорах, потому как никогда не встречал таких как Людмила. Да и не мог, ибо нет двойников в нашем мире. Каждый человек моно индивидуален, являясь божьей каплей в океане водных просторов. И если есть что-то общее в нашем геномном начале, так это только первородное рождение естества, вдохнувшее в нас небесным Творцом.

Изредка мелькающие огоньки в разлившейся за окном глубокой ночи, звёздное небо, мерцающее майским светом и стремительно удаляющееся в прошлое время, а Они, сидя напротив друг друга, всё больше и больше узнавали нового из детства и жизни каждого. Валентин рассказывал забавные истории из своего военного прошлого, а она улыбалась, стараясь мысленно представить ту или иную картину из рассказа Валентина. Людмила по большей части слушала, чем говорила, воспринимая то, что услышала, через свою призму мироощущения. Валентин это чувствовал и старался себя сдерживать в наиболее пикантных моментах повествующих им событий. Он боялся оскорбить её слух мирскими, "не салонными" словечками. Ему хотелось смотреть и смотреть на её лицо, руки, грудь. Он был словно околдован её существованием здесь и сейчас. Валентину казалось, что он приобрёл весь мир. Но дурацкая, излишняя в тот момент интеллигентность, держала крепкими объятиями его порывы, уводя порой его взгляд в оконную темноту, заставляя задуматься на мгновение. Задуматься и скрыть нахлынувшие бог весть откуда чувства.

Делал он это неумело и растерянно. Привыкший к жёсткому содержанию воинских будней, сам того не сознавая, он вел себя как мальчишка, проходящий азы наступившей первой любви.

В туманном освещении пристольных светильников между двумя людьми, словно между двумя гранями разнополярного бытия, наступал момент удивительного совпадения и соединения двух половинок. Рождалось нечто больше чем дружба.

Уставшая от ленивого молчания ночь, медленно растворяясь в предутренней заре, постепенно уходила далеко на запад, оставляя свои владения власти утренней свежести и наступающего дня. За окном всё чаще и чаще стали мелькать небольшие деревушки и переезды. Неожиданно в вагоне, откуда-то с потолка, тихо зазвучала музыка, изредка прерывающаяся короткими объявлениями. Пассажиры вагона ожили, засуетились. Всё пришло в движение. Сразу почувствовалось приближение конечного пути следования. Валентин с грустью подумал о неизбежном расставании. О том, что эта сказочная ночь, когда они находились так близко друг от друга, заканчивается. А так хотелось продолжения знакомства. Вновь и вновь перелистывать картинки исчезнувших видений, в которых светился и звучал ЕЁ голос. Валентин не предполагал, что эта встреча, осязаемая сейчас тоскливой ноткой расставания, впоследствии перерастёт в жадного, испепеляющего монстра, лишившего его покоя и сна. Радость жизни упрётся в металлическую ограду, за которой будет Она и дальнейшее продолжение её бытия в этом мире. Но это всё будет потом, а сейчас...

Состав, иногда замедляющий или, наоборот, ускоряющий свой бег, рвался к своему месту пристанища, вотчине Казанского вокзала. Немногие, успевшие заранее собраться, группировались кучками около окон в проходе коридора и, перебрасываясь немногословными фразами, коротали время. Наступала пауза всеобщего ожидания. Дверь в купе неожиданно открылась и появилась проводница. Она вернула Валентину и Людмиле проездные билеты, предложив при этом казённого чая. Это предложение Людмила приняла с большой охотой, а Валентин попросил у хозяйки немного кипятка для приготовления кофе. Вслед за проводницей купе покинула Людмила, захватив с собой тюбик зубной пасты и щётку, тем самым дав возможность Валентину привести себя в порядок. Не торопясь, он снял с вешалки военную форму в чехле и стал переодеваться. Затем, аккуратно сложив спортивное бельё в небольшую дорожную сумку, свернул матрац и забросил его на верхнюю полку, поправив галстук и нагрудные знаки на кителе, вышел из купе. Он был сразу замечен теми немногочисленными пассажирами, находившимися в коридоре. На любопытные взгляды зевак Валентин никак не отреагировал. Ожиданием реакции Людмилы, вот чем был он захвачен в данный момент. Она узнала, что Валентин военный, судя по его рассказам, узнала, что Валентин имеет какое-то отношение к авиации. Но о звании, и уж тем более о некоторых его правительственных наградах, понятия не имела. Валентин всегда относил эти атрибуты порой как к чему-то второстепенному во взаимоотношениях, которые могут сказать о человеке многое, вызывая уважение и интерес или вызывать зависть и меркантильный экстаз. И жизнь это подтвердила. Поэтому-то он и не рассказал Людмиле об этом, считая это излишним в их откровенной, многочасовой беседе. Ему казалось, что, возвращаясь, Людмила обязательно обратит на это внимание, будет приятно удивлена и, подарив улыбку, она ещё больше укрепит его надежду в то, что он ей не безразличен. Пока Валентин купался в своих радужных представлениях, Людмила прошла в купе, пройдя мимо него. Валентин осознал это когда услышал за спиной щелчок фиксатора закрывшейся купейной двери. Он достал записную книжку, вырвав из неё листок, записал свой адрес на нём. Для него этот листок вдруг приобрёл значение невидимой нити надежды, способной продлить знакомство. Единственной нити общения через преграды и расстояния. В то же время он прекрасно понимал, что все его чувства к ней, родившиеся этой ночью, никогда не предстанут перед ними в виде нежных поцелуев и объятий, что им суждено быть по разные стороны жизни. А пришедшая так неожиданно любовь будет переполнять духовной красотой строки их писем, и, лишив их телесного соприкосновения, они станут необходимым условием их существования. Оторвав взгляд от окна, Валентин повернулся к своему купе и постучал в дверь. Но на стук никто не отозвался и тогда он вошёл в купе. В её взгляде не было ни намёка на удивление и улыбки, он был чист и спокоен. И то, что надумал себе Валентин, стоя перед окном в коридоре, не случилось. Сентиментальная суть мыслей, витавшая в его голове буквально минуту назад, молниеносно рухнула. Стёрлась мелкой внутренней досадой.

