Александр Бацунов

 

 

 

Бацунов Александр Григорьевич родился на Алтае 3 января 1958 года. До 1994 года служил в Вооруженных силах СССР, после увольнения в запас (по этическим соображениям) работал в народном хозяйстве.

Стихи начал писать с конца 2016 года, пробовал себя в небольших рассказах посвященных людям родного края. В людях ценю дружбу, честность и верность своему слову. 

РАССКАЗЫ

СТРАНИЦЫ   1  .....  2

Печка

    Солнце медленно поднималось, прогревая остывшую за ночь землю. Густо зеленела еще не окрепшая молодая травка, деревья выпустили свои робкие листочки. Звонко пели птицы. С утра на Алтае задавался теплый, весенний день.

В закопченной, прокуренной конторе витали клубы сизого дыма, стоял громкий гомон, временами переходящий в раскатистый хохот. В центре конторы, у стены, располагался широкий стол, а по бокам, оставляя узкий проход, беспорядочно стояли длинные лавки. На засаленных лавках мужики, дымя самосадом, вели оживленный разговор. На улице, звонко судача, сияя лицами, толпилась кучка деревенских баб. Доведенные нуждой все эти люди походили на нищих. Но под изношенной, самотканой одеждой, в их исхудалых телах хранились поистине сильные души. Души не сломленные невзгодами и нищетой, свалившейся камнем на их семьи. В засушливом тридцать втором колхоз «Герой труда», выполнив план по сдаче зерна государству, оставил их без хлеба и фуража. В эту зиму они выжили лишь благодаря той необъяснимой и загадочной наследственности, выручавшей веками их предков в трудные времена. Сам колхоз, потеряв от падежа почти половину скота, едва сохранив семенной фонд, с трудом пережил это страшное время. Но весна творит чудеса: чуть потеплело, и они ожили, забыв про свои трудности. Шутили, радовались, смеялись, ожидая наряда. «Нарядом» веками в народе называли красочную одежду, а по-новому — утреннее распределение на рабочие места. На наряд люди шли охотно, пораньше, чтобы поговорить, пообщаться, высказать свою боль, отвести душу.

    — Иван у тебя табака много? — обратился Степан Дробышев к сидевшему рядом Ивану Левину. — За зиму свой почти весь искурил, последний куст остался, жрать нечего, так одну за одной, теперь хоть лапу соси, – жаловался Степан, аккуратно скручивая на колене свой кисет.

    — Да есть еще, подойдешь вечерком, кустиков пять уделю.

    — С табачком нынче у всех худо, все скурили, — вставил сидевший с ними на одной лавке Сашка Кравцов.

    — Яшке только одному хорошо, — продолжил Сашка посмотрев на бородатого мужика с крупным носом.

    — Почему это мне хорошо? — поинтересовался Яшка.

    — У тебя нос большой, ты им здесь и так накуришься!

Мужики захохотали. На улице громко заржал конь, звонко зазвенела сбруя.

    — Мужики, атас! Начальство приехало, — крикнул Сашка.

Все дружно заплевали окурки, разгоняя руками дым. В их деревне было пять колхозов. И по утрам всех председателей собирали на планерку в сельском Совете. Дверь открылась, и вошел холеный как колобок председатель Иван Шестернин. Поздоровавшись, он прошел к столу, пыхтя, уселся на потертый стул со спинкой. За его спиной на стене красовался портрет вождя с трубкой в руке. Иван, в общем-то, был человек неплохой, общительный и даже добрый. Усевшись поудобней, прищурившись сквозь табачную синеву, он медленно оглядел присутствующих.

    — Мужики, сколько можно говорить, опять накурили, хоть топор вешай! Ну-ка, кто там поближе, открой дверь! Пусть хоть маленько вытянет, аж глаза режет.

    — Мы не курили, здесь уже так было, — ответил за всех Сашка.

    — Кто же тогда тут насмолил? Не дед же Михей за ночь.

    — Что, кроме нас здесь курить больше некому? — усмехнулся Сашка, глядя чуть выше его головы. Мужики заулыбались.

    — Ладно, хватит! — прервал председатель, не понявший остроты. — Давайте теперь серьезные вопросы решать. Ну что, мужики, на полевой стан надо ехать, — деловито постучав кончиком карандаша по обшарпанному столу, продолжил, — печку у поварихи надо подправить, после зимы рассыпалась, видать, крыша бежала, дождями размыло. Кто тут из вас печных дело мастер? — задрав голову, зорко всматриваясь поочередно в лица, спросил Иван.

Сидевшие на наряде мужики притихли в нервном ожидании, втянув головы в воротники.

    — Я печи клал, — вдруг неожиданно разрядил обстановку щуплый Петро Пыжнюк.

Мужики дружно захохотали.

    — Ну что вы как кони ржете, может, он и правда мастер, — строго прервал смех председатель.

    — Да я мастер, печи клал, у себя там, и плотником работал, — подтвердил он.

    Петр был не местный, в Сибирь он приехал с Украины в конце двадцатых. Поселился с семьей в маленькой избушке, на краю деревни. Сразу же вступил в колхоз, и в любое дело он всегда напрашивался первым. В работе был дурак, но всегда старался показать себя и жил с хитринкой. Проверив на деле, деревенские быстро раскусили его.

    — Вот и хорошо, со Степаном поедешь, — распорядился председатель.

    — Я класть не буду! — сразу же возмутился Степан.

    — А тебя еще никто не заставляет! Ну почему ты не можешь как все – получил наряд, поднялся, пошел – всегда пытаешься поспорить, поскандалить, — обрубил его Иван. — Ты подсобником будешь у Петра.

Хоть Степан и доводился Ивану родственником по жене, но мир их почему-то не брал.  

    — Смотрите, чтобы сегодня печка была готова, завтра я баб туда буду отправлять, чтобы там протопили, побелили да порядок навели. Пахать начнем через пару деньков.

 

    Полевой стан находился километрах в семи от села. Впряженная в телегу гнедая лошаденка, истощенная голодной зимой, едва переставляла копыта. Полулежа в телеге, любуясь, Степан всматривался в оживающую природу. Этой дорогой он ездил еще мальцом, с батькой, здесь ему было все близкое и родное. После зимней разлуки его душа пела и радовалась встрече с этим миром. И ему казалось, что этот мир также радуется встрече с ним. По бокам дороги приветливо улыбались своей белизной березовые колки. На сучьях, в ожидании пашни, восторженно хлопая крыльями, громким криком встречали стаи черных грачей. Под лучами солнца над желтеющей стерней легким покрывалом поднимался пар. Звонко и радостно пел жаворонок. «Как тонко устроен этот мир, — удивлялся Степан. — Ведь эти березки поодиночке, вероятней всего, погибли бы. Кто-то же собрал их в одном месте, чтобы они, создавая тень друг другу, смогли выжить в засушливое лето. Не будь этих берез, не было бы гнездовья грачей. А без грачей жуки на полях уничтожили бы все всходы. Ведь кто-то же отладил этот механизм? Не дай нам, Боже, нарушить еще и его», — с грустью подумал он.

 

    Солнышко уже грело во всю, когда они подъехали к старой коновязи у рубленого дома поварской. Раньше это был добротный кулацкий амбар, доставшийся колхозу в наследство. С годами сильный полевой ветер растрепал его камышовую крышу, зиявшую на средине приличной дырой. Неподалеку от стены валялась почерневшая ржавая печная труба. Внутри стояла разрушенная печь.

    — Да-а! — войдя и осмотревшись, нараспев протянул Степан. — Здесь до вечера не управиться.

    — Ничего, управимся, я быстро работаю, к вечеру сделаем, — уверенно успокоил его Петро. — Иди, глины натаскай и воды принеси, а я пока инструмент достану.

Степан взял ведро, подошел к коновязи, выпряг из телеги лошадь и, спутав ее, снял узду.

    — Иди, милая, на лужок, погуляй! — взмахнув уздой, ласково сказал он. Гнедуха благодарно скосила не него свои черные глаза и запрыгала к зеленеющему лугу.

Натаскав глины, принеся воды, принялись за работу.

 

    Изрядно намучившись, измазавшись глиной, после полудня они уложили на кривую, неуклюжую печь тяжелую чугунную плиту. Пыжнюк начал выводить дымоход.

    — Ну вот, а ты боялся, что не успеем, — сказал он, отложив мастерок, отмывая свои руки от глины.

    — Смотри, как бы этой печкой повариху не придавило, — усмехнулся Степан, посмотрев на кособокую печь.

    — Что, кривая? Да это ерунда, я ее глиной выровняю, — с пониманием дела ответил тот и добавил, — если бы не клин да мох, плотник бы давно сдох. Покурим, отдохнем с полчасика, тут работы немного осталось. До темна дома будем.

    — Пойдем на улицу, покурим, что тут на сквозняке сидеть, — предложил Степан.

    — Ну ты если хочешь, иди, я здесь покурю — отказался тот, усаживаясь поудобней на пень для рубки мяса. — Я к сквознякам привыкший.

    Отдохнув немного, они снова принялись за дело. Степан, отступив шага на три от печи, прищурившись, прицелился к потолочному проему. Кладка уходила в сторону.

    — Ты куда дымоход вывел? — спросил он у Петра.

    — На кудыкину гору, — шутливо огрызнулся тот. — К потолку, конечно, не мешай, твое дело кирпичи подавать, — важно заметил он.

    — Ты, мать твою! Голову кверху-то задери да посмотри, труба на полметра с дырой не совпадает! — вспылил Степан.

Тот нехотя поднял голову и прикинул на глаз.

— Да это ерунда, маленько в сторону ушел, до потолка кирпичом выведу, — уверенно заявил он и снова вставил свое, — если бы не клин да мох, плотник бы давно сдох.

До вечера, как и обещал Пыжнюк, печь достигла потолка. Ее труба почти на кирпич не совпадала с потолочным проемом.

   — Да-а, немножко ошибся в расчетах, — задумчиво произнес Пыжнюк и шмыгнул носом. — Смотри-ка, все-таки просквозило. Жаль, что пилу не захватили. Потолок бы подпилили и закончили. Ладно, завтра доделаем. Иди, запрягай коня, а я пока инструмент соберу, да поехали.

   — Вот тебе клин да мох, твою мать! — раздосадованно выругался Степан.

 

  Утром, как обычно, Степан пришел на наряд. Поздоровавшись, поискал глазами Пыжнюка, среди мужиков его не было.

    — Что, мастера потерял? — спросил, улыбаясь Сашка. — Так Маруська его с раннего утра прибегала, сказала, что слег, просквозило. А мы вчера весь день на току зерно вимовали, до сих пор спину разогнуть не могу. Вот, хохол, откуда он прознал. Печку-то сделали?

    — Да какой там! Когда этот рукожопый делал что-нибудь по-человечески. Весь день промучились, а к вечеру он трубу вывел мимо проема, теперь потолок пилить надо.

Слушавшие его мужики дружно захохотали. Под этот хохот дверь открылась, и на пороге появился председатель.

    — О, я вижу сегодня настроение у вас хорошее, боевое, это хорошо! — улыбаясь, поприветствовал он собравшихся. — Печку вчера выложили? — едва усевшись, спросил он. — А где Пыжнюк? Что-то я его не вижу.

    — Жена приходила, сказала, что заболел, — ответили в разнобой мужики.

    — А Степан здесь? — и, найдя его глазами, повторил, — печку выложили?

    — Печку-то выложили, да труба не совпала, потолок пилить надо, — усмехнувшись, ответил Степан.

    — Вот мудак! Рожа хохляцкая! — начал распалятся Иван. — А ты куда смотрел? На жопе, в сторонке сидел, посмеивался! — набросился он на Степана. — Тебе что, трудно было помочь ему? Все вы Дробышевы лодыри, один Демьян у вас только работящий, а вы как звери, чем хуже, тем лучше для вас! Вы что, хотите посевную сорвать!

Мужики разом притихли.

    — А ты на меня ори! — выкрикнул вскочивший озлобленный Степан. — Работящий какой сыскался! Ты же этого придурка сам послал, а теперь на меня все валишь! Тебе бы при старом режиме свиней пасти не доверили, а тебя какой-то дурак людьми руководить поставил!

    — Ладно, хватит! — резко махнув рукой, остановил его побледневший Иван, понимая, что их разговор зашел слишком далеко. — Погорячились, и будет, я сегодня деда Михея туда отправлю, он подправит,— миролюбиво завершил ссору.

 

Дней через десять, ночью, в двери Дробышевых раздался стук. У ограды в темноте громко фыркал конь.

    — Кто там! — зевая, спросил подошедший на стук Степан.

    — Это я, Наталья Чепурнова из сельского Совета, — раздался дрожащий знакомый голос. Степан открыл дверь, на крыльце в руке с фонарем стояла Наталья, а за ее спиной темнели две фигуры в форменных фуражках. Ближний шагнул вперед и, взяв фонарь из рук Натальи, осветив Степану лицо, задал вопрос

    — Дробышев Степан Макарович?

    — Да,— растерянно ответил Степан.

    — Собирайтесь, вы задержаны для доставки на допрос в Рубцовский следственный изолятор. Пять минут на сборы, и чтобы без глупостей, — сурово предупредил он.

     Неделю томился Степан в набитой камере следственного изолятора. Через неделю в полночь по длинному полутемному коридору, два конвоира сопроводили его в просторную комнату. В комнате стоял железный стол и табурет, над столом ярко горел свет. За столом сидел светловолосый мужчина средних лет в военной форме.

    — Присаживайтесь, — сказал он вежливо Степану, указывая на табурет.

    — Свободны! — отдал команду, обращаясь к конвоирам.

Гремя тяжелыми сапогами, охранники вышли.

    — Оперуполномоченный Рубцовского ОГПУ, старший лейтенант Рябов, — представился он. — В ходе допроса вам следует обращаться ко мне «гражданин следователь». Понятно?

    — Понятно, гражданин следователь, — ответил Степан.

    — Фамилия, имя, отчество, — спросил следователь, достав из стола тощую папку.

    — Дробышев, Степан Макарович.

    — Место, дата и год рождения?

    — Алтайский край, село Титовка, двадцать девятого мая, тысяча девятисотого года, — ответил Степан

    — Степан Макарович, вы обвиняетесь по статье сто пятьдесят восьмой, в публичной агитации и дискредитации руководящих кадров, поставленных Советской Властью, — закончив писать, объявил следователь, пристально глядя ему в глаза. — Вы признаете свою вину?

    — Нет, — ответил Степан, спокойно выдержав его взгляд. — Это клевета.

    — Клевета, говоришь, — усмехнулся следователь, доставая из папки мятый тетрадный листок. — Так, что у нас тут написано: «...Дробышев Степан публично, неуважительно высказывался в адрес власти и ее руководящих кадров…», — прочел опер и, взглянув на Степана, произнес — Тебе что, наша власть не нравится?

    — Ну почему же не нравится. Власть и дело наше справедливое, но как во всяком деле дураков всегда хватает.

    — Хм-м, дураков, говоришь, хватает, а ты значит у нас умный?

    — Был бы умный, гражданин следователь, здесь бы не сидел, — усмехнулся Степан.

Помучив его изрядно вопросами, встав из-за стола, Рябов крикнул: — Конвой!

В комнату вошли два дюжих охранника.