Валентин, глубоко вздохнув, заметил:

– Скоро прибудем.

– Наверное... – ответила Людмила, слегка склонив голову в сторону окна, и добавила: – Простите!

Видимо, она хотела сказать ещё что-то, но Валентин опередил её. – Я здесь написал свой адрес, и если возникнет необходимость, отпишите, – положив при этом листок на столик перед Людмилой.

Она взяла его, медленно развернула и прочла, почему-то вслух. А потом, улыбнувшись, произнесла:

– Хорошо, а свой адрес я сообщу потом...

Видимо у неё на это были свои причины. И это была правда. Состав, прокатившийся вдоль перрона, скрипнув тормозами, остановился. Задвигались двери купе и тамбура. Народ начал сходить с поезда. Людмила молчала, молчал и Валентин. Жутко не хотелось расставаться.

– Давайте я помогу вам – произнес Валентин.

– Да нет, спасибо! Я сама... – как-то нехотя ответила она.

В её словах Валентин уловил желание услышать нечто иное, чем слова учтивого предложения. Нужны были слова, слова воплощенные в звуки музыки, которые могли бы лечь ей на душу, оставшись приятным воспоминанием. А он сидел, не шелохнувшись, и смотрел на Людмилу, такую далекую и открытую. В оставшиеся перед расставанием минуты он наслаждался её образом, её церковным одеянием и православной грацией монахини. Людмила, встав лицом к столику, рукой осторожно прикоснулась к нарциссам. И помолчав, неожиданно заметила:

-– А они как-то быстро распустились...

– Возьмите их себе! – заметил Валентин и, помолчав, добавил. – На память!

Людмила достала один нарцисс и поднесла его к лицу, чтобы уловить еле различимый запах цветка. А потом, обернувшись к Валентину, посмотрела на него. Их взгляды пересеклись. Взгляд юной особы Валентин воспринял словно чувственный порыв, мгновенно расколовший его внутреннюю оболочку терпения, приличия и такта. И всё пережитое, родившееся этой ночью, необъяснимой силой сплошного потока влилось в его движения. И он, выпрямившись в полный рост, обхватил своими ладонями её руку и, поднеся к своим губам, поцеловал. А она, пронзённая столь неожиданным и долгожданным ощущением поцелуя, вдруг как-то обмякла, и, подавшись навстречу Валентину, прижав руки к сердцу, уронила голову ему на грудь. Он не посмел её обнимать, хотя дышал этим. Он не стал её обсыпать поцелуями, которых так жаждали оба. Так требовала их хрупкая и нежная любовь, нежданно спустившаяся с небес. Окружающий мир перестал существовать, исчезли шумы и мирская суета, мир был наполнен биением двух сердец, соединившихся волей судеб вопреки запретам и светским табу. Валентин запомнил её, произнесённое шепотом "Прощай!" Её последний взгляд зеленых глаз, наполненный слезами и её исчезновение, подобно сказочной Снегурочке, растаявшей и улетевшей облаком вверх к небесам. Он ещё долго стоял в купе, пока громкий голос проводницы, желающей убедится в отсутствии пассажиров, не вывел его из состояния утраты и безразличия.

Валентин взял сумку и быстро покинул купе, в котором на белой скатерти столика стояли распустившиеся забытые нарциссы. А под опустившимися желтыми головками одуванчиков остался лежать блокнотный листок, с написанным на нём адресом...

Настойчивый Эрос

День состоялся, обозначив свой уход мелким дождиком, под звуки раскатов далёкого засыпающего грома. Запах осени, прорывающийся сквозь открытое окно, вливался избыток грусти и тоскливой неопределённости на будущее. Было свежо и немного муторно на душе от услышанного похотливого предложения, прозвучавшего часом ранее. Сам по себе этот "сюрприз" не вызывал удивления, банальный «коечный» процесс для любителей силиконовой утехи, без особых эмоциональных издержек. Самое гадкое было то, от кого оно исходило. Убогость несовершеннолетнего ублюдка, готового в любой момент воткнуть своё недоразвитое безобразие в любую щель без разбора ...и то, что он обратился к ней, а ни к кому другому... Вот что нервировало и раздражало! Похотливость и наглость юнца граничила с хамством и дебилизмом. Надо было срочно что-то делать, переключиться на что-то другое, поэтому она, быстро приняв душ, села на диван и включила телевизор. Она перебирала каналы, пока не нашла «энималс». Глядя на свободу Африканской жизни взрослых львов, их поведение в «брачные» периоды, постепенно стала наполняться совсем иным чувством, которое несла в себе, боясь признаться в этом и согласиться с этим внутренним порывом желания... Это желание возникало ниоткуда, и часто обдавая горячей волной, оно исчезало также таинственно и быстро, как и приходило. Обидное оскорбление, которому она придала столь значительное впечатление часом назад, исчезло, пропало где-то позади… И сейчас она оставалась посреди компании этиx любвеобильныx зверюшек... и настойчиво-навязчивым жeланиeм. Настроение ещё оставалось дряблым и не послушным, но уже без запаха горечи и обиды. Раздался телефонный звонок, заставивший её вздрогнуть и, последующее предложение испить коньяк в кругу гостей её подруги. Это приглашение прозвучало как нельзя кстати, поэтому было с радостью принято расстроенной женщиной на "ура".

Наведя быстро порядок на лице и переодевшись, она быстро спустилась на этаж ниже, где жила её подруга и где её с нетерпеньем ждали… "Посиделки" удались на славу, были шутки, много шуток, словно вечер юмора да и только… Про смех и алкоголь говорить не нужно, его в тот вечер было достаточно много, непомерно много, но в пределах достойного, без злоупотребления и нормированного для каждого: так, чтобы не осатанеть, не «освинячиться» и не оскандалиться. Но как и всякий праздник имеет своё начало и конец, так и наш подошёл к завершению. Подошёл к моменту, когда всё сужалось до какого-то единственного шага, до единственного однозначного ответа, цели, к которой стремится, как правило, каждый участник подобных посиделок. Заранее обозначив цель в начале, и преследует её на протяжении всей вечеринки. Этот раз не был исключением из правил общенческих игр, всё стало на свои места с её приходом и получило забавное развитие в течение посиделок... Подруге необходимо было продолжение вечера в объятиях её спутника, поэтому необходимо было определить его друга. Странно, но это произошло почти мгновенно, одним кивком головы подруге, в котором была просьба с многочисленными бабскими оправданиями, порой бестолковыми и эгоистическими. Оксана согласилась, хотя не было ни сил, ни желания ублажать "подаренного" гостя, но просьба подруги, да и гость приезжий, куда его выгонять на улицу в 3 часа ночи...

Поднимались по лестнице молча, как будто шли на Голгофу. Через два пройденных лестничных пролёта и двойного щелчка в замочной скважине, появился коридор её квартиры… Гость, как китайский болванчик, махая руками и головой, глаголил какие-то пошлости, при этом сам же смеялся над ними, не обращая внимание на собеседницу, которой собственно и предназначались все эти опусы... Бестолочь, она и в Африке бестолочь! Её сейчас беспокоило совсем иное... Скорее к интернетовской почте, чтобы услышать Его голос, голос далёкого и весёлого незнакомца, мчащегося, может, вот именно в эти минуты на пустынной трассе Parise-Le Maraise на своём красном Volvo, с бесшабашной, впрочем, как и он сам, скоростью 200миль, прорезая пелену дождливого ночного беспредела... Хотя бы всё было нормально, хотя бы доехал и вернулся!.. Единственная мысль! А этот «космопришелец» мельтешил назойливо перед глазами... Она приготовила на лоджии ему место для отдыха, словно проводница кинула простынь с наволочкой. Её властный голос прозвучал пожеланием доброй ночи для гостя, она ушла к себе. От досады и не востребованности своих шуток и ушедшей возможности блистать своим юмором, от исчезнувшей надежды побаловаться сексом, молодой человек, мысленно плюнул на всё окружающее, застелив постель, улёгся, но заснуть не мог… Не давали заснуть нереализованные похотливые насмешки Эроса. Его разбухшие возможности, подталкивали к действиям, в голове чертились картины сладострастных сцен и движений. Он перебирал своё "богатство", готовясь к дальнейшим событиям, стараясь придать ему жёсткую уверенность, но выпитый коньяк и остатки совести, засевшие в его голове, ставили невидимую преграду на все его попытки... Звериные Фрейдовские инстинкты дремали под влиянием выпитого ранее зелья, и ничего не предвещало быть разбуженным… Он долго ещё ворочался, не осознавая, что билет на сегодня оказался просроченным и...

Глупая мысль рождается как от избытка желания побезобразничать, так и оттого, что никакие разумные в башке доводы, если вообще они существуют, не могут затормозить всплески безудержного паскудства. Вот это гаденькое нутро нет-нет, да и заставляет совершать необдуманные поступки, за которые приходится расплачиваться, порой, всю жизнь.

Оксана уснула медленно и тихо, положив голову на руку, а вторую вытянув вперёд. Было жарко, поэтому накрываться махровой простынёй не стала, а после некоторых перемещений с одного бока на другой простыня и вовсе сползла на пол. Красивый, прозрачно розовый, бесстыдно захлестнулся складками наверх, обнажив красивые, статные ноги и часть обнажённого тела на уровне бёдер. Но она это не чувствовала, потому что была погружена в глубокий сон, в котором она летела над дивным зелено-серебристым лесом, где ходили не пуганные человечьим духом олени, где весёлая чёрная рысь играла беззаботно с маленьким бельчонком, забыв напрочь свой дикий и непростительный нрав. А тут же, на ромашковой поляне, окружённой высокими берёзами, на одной из которых, на ветке, важно восседала белая мудрость с широко открытыми зелёными глазами, наблюдавшая, как большие тропические удивительной красоты африканские махаоны порхали с ромашки на ромашку… Бред, скажет очевидец, скептик проворчит, что этого не может быть... Но она это видела, она была сейчас там... и большое наплевать на всякие досужие разговоры и пересуды умников!