    — Постерегите этого молодца, я схожу чайку попью, — распорядился следователь, подмигнув им, и, шумно хлопнув дверью, вышел.

    — Ты что, нас не уважаешь? Задницей к нам сидишь! Ну-ка, повернись лицом, вражина! — вдруг рявкнул Степану надзиратель, стоявший за его спиной.

Но едва тот успел подняться, что бы пересесть, как сильный удар в грудь опрокинул его на пол. В молодости Степан слыл на «кулачках» одним из лучших бойцов. Мгновенно перевернувшись на спину, он успел поймать ногу охранника, нацеленную ему в бок. Перехватив ее, резким ударом ноги подсек его. Верзила с грохотом рухнул на пол. Пытаясь вскочить на ноги, Степан быстро привстал, но второй охранник ударом тяжелого кирзового сапога в грудь свалил его на пол. Жуткая боль пронзила все тело. Следующий удар в правый бок радугой отозвался в его голове, погружая во тьму. Озверевшие охранники пинали его, пока их не остановил влетевший в комнату Рябов.

    — Вы что, скоты! — заорал он. — Вообще ополоумели!

    — Напал, вражина, — докладывал охранник.

    — Ну-ка ты «напал», проверь лучше, жив ли он, — прервал охранника Рябов. — А то сам сядешь вместо него для счета, — пошутил он и добавил. — Хорошо хоть крови нет.

    — Так не впервой! — оскалился конвоир, нагибаясь над неподвижным телом Степана. — Жив, дышит вражина.

    — Несите его в одиночную в камеру, — распорядился Рябов.

 

    Через три дня из изолятора младший брат Демьян привез домой желтого, как воск, Степана. Следователь Рябов снял с него все обвинения и закрыл дело. Сутки Степан лежал в горнице, впадая в беспамятство. Временами, очнувшись, он просил воды у почерневшей Марии. Утром на второй день очнулся и тихо позвал ее

    — Маша!

    — Проснулся? Тебе лучше, Степушка? — ласково улыбнулась подошедшая жена. — Ты ведь сегодня у нас именинник, тридцать три годика тебе, сокол ты мой! — поздравила его жена, нежно чмокнув в валившуюся небритую щеку.

    — Маша, помоги подняться. На улицу хочется.

Поддерживая мужа, Мария вывела его во двор и усадила на лавочку у стены дома. Холодная испарина покрывала побелевшее восковое лицо Степана. А он сидел и затухающим взглядом, улыбаясь, смотрел на цветущий куст черемухи. Под солнечными лучами остатками души Степан ощущал ее красоту и благоухающий запах. Эту черемуху он посадил в год, когда они с женой впервые вошли в этот дом.

    — Маша! — вдруг сказал он жене. — Я бы сейчас молочка парного попил.

    — Степушка, да где же его взять, корова-то в стаде пасется. — Потом взглянув на мужа, легонько хлопнув себя по бокам, ахнула. — Да что же я, дура, говорю! У Марфы корова отелилась, дома стоит. Посиди, подожди, Степа, я сейчас сбегаю, с кружку-то надоит.

    Взяв кружку, она побежала за молоком. Вернувшись, подойдя к нему, она вскрикнула, прикрыв рот ладонью, а в парное молоко закапали ее слезы. Степан сидел неподвижно, немного откинувшись к стенке сруба, в его открытых глазах навсегда застыл цвет черемухи.

Порушенная вера

Богатело, росло село Титовка (Александровка до 1889 года ),и к 1900 году в селе проживало около трех тысяч крестьян. В 1904 году управой села была собрана сходка. Обсуждался вопрос строительства в селе церкви.

«Ну что, мужики и бабы, нужна ли церковь в нашем селе? Давайте сельчане обсудим

вопрос», – спросил, обращаясь к собравшимся у управы сельчанам староста Тихон Гаврилович. Народ загалдел.

«Что там обсуждать, конечно, надо строить! Или мы нехристи какие. Чтобы покреститься или обвенчаться, ездить надо за тридцать верст. Давай Гаврилыч, займись этим делом. А что от нас, так мы всем миром любую работу сделаем».

На общем собрании весной 1904 года было принято решение обратиться в Барнаульскую уездную Епархию с просьбой на строительство христианской православной церкви в селе Титовка. Через полгода было получено разрешение на строительство в селе церкви Покрова Матери Богородицы, по проекту Оренбургского архитектора.… Освятили место в центре села, заложили первый камень. На деньги из общинной казны села заказали отливку колоколов в Колыване, купили кровельное железо и стройматериалы в мануфактории купца Покидова. На сходке села было решено, для заготовки леса под строительство церкви, выделить со двора одну лошадь с упряжью. В строительстве церкви участвовали практически все мужчины села. В марте 1905 года группа мужиков под руководством старого сельского плотника по прозвищу Чалдон, отправилась в бор с отборкой леса для строительства.

«Вот что мужики, дерево клеймить кондовое, в полторы четверти от корня», - распорядился Чалдон.

Отобранные деревья спиливали ручными пилами, крежевали и вывозили конными парами, привязав веревкой к хомутам лошадей. Да, это был труд не из легких, глубокий мартовский снег затруднял работу. Несмотря на все это, лес заготовили вовремя. Заложили каменный фундамент церкви по проекту архитектора и подобию Оренбургской Покровской церкви. Летом дружно застучали топоры, брызгая смолевой сосновой щепой, бригада плотников начала рубить сруб. В кузнях села зазвенели молоты и загудели от их ударов наковальни, сельские кузнецы ковали церковную ограду и церковный крест. Бригадой плотников заправлял Чалодон, искусный мастер плотницких и столярных дел, старшее поколение жителей окрестных сел хорошо помнили его. Не было деревень, где бы не пользовались сделанными его руками кадками, лучшего мастера по их изготовлению в округе не было. К Покровскому празднику впервые ударил церковный колокол Титовской церкви. Народ собрался со всей округи, заворожено слушая пение колоколов и подголосков, разливавшихся с церковных куполов. Рассказывали старые люди, что лучше звона колоколов Титовской церкви не было. Многие приходили из других деревень в нашу церковь специально для того, чтобы послушать пение колоколов, уж очень по-божественному пели подголоски Титовской церкви. Титовский приход к 1915 году насчитывал около шести тысяч прихожан. За годы службы в Титовской церкви Покрова Божией Матери были обвенчаны и крещены несколько десятков тысяч сельских прихожан. В начале мая 1928 года на собрании коммуно-комсомольского актива Сельского Совета было принято решение – о ликвидации и закрытии Титовской церкви. Отца Ивана с матушкой вывезли из села на телеге два милиционера из района. В кельи церкви жил только один дьячок. Из воспоминаний сторожил, живших в то время, комсомольцами села были сняты со стен церкви все иконы и церковная атрибутика, сложены в деревянный ящик. Во втором ящике находились Метрические книги, ящики лежали в храме церкви. Ночью перед отправкой этих ящиков была гроза, и темень, хоть глаза выколи. Утром взошло солнце, тучи развеялись, пришла подвода с милиционерами для вывоза ящиков. Когда они зашли в церковь, то ящиков на месте не оказалось. За ночь ящики таинственным образом исчезли из церкви. Поиски и опросы сельчан результатов не дали. Арестовав дьячка и его жену, милиционеры уехали в район. Позже, решив, что церковная атрибутика и иконы не являются исторической ценностью, дело решили закрыть. Место нахождения этих икон и метрических книг не известно до сих пор. Жила в селе женщина помешанная, в народе ее помнят как Поруша, женщина была добрая, но не в себе, блаженная. В то время она была девочкой и жила с родителями возле церкви. Так вот, якобы она тогда была нормальной, и в ночь исчезновения ящиков из церкви шла с бабушкой домой. Бабушка та ее, аккурат через месяц умерла, онемела она в эту ночь, а вот Поруша умом тронулась. Что уж они там увидели возле церкви, осталось тайной, только Поруша ходила по деревне и все лопала про каких то людей в черном. В конце мая 1928 года ухнул в последний раз церковный колокол, сброшенный местными комсомольцами с купола церкви, ахнув, перекрестились собравшиеся у церкви многочисленные толпы стариков и старух. Перекрестившись, посылали многочисленные проклятия антихристам, поднявшим руку на Бога, разошлись по домам. Позже сняли церковную ограду, срубив зубилом кованые кресты на ее вершинах, установили в районном центре Ново-Егорьевке, огородив районный парк. Купола и пристройки церкви разобрали, и на улице Алтайской собрали сельскую семилетнюю школу №2. Из дома батюшки сделали сельскую больницу, а из кельи дьячка отделение сельской почты. Сам храм переоборудовали под сельский клуб, в дальнейшем в селе был построен новый Дом Культуры, и храм переоборудовали под спортзал. Сейчас это заброшенное здание находится в районе памятника погибшим воинам села Титовки в годы ВОВ. Только церковный сельский колодезь пережил всех. Почти все жители села Титовки пользовались им, так как он был расположен на общей территории недалеко от Дома Культуры. Тяжелая кованая бадья и его высокий журовец долго еще служили народу в том своем первоначальном виде. Вода в этом колодце всегда была чистая и холодная, утоляя ей свою жажду, никто из нас не задумывался, что именно в воде из этого колодца были выкупаны при крещении наши предки, что в крещение именно в этом колодце святили церковную воду.