Она оказалась на этой поляне, а как это произошло и когда, она уже не помнила. Она заметила серебряные блески нитей играющего с солнцем источника. Он манил своим лёгким звоном струек, приглашая утолить жажду… Она осторожно подошла к нему и присев на колени, вытянула ладонь руки, чтобы зачерпнуть кристально чистой влаги… Её взгляд упал на зеркало глади ручейка, и вдруг она увидела отражение... далёкое и забытое, но до боли знакомое и близкое... Это была маленькая девочка с чёрными кудряшками и с вздёрнутым носиком, с игривым взглядом зелёных глаз. Отражение улыбнулось и исчезло, всколыхнув в Оксане волну детских воспоминаний, как то незаметно прилетевшей из глубины прошедших лет. Стало немножко грустно, но легко и просторно от утоления жажды и дыхания свежего воздуха, напоенного ароматами разнотравья и лесных цветов. Слегка кружилась голова, захотелось отдохнуть, она прилегла на мягкую траву и только сейчас заметила, что она обнажена, что одеяние, которое было на ней, исчезло... Исчезло, может потому, что она хотела этого…

Блаженная свобода, влившаяся после нескольких глотков из ручья, были эликсиром женского счастья, а вовсе не простой прохладной водицей… И появившееся дыхание тёплого ветерка, как дыхание хитрого Эроса, без разрешения у неё, обнимал и ласкал её тело, прикасаясь к самым сокровенным местам... Его неожиданные порывы, словно поцелуи, обжигали грудь, губы, бёдра, заставляя всё тело страдать тонкой дрожью в ожидании какого-то сказочного чуда. Они пробуждали внутри неё природные силы, словно лишний раз напоминая, что она женщина... Найдя лазейку между ног этот настойчивый тёплый поток бессовестно проникал внутрь тела, периодически пропадая, а затем вновь появляясь, проникал всё глубже и глубже в неё, заставляя двигаться всю её в такт звучащей небесной музыки, наполненной страстью и желанием... Её губы шептали знакомое НЕТ, а голос, вырывающийся стонами, молил ДА!.. Потом произошло долгожданное чудо, прорезав тишину над поляной криком глубокого природного облегчения...

И вдруг всё пропало, растворившись в предрассветной пелене просыпающегося утра. Привстав на постели, она ощупала взглядом свою спальню. Сознание того, что это уже не поляна, что это уже не сон, а её очередное утро, приходило постепенно. Оно напоминало, что необходимо вставать и радоваться утру и каждому дню, и самой жизнью, какой бы жестокой она ни была…

В тот день, Оксана почти ни с кем не разговаривала, ей не хотелось этого... Она ещё долго летала в своих мечтах с запахами разноцветья исчезнувшей поляны...

Ходоки от Невского

Летний сезон был в полном разгаре, и это чувствовалось по возросшему количеству отдыхающих, наполнивших улицы, набережную и, конечно же, городские пляжи, где скопление народа всегда переходило все рамки дозволенного. Количество желающих пополоскать своё тело в море, прозрачность воды которого, особенно у берега, оставляло порой желать лучшего, никем никогда не регулировалось. Но приезжий и местный выходной социум всегда могли находить компромисс в части дележа места под солнцем. А если и возникали конфликты, то ненадолго и без всякого последующего злорадства между обидчиками.

В один из таких дней Валентин Сергеевич решился совершить поход на море. Обычно эти походы происходили не более двух-трёх раз за весь купальный сезон, что очень удивляло его иногородних друзей, частенько приезжающих к нему в гости издалека. Им было невдомёк, как можно жить близ моря и так редко встречаться с ним, и каждый раз у Валентина Сергеевича находились для гостей различные, но убедительные оправдания. В этот раз было всё иначе. Сон, посетивший его в понедельник, приходящий потом каждый день, вплоть до сегодняшней субботы, не давал покоя своей настойчивостью и однообразием. Он разительно отличался от тех сновидений, которые были тактично мягки в своих виртуальных действиях, затрагивая тот или иной эпизод прошедшей жизни, удаляющийся из памяти быстро и без всякого терзающего следа. В этой ночной исповеди подсознания уже не было ни свободного парения с ощущением полёта на высоте, преодоления преград, трудностей для достижения благих целей, ни островов с пиратскими несметными сокровищами, ни любовных историй с обязательным присутствием жгучей и страстной любви восточных красавиц. Эти сны ненавязчиво приоткрывали особо значимые и яркие страницы его прошедшей жизни. В них он присутствовал как гость, как посторонний наблюдатель. Он видел самого себя со стороны, словно в кинокартине, где возможно только сопереживать вместе с киноактёром, но невозможно чем-либо помочь ему…, где события развиваются по велению задумок режиссуры и не дают ни малейшего шанса зрителю что-то исправить… Это была многосерийная ода, написанная по сценарию божественных сил, определивших судьбу Валентина Сергеевича. Это была хроника его жизни, которую нельзя было уже изменить, убавляя или добавляя что-либо.

Вот он четырёхлетний малец в окружении военных людей, сидящих в большом зале, заполненном скорбными речами выступающих с трибуны. Они говорят что-то важное, и некоторые из них даже плачут, никого не стесняясь. А потом все встают и поют отрывки из «Интернационала». Мальцу хочется в туалет, но он терпит, потому как рядом чужие люди, а отец сидит в президиуме. Жаловаться некому, а собрание идет и идёт. Очередной оратор начинает лить скорбные речи, потом, дружно – «Интернационал», под звуки которого под креслом малого образуется лужа, но никто не обращает внимание, нет недовольного шиканья ни ругани. Наказание прозвучит хлёстким ударом по щеке отцовской руки, но уже после траурного вечера по безвременно ушедшему Гению всех времён и Народов.

Вот уже подошло время надевать пионерский галстук, заслужив право носить его хорошей успеваемостью, примерным поведением и умением вовремя выявлять всё негативное в поведении окружающих тебя товарищей. Высокую честь повязать галстуки доверено пожилой подпольщице, заслужившей две правительственные награды за борьбу против фашистской заразы во времена Отечественной войны. Всё происходит торжественно, под музыку и клацанье фотоаппаратов со вспышками. Помпезность этого события впоследствии изгадится известием об этой подпольщице, присвоившей документы своей умершей сестры-близняшки, бывшей настоящей связной между подпольем и партизанским отрядом. И всё во имя сокрытия своих похотливых проделок с немцами во времена их оккупации.

Всплывало иногда во снах и хорошее, праздничное. Новогодняя елка в бумажных самодельных игрушках и разноцветных лентах, с маленькими кусочками ваты на иглах. Игрушки готовились всегда заранее, придавая творческому изготовлению некую таинственность и предвкушение праздника, поэтому из разноцветных листков и заранее собранных конфетных фантиков и обёрток из фольги выходили удивительные зверушки и звездочки. Эта праздничная бумажная мишура, изготовленная вручную, развешенная на небольшой ёлке, смотрелась нарядно и красиво, особенно когда зажигалась ёлочная гирлянда. Новый год всегда считался семейным праздником, поэтому гостей не созывали, да и двадцать квадратных метров жилья, разделённых занавеской на спальню и кухню, не позволили бы это сделать. Но зато праздничный стол с нехитрой снедью и пирогом на нём всегда был доступен для любого пришедшего случайного гостя.

В общем, жили, не жировали, ели кукурузный хлеб по карточкам, работали без устали и умудрялись совершать космические полёты ... Была неподдельная гордость за себя, за родителей и всех людей, объединённых общим званием Страны Советов. Правда, приобретённый страх от сталинской любви никуда не исчез, он, слегка разбавленный хрущёвским матом, немножко ослабел, давая возможность думать и осмысливать, на кой хрен ты появился на белом свете… Солженицынская правда в листках самиздата ещё только пробивалась ростками самосознания в головах многострадального люда с кровоточащей раной от прошедшей войны. Но уже как-то незаметно стали срываться заколоченные доски, открывая вход в душевные обители православных храмов. И люди всё чаще и чаще стали захаживать в надежде найти успокоение измотанным нервам и здоровью, в поисках защиты у Всевышнего и покаянии пред ним. Но государство бдело выбросами муз программ на телеканалы страны, подарками видеозаписей от братьев по социалистическому лагерю и долбёжкой псевдонаучного коммунистического бреда… Институт статс-секретарей от коммунизма, вычеркнувших из сознания людей Царя, вгрызался в Веру, оставляя последнее слово старого девиза - Отечество. Триада сокровенных слов, бережно хранимых предками, была разрушена, исковеркана, но, Слава Богу, не уничтожена до конца! Выскочивший исподтишка беспредел западного демократизма приволок с собой хорошо упакованную в глянцевой обёртке мерзость и реверансы голубизны… Этот западный подарочек аукнулся для нас хамством, новым кровавым переделом и воровством с чисто национальным оттенком… Стираются остатки святости, коверкая сознание юной поросли, уничтожается геном Русского человека. Под влиянием наркоты, алкоголя и собственной глупости мы начинаем напяливать Second handовские портки. Пахнуло приторным запахом вседозволенности, свободой от всех принятых обязательств. История начала своё повторение. Засквозило свободой и борцами с идеологией непременного кровопускания себе подобных, думающих совсем по-другому. Достаточно вспомнить Сену, наполненную кровью под звуки «Марсельезы», или красный семнадцатый, с интернациональным мычанием, впоследствии освободивший от дара жизни половину социума патриархальной России.

А сейчас! Гордо реющий над всей Европой призрак Свободы уже отведал кровушки Югославии, пролетев потом и над Египетскими пирамидами, коснулся Алжира, Ирана и некоторых стран Востока… Кто дальше? Блестящие побрякушки западных ценностей уже приносят плоды в виде лесбиянских выходок прош….ых троек. Идёт перезагрузка моральных остатков совести и чести Руничей. Под прицелом последующая триада – « Во имя Отца, Сына и Святого Духа!..» Господи! Прости и Сохрани! Убереги всех нас! Вразуми Нас спастись от этой липкой, от зловоний свободы… Дай нам Волю, с обязательным исполнением всех Заповедей, чтобы быть неподдельно свободным и чистым душой…

Валентин Сергеевич задумывался над этими вопросами не раз. Нет, он не был правдотерпивцем, но сопереживал, он не мыкался вопросом – что делать, не записывался в отряд правозащитников, прилипших к заокеанскому довольствию. Он умел думать и имел богатый жизненный опыт. А ещё… Он бережно хранил в памяти одно событие, ставшее для него словно амулетом или оберегом, всюду сопровождавшим Сергеевича на его жизненном пути. Событие, сформировавшее впоследствии его отношение к людям, к природе, ко всему окружающему.