В дальнейшем тяжелой и трагической оказалась для наших сельчан утрата Метрических книг Титовской церкви. Параллельно с Титовской церковью записи о рождении ребенка стали вести сельским советом только приблизительно с 1927 года, да и то не все жители села Титовки регистрировали своих младенцев в Сельском Совете, а продолжали по старинке вести регистрацию и крещение в сельском храме. В годы Великой Отечественной Войны требовалось для фронта большое количество солдат. Разнарядки приходили в районный военкомат с указанием количества призывников. К 1943 году в селах района практически призывать на фронт было некого. По этой причине военкоматы занимались припиской возраста призывникам. Отсутствие метрических книг с записями даты рождения давали им возможность приписывать призывникам год, а иногда и два. Многие наши земляки погибли на фронте, так и не дожив до своих восемнадцати лет.

Брат на брата

Написано мною по воспоминаниям моей бабушки Ковалевой (Зоткиной) Феклы Алексеевны, Красова Тимофея, участника тех событий, а также правнучки партизана Жданова, Устенко (Кириченко) Надежды.

 

В ноябре 1918 года в Омске была свергнута Советская власть, и власть захватили ставленники англичан, адмирал Колчак и его сторонники. Формировалась белая армия, началась мобилизация крестьян Алтая в колчаковскую армию. Обязательной мобилизации подлежали офицеры и унтер офицеры царской армии. В селе Титовка советская власть была установлена в марте 1918 года. Первым председателем сельского совета был избран Зоткин Яков Алексеевич. В мае 1919 года советская власть в селе Титовка была свергнута, Яков Зоткин и около десятка мужиков из села ушли в лес. Отрыли несколько землянок, организовали партизанский отряд, командиром стал Зоткин. Ныне это место в бору называется Красный столб. Отряд не имел оружия. Несколько винтовок привезли с собой фронтовики, да и к тем почти не было патронов.

С целью расширения отряда Яков Зоткин со сторонниками провел в Титовке собрание, на котором в партизанский отряд записалось около сорока человек из села. Было решено: командование отрядом и партизаны, имеющие оружие, будут расположены в бору в партизанском лагере, партизаны, не имеющие оружия, жить в селе и ждать сигнала общего сбора. Через два дня после собрания, по доносу, ранним утром, в село залетел небольшой конный карательный отряд поручика Зырянова. Зырянов и фельдфебель с двумя карателями подлетел к дому Зоткина. В доме были отец с матерью, сестра Фекла и его перепуганная жена с годовалой дочерью Маришкой.

— Где он?! — Заревел Зырянов. — Где вы его прячете? Обыскать все, перевернуть весь двор.

Солдаты выскочили во двор, бросились к пригону скота и к бане. Обыскав весь двор и огород, вернулись в дом.

— Нету его нигде, ваше благородие, ушел скотина, — доложил фельдфебель.

— Обыскать весь дом.

От шума проснулся и заплакал ребенок в люльке.

— Заткни ей глотку! — рыкнул Зырянов.

Перепуганная онемевшая жена стояла у стены и смотрела на него полными ужаса глазами. Ребенок, надрываясь, кричал в люльке.

— Заткни ей глотку, я сказал! — взбешенный поручик вскочил со стула и шагнул к люльке.

Оторвавшись от стены, мать кинулась к кричавшей Маришке. Зырянов ударил ее кулаком в лицо, развернувшись, со злостью пнул под низ люльки. Ребенок вылетел из люльки, падая, ударился плечиком о край лавки и затих.

Фекла с криками бросилась к племяннице. Маришка была без сознания, у ребенка было сломано плечико.

— Ты что творишь, ирод! — бросился на поручика отец Якова, Алексей. Стоявший сбоку фельдфебель ударил его прикладом в голову. Алексей упал на пол, набросившийся на него Зырянов стал с яростью избивать ногами.

— Тащите эту скотину в управу, с собой заберем в Камень. И выгоняйте всех на площадь, по всем дворам пройдите, скажите, кто не придет, силой притащим, я сам лично запорю до смерти.

К полудню солдаты согнали всех жителей на церковную площадь села. Сельчане стояли, молча опустив головы, слух о зверствах в доме Зоткиных быстро облетел село. Зырянов приказал притащить лавку и поставить посреди площади. Выстроенные вдоль лавки в ряд двенадцать карателей стояли, приставив винтовки к ноге.

Зырянов — Сейчас староста села будет называть фамилии, названным выйти из народа и встать у лавки.

Староста зачитал список, вышло человек сорок, большинство было фронтовиков, одетых в гимнастерки русской армии, на груди висели Георгиевские кресты за храбрость. Названных выстроили в две шеренги.

— Что же вы, братцы, Россию продаете! Забыли про Веру и Отечество! Бунтовать вздумали, скоты! Я вижу, что среди вас есть Георгиевские кавалеры, что же вы делаете! Из уважения к традициям русской армии Георгиевским кавалерам выйти из строя. Вы свободны. А вас, скотов, следовало бы расстрелять, но на первый раз по двадцать пять шомполов каждому. Приступить к экзекуции!

Солдаты схватили первого в ряду сельчанина, сорвали с него рубаху, уложили на лавку, в воздухе раздался свист шомполов и крики наказуемого. Закончив наказание первому, каратели выхватили из шеренги следующего. В это время народ, собранный на площади, стал расступаться, пропуская шедшего к поручику попа Титовской уездной церкви, отца Ивана. Отец Иван гостил у приятеля из соседней церкви, узнав о случившемся в селе, сразу же погнал свой тарантас в Титовку, едва не загнав коня. Его взмыленный конь стоял привязанный к коновязи у церковного колодца.

— По какому случаю собрано сие мероприятие? — строго спросил отец Иван, обращаясь к поручику.

Зырянов, выкатив глаза, со злостью выдавил.

— Бунтовать вздумали скоты, ваше преосвященство, банду в селе из ваших прихожан создали, батюшка. Вот полюбуйтесь на список бунтарей. Зырянов протянул отцу Ивану список сельчан, составленный старостой.

— Кто писал сие, кто составил сию пасквиль на сельчан? Господин поручик, в моем приходе нет бунтарей, есть верующие дети Христовы. Немедленно прекратите экзекуцию, именем отца нашего я вам запрещаю. — Повернулся лицом к куполам Титовской уездной Богородской церкви, трижды перекрестился. — Да простит нас Господь за дела наши грешные.

Зырянов побледнел от злости, лицо его начал дергать нервный тик.

— Позвольте, ваше преосвященство, но это же бунтари, вероотступники, мой долг перед Отечеством строго наказывать христопродавцев!

— Ваш долг, поручик, всегда оставаться христианином, а чему нас учит господь — быть милосердным.

— Расходитесь по домам, занимайтесь трудами своими праведными, сие мероприятие я закрываю! — обратился отец Иван к своим прихожанам, жителям села Титовка. Народ стал расходиться, площадь быстро опустела. Не обращая внимания на поручика, отец Иван медленно пошел через площадь к кованым дверям церковной ограды. Зырянов приказал солдатам собрать в управу всех офицеров, унтер офицеров и Георгиевских кавалеров и со старостой пошел в управу. Часа через два солдаты привели двух унтеров, не успевших спрятаться или сбежать из села.

— Это все?! — нервно закричал Зырянов. — Проворонили, дали сбежать из села под шумок, а где прапорщик Бацунов?

— Утром был, ваше благородь, сейчас жена говорит, что уехал в Камень.

— Сбежал значит тоже, подлец, поймаю — повешу, мужиком был, мужиком и остался, скотина.

К вечеру, захватив с собой арестованного Зоткина Алексея и двух мобилизованных унтеров, отряд Зырянова пошел на Мельниково.

После неудачи с мобилизацией в мае, белые провели еще несколько попыток мобилизовать крестьян. Тех, кто был против или прятался от призыва, наказывали шомполами. На сей раз Зырянов, наученный опытом, не проводил публичных экзекуций, а порол крестьян в их собственных дворах. Правда многим удавалось сбежать и спрятаться у родственников еще до отправки. Скрываясь от мобилизации, в отряд стали приходить мужики, их уже собралось около пятидесяти. Некоторые, переночевав пару дней, уходили к родственникам или на заимки. В лагере было отрыто три землянки, стояло около десятка шалашей из нарубленных сучков берез вместе с листвой, от которых по лагерю стоял дух березовых веников. В шалашах прятались мужики от вездесущего гнуса и комаров, роем летающих вокруг. Утром в лагерь пришли Митрофан Бацунов, с ним Красов Тимофей и Федор Устенко. Увидев Митрофана с шашкой, Тимофея с вилами и Федора с дробовиком,

— Какие люди к нам приходят, братцы! Вы только посмотрите! — съязвил Антон Ильченко, местный весельчак и балагур. — Проходите, садитесь ваше благородие, и вы, товарищи, садитесь, будьте как дома. Неужто и вас беляки шомполами угостили, или вы на сенокос пришли? Ты бы еще с собой грабли захватил, чтобы было удобней порубанных и пострелянных вами карателей согребать в кучи.

Мужики захохотали.

— Ты что зубы скалишь, или хочешь, чтобы тебе твоя Марфа хлеб жевала. Где Яшка?

— Вон, в крайней землянке. Видали, как их благородие взъерепенился, пошутить над ним даже нельзя.

Митрофан вошел в землянку, в землянке сидели Зоткин Яков, Егор Жданов бывший унтер офицер, награжденный двумя Георгиями за храбрость и еще трое местных парней.

— Здорово живете.

— Здорово, Митроха, что, тебя тоже беляки прижимают? — спросил Егор, протягивая руку.

— А кого нынче не зажимают, будь оно неладно. Вы бы хоть караул выставили, а то расположились как на складчине. Беляки сказывали, в Солоновке стоят, налетят за две минуты, всех вырубят.

— Ладно, выставим, ты к нам в отряд или пересидеть мобилизацию? — спросил Яков.

— Денька два у вас побуду, а там видно будет.

— Что, думаешь в село вернуться, там тебя белые быстро мобилизуют, откажешься - расстреляют, давай лучше к нам в отряд, — напирал Яков. — Что, ты хочешь отсидеться, открутиться, не выйдет, сейчас время не то! Когда надумаешь уходить, оружие сдашь мне, тебе оно ни к чему, ты же воевать не собираешься, зачем тебе тогда наган и шашка.

— Ты мне его не выдавал, чтобы я тебе его сдавал. Ни к белым, тем боле к вам я не пойду служить, хватит с меня, навоевался уже, теперь твоя очередь. Я сам по себе жить хочу, с женой, с ребятишками. И ты меня тут не агитируй, бесполезно, — выпалил со злость Митрофан, вытирая пот со лба. — Духотища тут у вас как в могиле.

— Ну что ты привязался к человеку, пойдем, Митроха, на воздух, покурим, — сказал вставший с лавки Егор, похлопывая Митрофана по плечу.

Вышли с землянки, присели на сутунок бревна.

— Может, и правда тебе лучше к нам, — сказал Егор, протягивая кисет Митрофану. — Четыре Георгия у тебя, школу прапорщиков закончил, полуротой на фронте командовал, помог бы мужикам, а? Не хочешь? Ну смотри, вольному воля. — Егор выдохнул из рта сизый клубок самосадного дыма, разгоняя комаров. — Только этим и спасаемся от комарья, кругом болота, зажрали, сволочи. — Ну ладно, располагайся, надумаешь, подходи, я сейчас у Якова вроде заместителя.

Переночевав двое суток, Митрофан, Солощенко Владимир и еще четверо деревенских мужиков ушли на Ивановскую заимку.

В субботу к полудню Егор и с ним человек десять засобирались в село.

— Вы что, в Титовку идете? — спросил Зоткин. — Почему не спрашиваете разрешения?

— Ладно тебе, в бане попаримся, комары и вши зажрали, все тело зудит, спасу нету, да и жрать уже нечего, еды прихватим. К вечеру вернемся, не волнуйся, — ответил Егор, подвешивая на ремень бомбу, которую он прихватил с собой вместе с винтовкой с германской. — Пошли мы.

И закинув ремень винтовки за плечо, повел партизан в село. Дошли до опушки, с опушки леса виднелись крайние избы села.

— Что, мужики, поутру, как рассветет, все чтобы здесь были, все вместе вернемся в отряд, да жратвы не забудьте прихватить, самогону, если есть, раны лечить.

Усмехнулся Егор.

— Ты же Яшке сказал, что мы к вечеру вернемся.

— Обойдется, без нас не соскучится, я свою жену уже два месяца не видел, да и ребятишек. Если кто хочет, то я не держу, может сейчас назад возвращаться. Да нет в селе белых, и в Токарево их нет, помоемся в бане, а утром, как договорились, вернемся в отряд. По домам?

— По домам! — выпалили партизаны и разошлись.

Напарившись в бане, переодев чистое белье, спал Егор с женой как убитый. Едва забрезжил рассвет, как в селе залаяли собаки.

— Егор, Егор, вставай быстрей! Слушай, как собаки лают, чужие в деревне. Вставай Егор быстрее, белые, наверно, — толкала мужа жена.

Егор вскочил с постели, быстро оделся, схватил винтовку, сунул бомбу в карман и выскочил в огород в направлении леса. Где-то недалеко ухнул дробовик, резко щелкнули винтовочные выстрелы, по селу разносился топот лошадиных копыт и крики.

«Попали, донесла какая-то сволочь. Покидовский работничек, не иначе. Зря я его не убил, суку, когда он на Яшкину семью и мужиков донес», — подумал Егор, выскакивая на переулок, ведущий к лесу, на ходу щелкнув затвором. До леса оставалось не более двухсот метров, когда он услышал стук копыт. Обернувшись на бегу, увидел пятерых верховых карателей с шашками, преследовавших его. Вскинул винтовку, выстрелил с разворота, продолжая бежать. Выстрелил еще, один из колчаковцев вылетел из седла, сбитый пулей Егора. Пробежав метров тридцать, повернулся и дважды выстрелил навскидку. Пуля поразила коня первого карателя, тот кубарем улетел в огороды, кони шарахнулись и остановились, дав ему возможность немного уйти дальше от погони. Повернулся, выстрелил, и еще один вылетел из седла. Кончились патроны. Отбросив бесполезную винтовку в сторону, Егор бросился к лесу.