Тёплый апрельский вечер проснувшейся весны, белые кудри распустившегося цвета слив с розовым цветом миндаля раскрасили природу маленькой Ялты. Изнежившись под лучами солнца за день, природа под вечер как-то притихла, готовясь ко сну, задышала тонким вечерним ароматом. Наступал канун православного праздника – вечер Великой Пасхи! Многие старушки суетились у электрических духовок, выпекая в жестяных банках из под «сгущёнки» небольшие, пахнущие ванилью куличи. А после выпечки, остывшие, покрывали сверху взбитыми белками с сахарной пудрой и разноцветным пшеном. Затем готовили яички, заранее отваривая их в луковой шелухе, отчего скорлупа приобретала коричневый цвет, другие же цвета наносились простой акварелью. Всё это потом аккуратно размещалось в плетеные корзинки, куда иногда добавлялся шматок сала, «шкалик», конфеты и печенье, клали всё, что хотели осветить. Приближалась «Всенощная», пережить которую хотелось многим, но немногие соглашались на преодоление десятикилометрового расстояния, до единственно действующего городского храма. Все знали о приближении праздника, немногие понимали смысл праздничного Возрождения и уж совсем мало было сочувствующих людей, осознающих всю глубину и значимость этой даты. Они не всегда носили нательные крестики, они бережно хранили их в домашних шкатулках, подальше от посторонних глаз. И всё потому, что эта маленькая искорка, крохотный символ православного прошлого мог в любую минуту стать поводом для обсуждения и укора со стороны большинства товарищей, разрушить карьеру, распять твоё будущее, наконец. Таково было время, покрытое плесенью атеистического мракобесия.

Таков был Никон, одинокий старец, живший неподалёку от общежития в небольшой глиняной хижине на положенную государством пенсию в 35 рублей. В прошлом бывший певчий, служивший в Соборном хоре в Москве. Говорили, что сам Шаляпин рекомендовал его туда, отмечая его природное дарование. Но судьба распорядилась иначе, предоставив ему петь на гулаговских подмостках, в течение 15 лет рвать свой голос маршами и здравицами в честь партийной отчизны в перерывах лагерных будней. Исковеркалась судьба, изменился голос, но не изменилось его отношение к тому, что стояло выше его невзгод. Война позволила списать оставшийся срок, потому как в числе «ссученных» Никон, не задумываясь, взялся за винтовку. Потом было награждение и снятие вины по ходатайству самого Козловского. После Отечественной войны Никон осел в полуразрушенной Ялте. Город отстраивался, везде и всюду была острая нехватка рабочих рук, и тут уж не до песен. Жизнь подсунула ему жену, пробывшую таковой всего два года, после которых бросила старика, потому как понесла от приезжего командировочного, отставного гвардейского старшины, с которым потом и уехала, так и не услышав от мужа упрёка и скандала. Так что можно было сказать, что жены не было, но дети были, приёмные, мальчик и девочка, брат и сестра, потерявшие родителей во время войны, считающиеся сиротами. Самое главное, они были у него, хотя и редко приезжали.

В тот вечер Валентин мог «гонять» до самой ночи. Предоставленный самому себе, он чувствовал свободу и детский азарт. Он мог идти куда захочет и делать, что вздумается, потому как чувствовал отсутствие родительской опеки и окриков. Родители уехали в гости к живущим в городе и раньше утра их можно было не ожидать. Проблемы с общественным транспортом в те времена была большая. А тем временем дворовые пацаны предложили смотаться на море, половить крабов в прибрежных камнях, и он согласился, не боясь получить «нагоняй». Он был в тот момент самостоятельный и взрослый аж до глубокой ночи! Спустившись к морю, преодолев перелесок и пологий склон, иногда подсвечивая путь фонариком, они спустились к морю. Потом, развернув самодельный сачок, приступили к ловле крабов, передвигаясь вдоль каменистого берега. Было тихо и немного зябко, несмотря на тёплые южные потоки, периодически появляющиеся со стороны едва различимого, подсвеченного звёздами горизонта. Эта благодать, пролетая над гладью поверхности спящего моря, ложилась на прибрежную зону, собирая запахи высушенных морских растений, выброшенных морем на берег, затем меняла своё направление и неожиданно исчезала в направлении гор. И опять наступала тишина с единственным звуковым наполнением всплеска воды и осторожного шороха гальки. Ребятня продвигалась всё дальше по берегу, ощупывая большие и скользкие валуны, в надежде отловить зазевавшихся больших крабов. Говорили мало и почти шёпотом, чтобы не спугнуть добычу. На пути ребят появился большой валун, словно тёмный утёс, он закрывал от взора последующую часть прибрежья. Его надо было обойти, что и сделали пацаны, осторожно протискиваясь между грудой больших камней. Они обогнули утёс, и вдруг где-то издали, из глубины простирающейся тёмной полосы берега, послышался негромкий и еле различимый звук пения, рожденного в отблесках полупрозрачного света неведомого источника, спрятанного за грудой больших валунов. Вполне понятное оцепенение, чувство страха у мальчишек, сковавшего их движение, потихоньку стало уходить, уступая место детскому любопытству. Пошептавшись, они решили идти дальше, стараясь быть не замеченными тайной, спрятанной за камни вдали берега. Обогнув пространство гальки, чтобы не выдать своё приближение звуком её шуршания, осторожно продвигаясь, мальчишки вышли к островку суши, где рождались звуки пения и света. В колыхании свечного огня, защищённого от дуновения прохлады и льющегося сквозь стеклянные стенки банки, они увидели фигуру человека, в котором узнали деда Никона. Только теперь он не казался им стариком. Перед ними был исполин с седой бородой, с выпрямившимся телом, красивым голосом и взглядом в сторону Востока. Его природный баритон, дарованный ему богом при рождении, звучал строгостью и покаянием, переливаясь красивыми созвучиями непонятных для мальчишек слов. Они, затаив дыхание, и боясь шелохнуться, внимали его пению, воспринимая впервые услышанное в их жизни диво, ещё совсем не осознанное ими, но как нечто важное и таинственное, без смысла которого нет жизни. Померкли звуки играющихся всплеском ленивых волн. А застывшее море, наполненное отблесками звезд куполообразного неба, приготовилось услышать в мотиве песни что-то сокровенное и радостное. «Христос Воскресе!» апрельская ночь, подхватила песенное продолжение и, вздохнув, призналась откровением «...смертью смерть поправ!» А ночной космос радостно оповестил «Воистину Воскресе!» Наступал новый год надежд и обновление душ православных мирян!