Вот он лес, до него не больше тридцати метров, но преследователи уже за спиной. Выхватил из кармана бомбу, выдернул чеку, кинул ее под копыта коней карателей. Не дожидаясь взрыва, бросился к опушке. Взрыва не последовало, бомба не разорвалась, преследовавший его колчаковец на полном скаку рубанул шашкой. Потом, привязав веревку к седлу и за ногу его, убитого, поволокли к церковной площади. Туда уже стащили еще четверых убитых и порубленных партизан, захваченных врасплох. Остальным удалось уйти и скрыться в лесу. Сельчане и рыдающие жены, и родственники убитых стекались к площади.

— Все, господин поручик, несколько бандитов успели сбежать.

— Арестуйте их отцов, пусть посидят в каменской каталажке, чтобы папаше смутьяна Зоткина не скучалось, а я пока схожу нашего батюшку Ивана обрадую, — сказал Зырянов и пошел к церковной калитке.

Поручик вошел в дом отца Ивана, снял фуражку, трижды перекрестившись, произнес

— Утро доброе, батюшка.

— Не кощунствуйте, поручик, Не христово дело вы этим утром вершили. Отдайте хоть тела убиенных их родственникам, не кощунствуйте.

— А мне их тела, батюшка, не нужны, мы уедем, пусть забирают. А пока пусть полежат, урок будет тем, кто на власть руку поднимает. У меня к вам просьба будет, у нас трое убитых, нам бы их похоронить, пусть дьяк укажет место на церковной территории, где им могилу выкопать.

Похоронив на восточной части церковного двора своих убитых солдат, забрав с собой пять арестованных сельчан, Зырянов увел свой отряд из села. Убитых партизан, отпев у церкви, похоронили на старом кладбище….

Диверсанты

Ночью в тылу фашистов, завязав бой и разгромив небольшую немецкую тыловую базу, забрав своих убитых и раненых, группа капитана Ивушкина отошла в лес. В условленном месте передав раненых и убитых саночникам, сделав небольшую перекличку, лыжники диверсанты, измотанные постоянными ночными рейдами, возвращались домой. Григорий шел замыкающим, медленно двигая лыжи, уставшими и опухшими от длинных рейдов ногами. Навалившаяся дремота склеила веки и погрузила в сон. Очнулся, когда лыжи стали проваливаться в глубокий снег 

«Сбился с лыжни, — подумал первое, что пришло в голову, скинул с себя дремоту, огляделся, вокруг не было никого, группа ушла вперед.

— Отстал от своих, далеко ли, шут его знает, сколько я проспал». Зевнул, и, поправив автомат, встал на лыжню, прибавил ходу, кинулся догонять группу. Страха не было, он хорошо знал маршрут и проходы к своим позициям, самое главное бы, не наткнутся на немцев или финнов. Финны хуже, звери, встреча с ними означала мучительную смерть.

Вот так же наши ребята, Серега Осипов и Ванька Ребров, в метель отстали от группы, долго плутали и вышли на финнов. Гришка передернул плечами, по телу прошел озноб от нахлынувших воспоминаний. Их нашли подвешенными за ноги к сучкам березы, вернее, нашли раздетые окровавленные тела, разделанные ножами, как разделывают кабанов. Кожа была снята со спины лентами, выколоты глаза, отрезаны уши, перерезаны глотки, и записка, примерзшая с кровью на ободранной спине «Так будет с каждым из вас, волки».

С финнами он знаком еще с финской, когда их батальон 756 стрелкового полка наступал на Карельском перешейке, знал их повадки и даже раз попал под огонь кукушки. Ему тогда повезло, а вот тем, кто остался лежать в снегу, не очень. Почти полвзвода тогда потеряли они на лесной поляне, в рыхлом Карельском снегу. Огонь вела финка, кукушка, с площадки, подвешенной к густым сучьям дерева в ельнике, окружающего большую поляну. Хладнокровно дождавшись, когда их взвод выйдет на середину поляны, она открыла огонь. Укрыться было негде, снег, да камыш. Положив взвод в снег на открытой поляне, расстреливала всех, кто пытался хоть чуть-чуть поднять голову и разглядеть, откуда ведется огонь. Стреляла хорошо, на выстрелы, в общем, больше чем полвзвода положила, пока ее не обошли краем поляны. У нее закончились патроны, даже когда полезли, чтобы сбросить ее с дерева, она отчаянно сопротивлялась, ударом приклада разбила голову бойцу, кое-как скинули ее тогда вместе с досками. Разъяренные бойцы пытались убить ее на месте, командиры не дали.

Да, опыта Грише не занимать. Финская, Бессарабия, и вот он уже снова здесь с первых дней войны, с августа, в боях, прямо с колес вагонов. Под Лоухами сцепился их второй батальон с отборными передовыми частями дивизии СС Норд. Поубавилось у фрицев сразу прыти, в 88 Архангельской собрали тоже не пальцем деланных, большинство ребят уже нанюхались пороху. Сходу под бомбежкой пошли в бой, фрицы уже находились в пяти километрах от станции, отбросили их и погнали назад. Гнали почти сорок верст, потом приказ — занять оборону на высотах. Тяжелые были бои, особенно в конце ноября, когда их батальон 426 стрелкового полка оказался в окружении. Командование полка сбежало, бросив два батальона на растерзание. Но хорошо — нашелся смелый человек, не побоялся возглавить оборону, земляк Григория с Сибири, одним эшелоном ехали, командир второго батальона старший лейтенант Строкин. Десять суток под обстрелом, бомбежками и постоянными атаками держались два батальона. Без продовольствия и медикаментов и почти без боеприпасов дрались отчаянно, нанеся противнику значительные потери. Рукопашная не раз выручала, подпускали их поближе и с окопов лопатами, ножами месили. Отбили атаку и снова в окопы, немчура минами в злости начинает закидывать. Немцы в тех боях потеряли только убитыми до трех с половиной тысяч солдат. Особо окруженных донимал голод, но голь на выдумки хитра, питались парной кониной, коней убитых кучи валялись. Нарубив конины, заматывали ее в клочок портянки, где почище, в ямку наложив, землей засыпав, разводили сверху костер, через час готово. Гришку тогда ранило осколком в правое предплечье, в тех боях на десятые сутки окружения получили приказ выходить. Почти все полегли на высотах, человек пятьдесят проскочили мелкими группами. Вышел он через болота с небольшой группой. Местный карел вывел, дай ему бог здоровья, какое только оно здоровье-то на войне, день прожил и рад. Потом госпиталь в Сегеже и снова в дивизию. Теперь Гриша автоматчик лыжной разведывательной диверсионной роты 88 стрелковой дивизии, не раз ходил он в тыл к немцам и финнам, опытный диверсант.

Григорий шел, налегая на лыжню, горячий пот пропитал его ватный бушлат, но он не сбавлял ходу, его подталкивало стремление быстрее догнать свою группу. Он шел, а вокруг тихо шумел лес, будто не было ни какой войны, зеленые лапы сосен напоминали ему родные места. Родился и вырос Григорий на Алтае, он хорошо знал лес, любил и любовался его красотой. Мальчишкой он бегал с друзьями по сограм, собирал ягоду, грибы, не боясь заблудится, научился легко находить в лесу дорогу домой по приметам и тонкостям, которые знали все деревенские мальчишки и делились ими. В десять лет соседский дед Иван первый раз взял его на охоту, уток в лесу на болоте пострелять. Дед уже старый был, сам плохо видел, но охотник был заядлый. Ружье у деда старое, капсюльное, шомполовка, через ствол заряжалась, капсюль вставишь и пали. Дед Иван заряжал ружье, подавал Гришке и, шепелявя, говорил: «Гришка, сышь, ты к камышику, к камышику подползай, сышь, тихонько раздвинь его, ствол один высунь, прицелься и пали. Да лушье целься, а то без приварка к похлебке останемся».