Домой три друга возвращались в полном молчании, потрясённые увиденным и услышанным; детские души наливались светлым видением пути, который им придется прочертить в обществе, и огромным желанием сделать что-то необыкновенно хорошее для своих родителей, друзей, для всех… Именно тот вечер стал для каждого из них неким моральным стержнем, мерилом всех последующих жизненных принципов, идей, мировоззрений. Они не знали и не могли знать, как сложится их судьба, которая уже распорядилась свыше коротким отрезком отведённых лет бытия их на этой земле и светлой памятью для многих людей. Каждый из них в самые тяжелые минуты своей жизни вспоминал тот вечер, врывающийся мгновенно в их сознание разноцветным кадром, принося силы, терпенье и готовность к самопожертвованию во имя… Наверное, такое вспомнилось одному из них, когда прикрывая отход своих бойцов, держа оборону от нашествия моджахедовской нечисти, под занавес кровавого «спектакля», обессиленный от ран, он выдернул чеку гранаты. И эхом взрыва рвануло серые горы, блеснув ослепительной вспышкой смерти и бессмертным криком – «Христос Воскресе! Воистину…» Наверное, и тогда, когда второй из этой дружной троицы «наворачивал» круги над аэродромом, пытаясь помочь выпустить переднюю стойку шасси у своей «лебёдушки», внутри которой лежал урановый апокалипсис. А мужик, до боли сжимающий штурвал, беззвучно двигал губами, прося – «Спаси! и Сохрани!». Небо услышало его молитву, и он благополучно приземлился с приобретённой в те минуты сединой. Его сердце, выдержавшее «перегруз» тогда, надломилось в перестроечное лихолетье, открыв впереди сияющий свет на пути к его ушедшему в прошлое другу.

Валентин Сергеевич ополоснувшись троекратно в тёплой морской благодати, переодевшись, направился домой. На его пути стояла небольшая часовенка, оттеснённая с одной стороны шоссейным подъёмом, а с другой – появившимися недавно двумя полукругами питейного бесстыдства. Она стоит, гордо возвышаясь над своим окружением, необыкновенно ладная и чистая. Она отдаёт благословение каждому проезжающему мимо или отплывающему от морского порта, находящегося вблизи, или простому путнику, проходящему мимо этого дива. Сергеевич, будучи в этом районе, всегда находил время для посещения часовенки. Этот раз не стал исключением. Обойдя часовенку вокруг, поприветствовал её троекратно перекрестьем и присел на маленькую скамеечку, стоящую на краю полоски цветника. Он вздохнул глубоко и понял, отчего эта неделя листала перед ним пожелтевшие страницы его жизни, отчего возникло желание искупаться в море и потом пригласило именно сюда, помолиться … И с последним покаянием вспомнить друзей и чистую ночь из детства… Часовенка притихла, почувствовав порыв солёного ветра, и вздохнула … Она провожала очередного путника в большую и вечную дорогу, провожала на встречу к его друзьям и старцу Никону, который был задержан в ту ночь пограничниками, после чего зоркие гебисты, навешав на его прошлое ярлык шпиона, отправили его до конца жизни отдыхать в палаты к несчастным. На скамейке сидел старик, облокотившись на трость, с открытыми глазами, с застывшей слезой на щеке и улыбкой потухшего взора… И все-таки, «Христос Воскресе!» Воистину говорят!

 

Париж, 2012г

 

Дурачок из "компа"

 «Вначале было слово!»

 

– Здравствуйте!

– Привет!

– Ты кто?

– Человек!

– Понятно, что не слон!

– А имя у человека есть?

– Людмила!

– Ух, ты!

– А меня Толик!

– Очень приятно! Познакомились.

Через минуту Мальчишка написал.

– У тебя есть друзья?

– Да! У меня есть одна, лучшая подруга, с которой мы ходим на фигурное катание.

– А парень у тебя есть?

– А у тебя есть друзья?

– Ты не ответила мне на вопрос.

– Зачем тебе это?

– Просто интересно узнать больше о своём собеседнике…

– Есть!

– Так он твой друг? И ты с ним встречаешься?

– Нет, он недавно переехал в наш дом…

– Я тоже!..

– ???????????

– Получается, ты влюбилась в него, а он ничего не знает…

– Послушай, я тебе это не говорила!

– Ага, значит я прав! Чего боишься признаться ему?..

– Я уже ничего не боюсь! Лучше, я буду страдать и мучиться, но ему в этом не признаюсь никогда, тем более он старше меня на целых три года, поэтому, крутится около своих сверстниц… Он не обращает на меня внимание!..

– Так «отшей » его подруг!

– Как?

– Напишу позже, мать посылает в магазин за хлебом.

– А когда придёшь? Через час?

– Нет, магазин напротив нашего дома, через дорогу. Сквозь витрины даже видно, когда развозят свежий хлеб.

– У нас тоже магазин напротив. Только из моих окон не видны витрины, видна только крыша. Тогда я тоже сбегаю за тортом!

– OK! Встречаемся через тридцать минут!

Анатолий, сделав необходимую закупку, подошёл к кассе и стал в очередь за пожилым мужчиной. Но вспомнив, что забыл купить пакетик перца, отошёл от очереди буквально на секунду. Когда возвратился, впереди его уже стояла школьница в вязанной белой шапочке и спадающими на плечи двумя тёмными «хвостиками».

– Послушай! Малолетка! Чего влезла без очереди? – Выпалил бездумно он.

На что юное создание ответила молчаливым и пронзительным взглядом больших и зелёных глаз. Её красивое, словно у маленькой сказочной принцессы, лицо с ярким выражением недоумения на нём, заставило «хама» вздрогнуть.

Через несколько минут он бежал уже домой, стараясь не опоздать на встречу с незнакомкой. Выждав, пока пройдут две оставшиеся минуты до назначенного времени, начал набирать текст на клавиатуре. Но Людмила его опередила, прислав жёлтую рожицу с недовольной миной в круге.

– Что-то случилось? Обидел ли кто?

– Да! ОН!

– Набить бы ему рыло! – Спасибо! Не стоит, я сама разберусь!

– Мне тоже в магазине встретилась одна из детсада. Но я достойно выстоял! – Достойно?????? После недостойного оскорбления?.. Выглядеть героем!? Да ты ДУРАЧОК!!! Прости!

– Почему?

– Почему? – Почему?

Ученик 11класса давил на кнопки, вычерчивая вопрос, но ответа не было.

Раздосадованный оскорблением, он не мог понять, за что и почему он получил пощёчину. Юная Ассоль исчезла, испарилась, улетела в открытый космос, став неизвестностью и загадкой для Анатолия ещё долгое время…

История только начиналась и, конечно, имела своё продолжение со всеми терзаниями, душевными муками и обжигающими всё тело признаниями…

И это всё непременно будет, но потом!

Аринэль.2012г.

***

Вот Лувр, стеклянный зиккурат со входом.

Ларец прошедших тайн, эпох, людей!

С Великим Рафаэлем и Джокондой.

И с запахом интриг французских Королей!

 

Вот Нотр-Дам с химерами на крыше!

Пристанище библейских Иудей,

Взирающих уныло на Свободу,

С кусочка острова Ситэ!

 

Здесь старт рожденья паризеев!

Корону приобрёл Наполеон.

Страдалец от любви, горбун известный,

Льёт слёзы с Виктором Гюго!

 

Вот опера и зал зеркальный.

Каскад фонтанов и прямых аллей.

Розарий с нежными цветами.

Версальский фейверк празднеств и утех!

 

Французский символ, бородатый Эйфель.

Застывший в споре Эдисон.

Блажен Париж! Красив до боли!

От бога заслуживший поцелуй!

 

Эмоций ворох, всяких удивлений

Во мне нахлынут в эти дни.

Как фото и как память – прописью

Потом вольётся в дневники.

 

И ночью, стоя на балконе,

Над миром разноцветия огней.

Заколет и спросит Сердце

"Радости этой! Хотел?.."

 

Ему-то я честно признаюсь,

Что это красиво. Да!

И тихо шепну потом – «Каюсь"!

Нет лучше Отчего Рая нигде!

 

Запахнусь сигаретным дымом,

Наполню бокал "Вдовой..."

Забери меня, мать Россея!

Скорей забери домой!

 

***

День, запыхавшись, промчался.

Удивился, что на час

сократили,не спросили,

Хочет этого ли он!

 

Солнце медленно вздохнуло,

Алым пурпуром блеснув,

И легло за горизонтом,

Удалившись на покой!

 

Смолкло всё: деревья, птицы

и рожочек пастуха.

Где-то рядышком, в станице

Голос девицы воспрял!

 

И разлившись по округе

Под баянные меха,

Зазвенел он над рекою,

И вознёсся в небеса.

 

Ветра шёпот из дубравы

Обласкает мне лицо.

И поникшие берёзы,

Пожелают мне добро!

 

Свет в окошке замерцает

От лампадки на стене.

В блике явится иконка,

Чтоб покаяться в грехе…

 

Чтобы было всё, как прежде!

Чтоб душа, как тот ручей

Была нежна и терпима

И чиста в любви своей!

 

Чтоб могла в извечной муке

Отвести и уберечь

От Содома и пороков!

От способности чернеть!

 

Чтобы помнила и знала,

Отчий дом и колыбель!

Иногда бы вспоминала

Про забытых матерей!

 

Ночь в осеннем пеньюаре.

Робкий плеск Луны в реке.

Сердце требует покоя!..

Рано встать бы на заре!

 

Комментарии: 2
  • #2

    Незнакомка (Понедельник, 16 Май 2016 20:52)

    Особенно "Дурачок из "компа" :))

  • #1

    Незнакомка (Понедельник, 16 Май 2016 20:39)

    Спасибо за творчество!!!