Хорошо научился стрелять Гриша, до семи уток за выстрел добывал на плесах болот, те густо сидели, аж черно от них на воде было.

Дед нахваливал его: «Ну и глаз у тебя, Грышка, сышь, в наверно Кирилу пошел, своего прадеда, помню его, мальцом я был, а помню. В Ляксандровку, сышь, он объявился, сразу опосля каторги, в году шесят четвертом, сошелся с Пелагеей. Офицером, дворяном, говаривали, был, за что уж его так, сышь, к нам, не сказывал. Бывало, на охоту пойдет, так до тридцати утей набивал», — шепелявил дед.

Позже, в армии обратили внимание на его меткую стрельбу и умение рукопашного боя. Сначала его, малограмотного, определили в батарею ездовым. Рослого, плотного телосложения, физически сильного, с детства дравшегося в деревне на кулачках, его быстро отметили на занятиях по рукопашному бою. Через год он был награжден нагрудным знаком Ворошиловского стрелка и переведен в стрелковую роту. Потом их полк эшелоном через всю страну перебросили в Белоруссию, а в конце ноября тридцать девятого года их сто пятидесятая дивизия была направлена на Карельский перешеек…

Краем глаза Гришка уловил, как между кустов, в метрах ста, на небольшой поляне мелькали халаты, шли на лыжах. Быстро снял лыжи, встав за сосну, снял автомат и насторожился. В этой лесной тиши он отчетливо услышал чужую речь.

«Немцы! — как током прошило сознание, быстро залег за ствол изогнутой березы, с обеих сторон по бокам его прикрывал кустарник, росший по краям поляны. — Лишь бы не заметили, может, пройдут мимо», — теплилась в сознании надежда. Немцы остановились (их было девять, скорее, поисковая группа), огляделись, поняли, что один. Повернувшись в его сторону, что-то выкрикивая, стали расходится.

«Окружить хотят, значит, будут пытаться взять живым, посмотрим, что из этого у них выйдет. Два полных диска к ППШа, набитые после ночного боя, на привале, и граната, живого и так просто они меня не возьмут», — подумал Григорий и, прицелившись в первого, дал короткую очередь. Немец подломился и медленно ткнулся носом в снег.

«Один готов», — мелькнуло в его голове. Остальные быстро залегли и открыли огонь. Пули защелкали выше, засыпая его сосновой корой и иголками, с треском ломая ветки.

«Значит, все-таки живьем настроились взять, ну эта песня у них будет долгой, постараюсь удержать их на виду, не дам им добраться до кустов, а то обойдут с боков и хана. Благо снег рыхлый, по нему далеко не уползут, а в рост сунутся, я их сразу положу».

Зашевелились гады, раздвигая снег, немцы, ведя огонь, стали подбираться ближе. Прицелившись, он резанул очередью по ближнему, который полз, высовывая из-под снега свою голову, накрытую белым, сливающимся со снегом капюшоном, пули, вздымая снег, впились в чужое тело. Немец затих. Продолжая стрелять, резко перекатился под комель толстой сосны, стоящей недалеко от него. Перегнувшись и высунув ствол автомата, не обращая внимания на снег, который набился под ватную куртку и холодом жег ему шею и спину, он выпустил еще две короткие очереди и спрятался за сосну. Он видел, что пули его, оставляя за собой длинные полосы на снегу, прошли намного выше немцев, окопавшихся в снегу.

«Опять припасы испортил, Гришка, бес тебя побери», — вспомнил он слова деда Ивана, ругавшего его за промах,… — да дед, сейчас не я, а за мной охотятся» — и горько усмехнулся. Фрицы открыли бешеный огонь из автоматов. Пули со свистом, смачно щелкая, впивались в ствол сосны, ссекая ветки кустарника. Двое немцев вскочили и, утопая в глубоком снегу, бросились к ближним кустам, пытаясь зайти с флангов. Григорий высунул ствол автомата, подавшись корпусом вправо от ствола сосны, навскидку, не целясь, нажал на спусковой крючок и выпустил очередь по одному из бежавших. Он не видел, как пуля, выпущенная из его автомата, попала в голову немцу, окрашивая брызгами крови Карельский снег, эту долю секунды он стремительно перекатился на левую сторону сосны, хладнокровно нажал на спуск, и пули изрешетили второго, автомат умолк, кончились патроны в диске. Закатившись за ствол сосны, Гриша сменил диск, зачерпнув огромной ладонью горсть снега, вытирая, остудил горевшее лицо. Немцы не стреляли, громко переговаривались, зарывшись глубже в снег.

«Вот и свела нас судьба на одной тропинке, теперь миром разойтись не сможем, им нельзя, и меня они не отпустят».

Группа капитана Ивушкина остановилась на привал, бойцы устало падали на снег.

— Не расслабляться! Сержантам проверить людей.

После небольшой переклички к Ивушкину подошел старший сержант Решетов.

— Товарищ капитан, нет одного.

— Как нет?! Куда делся? Ты понимаешь, Решетов, что это значит? Это значит, что нам обоим хана, если он ушел к немцам. Трибунал светит. Кого нет?!

— Красноармейца Батина, товарищ капитан! Он шел замыкающим в группе, опытный, не раз уже ходил в тыл, отстал, наверное, может, с лыжами что-то. — С лыжами, с лыжами! Будут тебе лыжи, когда нас в особый отдел потянут. А что если он на немцев наткнулся, и они его в плен взяли, он все проходы наши знает, а это, знаешь, что сейчас их надо менять, еще хуже, если он сам к ним ушел. Пойдем через проход, а нас там засада будет ждать.

— Не должен он к немцам уйти, товарищ капитан, земляк он мой, я его хорошо знаю, вместе с первых дней войны, надежный парень, может, догонит, подождем немного, а, товарищ капитан? — сказал Решетов, нервно напрягшись и виновато глядя прямо в глаза Ивушкину.

— Не больше чем полчаса, иначе, если не немцы, так нас свои перестреляют на выходе.

Вдруг где-то недалеко, в километре, не больше, раздалась автоматная очередь из ППШа, нарушая лесную тишину, застрочили в ответ сразу несколько немецких автоматов. Решетов вздрогнул, так неожиданно и быстро наступила развязка этого нервного напряжения.

— Это он, товарищ капитан! На немцев, наверное, напоролся, помочь бы ему, а?

— Решетов! Бери отделение и бегом к месту боя! Сразу в бой не вступай, осмотрись, если фрицев много, сам знаешь, что нужно сделать, и сразу же уходите! Снайпера захватите! Быстрей! — кричал капитан Ивушкин сквозь зубы.

Гремя палками, спотыкаясь, группа из пяти бойцов, возглавляемая старшим сержантом Решетовым, мелькая белыми маскхалатами, скрылась за зелеными лапами елей и сосен. А где-то недалеко шел бой, наполняя лес трескотней автоматных очередей, потом раз за разом ухнули сразу три гранатных разрыва.

Вот уже больше получаса Григорий отбивался в одиночку от наседавшей на него небольшой группы немецкой разведки. Немцы сменили тактику, разом кидали несколько гранат, и хоть их осколки не могли причинить ему, укрывшемуся за сосной никакого вреда, но от их взрывов снежная буза закрывала ему видимость. И Григорий хлестал очередями в эту белую пелену, не давая им за этой завесой подойти к ближним кустам у полянки и окружить его. Немцы уже находились в трех десятках метров от него, двое вели огонь с правого фланга, двое с левого, в десяти шагах от кустов. Один остался лежать в снегу на поляне, видимо, раненый, он что-то громко кричал, издавая стоны.

«Ну вот и все, еще десяток минут, они обойдут меня с обеих сторон и хана. Но живого они меня все равно не возьмут. В диске осталось не более двух-трех патронов, подпущу ближе, и вместе с ними». Григорий достал лимонку, которую он выменял у старшины за две наркомовские нормы, слегка разогнул усики кольца и положил ее рядом. Он в уме прочел молитву, которой его научила бабушка, Потом зажал в правой руке гранату, просунул в кольцо большой палец, левой взял автомат. Нет, страха смерти не было, а лишь его томило ожидание, ожидание чего-то неизвестного. Он ждал, как ждет волк перед последней битвой, знающий, что это его последняя битва. Вдруг недалеко справа резко щелкнул винтовочный выстрел, он четко определил, не автоматный одиночный, а именно винтовочный. И сразу же вслед за ним слева и справа у кустов раздались автоматные очереди из ППШа, несколько раз огрызнулся шмайсер, и стрельба стихла. Кто то кричал, матерясь на родном языке, шел к нему, пробираясь через ветки кустарника. Гришка не сразу сообразил, что это бойцы из его группы пришли ему на помощь.

— Кум! Ты где тут?! Живой. твою мать, не ранен!? — кричал подбежавший Федор Кретов.

За ним, не торопясь, шел коренастый снайпер сибиряк Сашка Иванов.

— Ты что это? Дай-ка руку суда, — сказал Федор, увидевший что Гриша пытается дрожащей рукой загнуть усики кольца, держащего чеку. — Все, кум, отпускай, зажал я чеку.

Гришка разжал руку, граната упала в снег, Федор поднял и протянул ее Григорию.

— На, Гриша, положь в карман, еще пригодится.

— Живой, чалдон! Бок в крови, что, ранен? — спросил подбежавший с остальными Решетов, поправляя на шее ремень автомата.

— Нет, по боку склизнуло, шкуру, наверное, покарябало, боли нет.

— Ты что отстал, лыжи, что ли, сломались?

— Да нет, в дрему шибануло, не заметил, как уснул. Проснулся, а вас уже не было, ушли, кинулся догонять, а тут эти. Еще маленько опоздали, и мне хана, пустой автомат, все расстрелял, граната одна осталась.

— Хорошо они тебя тут покатали, — разглядывая место боя, густо присыпанное стреляными гильзами. — Молодец, чалдон, пятерых уложил. О! гляди, один стонет, кричит, раненый, наверное. Ну-ка, Кретов, посмотри, только осторожно, смотри, чтоб не подстрелил тебя.

Федор снял автомат, взял его наизготовку, полез к лежащему в снегу немцу. Немец, видно потерял много крови, стонал, бормоча что-то по-своему. Федор посмотрел на него, он лежал в лежке, густо залитой кровью, с раздробленным пулей бедром. Кретов переложил автомат в правую руку, поднял ствол и выстрелил немцу в голову.

— Ты что делаешь! Зачем немца убил, надо было его сначала допросить, что это за группа, может, он из лесных охотников, мог бы много полезного рассказать, — накинулся на вернувшегося Федора Решетов.

— А ты что, немецкий язык заешь, или на себе его тащить собрался, ну бери, вон он валяется, оживишь, допросишь! — огрызнулся Кретов, надевая лыжи. — Ладно, пошли! Быстрей! Сейчас Ивушкин беситься будет, всем достанется. Решетов встал на лыжи и повел их за собой, щелкая палками. Шестеро лыжников двинулись к основной группе.

— Федор, ну-ка, веди группу, подмени меня, да не торопись сильно, дождись нас, — сказал Решетов Кретову, сходя в бок с лыжни, и хлопнул Гришку по плечу. — Сбавь ходу, мне переговорить с тобой надо. Смотри, Гриша, ротному не говори, что уснул, сразу под трибунал пойдешь, скажешь, что крепление порвалось, пока чинил, отстал, стал вас догонять, ну, а тут немцев заметил, спрятался, думал, что они меня не видели, пережду, пока уйдут, но они меня тоже заметили. Ну, а про бой я сам все доложу. Смотри, Гришка, еще раз так уснешь, больше можешь не проснуться. Ты же понимаешь, что я тебя замыкающим поставил, а ты проспал, а что если бы они тебе сонному мешок на голову накинули и в хвост к нам зашли? А там, сам знаешь, молодежь одна, наломали бы они нам хвоста. Ивушкин-то приказал, если что, шлепнуть тебя, чтобы ты в плен не попал, и дело с концом. Я да Кретов, кум твой, переиграли все, как увидели, что их там четверо всего осталось. А что, Гришка, правда бы, подорвал себя гранатой или бы в немца кинул?

— А что, лучше, чтобы они меня как Ваньку Реброва на березе освежевали? Выбор, Паша, у меня небольшой был.

— Это верно, ну-ка, сними лыжу, дай ее мне. — Взяв лыжу в руку, вытащил нож и перерезал ремешок крепления, выдернул его и выкинул. — Снимай свой ремень побыстрей, нож за валенок, а диск в карман запихай!

Решетов взял Гришин ремень, вставил его в отверстие лыжи и завязал петлю узлом под размер валенка.

— Ну вот и все, пошли догонять остальных.

Соединившись с основной группой, Решетов подтолкнул Гришку локтем в бок. — Пошли, ротному все расскажешь, — и незаметно подмигнул.

— Ну что ты там за битву устроил? Почему отстал от основной группы, рассказывай о своих подвигах, герой.

Решетов уловил, что настроение у Ивушкина было куда значительно лучше, чем когда он уводил группу на помощь Гришке, и он быстро выпалил.

— Товарищ капитан, четверых он уложил, пятого ранил, геройски бился, остальных мы, девять их всего было, по-моему, группа лесных охотников. Повезло парню, что на полянке успел заметить и положить, а то бы и пяти минут не продержался.

— Старший сержант Решетов, я тебя, что ли, спрашивал, или у него язык отнялся. Ну что скажешь?

— Крепление у меня, товарищ капитан, порвалось, я же замыкающим шел, — начал Григорий, ежась от крошек коры и хвои, налетевших за шиворот во время боя.

— Я же вам приказал, чтобы проверили лыжи и снаряжение перед выходом. — Я зацепился им за сучок и порвал ремешок на валенке. Пока с ним копался, отстал, стал вас догонять, на немцев наткнулся, ну, а потом бой, — выпалил Григорий заученные фразы, продолжая ежиться плечами.

— Молодец, верю, будешь представлен к награде. Ранен, что ли? — спросил Ивушкин, указывая на пятно крови на боку и вскользь глянув на лыжи Григория.

— Нет, товарищ капитан, вскользь прошла, — ответил Григорий, осматривая себя.

— Решетов, так сколько их было?

— Девять, товарищ капитан, я уже говорил, пятерых красноармеец Батин уложил, а остальных мы, — быстро отчеканил сержант.

— Пятнадцать их было, запомни это. Доблестные разведчики капитана Ивушкина ликвидировали группу лесных охотников численностью пятнадцать человек, ясно? А то штабные крысы даже на значок ГТО ему наградной не напишут, не то что медаль, это они только геройски воюют, а мы водку пьем, да в землянках спим.

— Ясно, товарищ капитан.

— Давай поднимай бойцов, пошли, пора возвращаться, а то стемнеет, не хватало нам еще на своих минах подорваться…

СТРАНИЦЫ   1  .....  2

Комментарии: 0