Александр Бацунов

 

 

 

Бацунов Александр Григорьевич родился на Алтае 3 января 1958 года. До 1994 года служил в Вооруженных силах СССР, после увольнения в запас (по этическим соображениям) работал в народном хозяйстве.

Стихи начал писать с конца 2016 года, пробовал себя в небольших рассказах посвященных людям родного края. В людях ценю дружбу, честность и верность своему слову. 

Калмык

Стоял теплый сентябрь семьдесят третьего года. Днями на Алтае ласково грело солнце, пели птицы, с вечерней прохладой звонко перекрикивались перепела в спелых хлебах. Это поистине была золотая пора, когда глаз нежной грустью щипал сердце, а душа пропитывалась красой окружающей природы. Бескрайним золотом лежали сибирские хлебные поля, ровными рядами стояли копны соломы на стриженой стене. С утренней зорьки шли по полям комбайны, ревели машины, увозя спелое зерно. Люди работали с особым чувством гордости и радости за свой труд, комбайнеры за каждую намолоченную тысячу ставили на бункер свою очередную звезду. Хлебным потоком шли колонны машин на железнодорожный элеватор. В стране шло соревнование на лучшего комбайнера, на лучшего шофера, лучшего механизатора. Агитбригады с песнями и плясками под баян нередко посещали полевые станы колхозов. В обед, наевшись до отвала в бригадной столовой, улегшись в круг, мужики слушали песни и частушки местной самодеятельности. Колхоз «Октябрь» был одним из крупнейших в районе, но не из передовых, а вечным должником государства. Третья бригада этого колхоза была самой отдаленной и самой многочисленной по посевным площадям. Народ работал здесь свойский, веселый и трудолюбивый, с простыми загорелыми лицами. Соревновалась бригада с немецкой из соседнего колхоза имени Фрунзе. Так уж случилось, что во время войны немцы – переселенцы с Поволжья, прибыли на Алтай, осели, отстроили свой поселок, ставший впоследствии полевой бригадой.

Пообедав, мужики бухнулись в круг на травку, закурили, как всегда размышляя о жизни.

— Мужики! Все в стране работают, — начал Мишка Логвин. — Вот мы, колхозники, столько зерна собираем, полмира можно прокормить, в городах люди работают днем и ночью, а куда все это девается?

— Эко ты загнул, паря! Это тебе кажется, что все работают, те, кто поумнее, тебя агитируют, чтобы ты лучше работал. Видал, одна бригада меняет другую. Ты телевизор смотришь? — вылупившись, спросил его острослов и балагур Иван Бурмистров, получивший в деревни прозвище «Калмык».

— А что там смотреть? Одни симфонии, футбол, если только, — не понимая, куда тот клонит, ответил Мишка.

— Вот верно ты подметил — одни симфонии, это сколько же у нас оркестров в стране развелось, посчитай. И где же ты их прокормишь, когда они семь человек на одной скрипке играют, и по сто человек один мяч гоняют. — Калмык обладал талантом изображать такую мимику в нужный момент, что даже без его слов можно было расхохотаться.

Мужики дружно захохотали.

— Это кто там к нам в гости приехал? — щурясь от солнечного света, сделав козырек у лба широкой мозолистой ладонью, рассматривал подъехавшего Егор Бычков. — Да это никак Яшка Боб, бригадир немецкой бригады.

— Вот еще один скрипач Шопен приехал, я их терпеть не могу, — тихо пробурчал Иван и, откусив от папиросы кончик бумажного мундштука, с презрением звонко выплюнул в сторону. — Теперь не даст спокойно пище в желудке улечься, приперся немчура, черт его принес.

Боб крепко привязал коня к бревну коновязи, подошел и прилег в круг.

— Здорово, мужики! — поздоровался Яшка, поправляя свою выгоревшую до рыжа черную кепку.

Мужики молча повернули головы, кивнули и примолкли.

— Здоровей видали! — с издевкой и с нагловатым блеском своих карих глаз произнес Иван. — Ты что, заблудился, что ли? Уснул в ходке и бригады перепутал?

— Да нет, не уснул, поля вот объезжаю, к вам завернул умыться да коня напоить. С вами тут по-свойски присяду, о жизни погутарим, — присаживаясь в круг на муравку, промолвил Яшка с немецким акцентом. — Не против?

— Да хоть целый день сиди, отдыхай по-свойски, травы не жалко, она у нас общественная, тем боле, что вы вначале делаете, а потом разрешения спрашиваете, — подковырнул его Иван.

Разговор явно не шел, мужики молча курили, разглядывали перед собой муравку.

— Закуривайте, мужики, — вытащив папиросу из пачки Казбека, предложил Яшка, выставляя ее на круг.

— Спасибо, своих накурились уже, — буркнул Иван.

Он, да и большинство мужиков, не то что бы ненавидели, не любили немцев, была у них к ним неприязнь, да и немцы не очень-то были любезны. Уже их дети дружили, женились, те, что воевали и хлебнули крови, смирились, не испытывали злобы, но не смирились лишь те, кто вырос сиротами и выселенцы. У Ивана батька погиб летом сорок третьего, когда ему было двенадцать лет. Общаясь с немцами, он почему-то вспоминал тот день, рыдающую в истерике мать, и в слезах испуганные глаза своих младших братьев. Даже с годами его память не стерлась, нет, внутренне он понимал, что поволжские немцы в их горе не виновны, но он не мог побороть свою неприязнь к ним. Слишком тяжелую и кровавую рану нанесла народу война. Из их села погиб каждый десятый, да и после войны то и дело хоронили фронтовиков, умерших от ран.

— Дааа, погодка балует нас нынче, сам Бог нам, хлеборобам, помогает, — стараясь снять напряжение, произнес Яшка, потирая лысину кепкой. — Как думаешь, сколько центнеров возьмете? — обратился он к Ивану.

— Я тебе что, агроном, что ли, пусть он думает, иди, у него спроси, че ты у меня спрашиваешь! — резко отрубил Иван.

Проливной дождь в конце июня обошел поля колхоза «Октябрь», хлеба подсели в жару и отличались от полей соседнего колхоза, в который входила немецкая бригада. Яшка решил на этом отыграться за неприветливость соседей.

— Я межой проезжал вдоль ваших полей, скажу – не густо. Центнеров по двенадцать хоть в среднем набираете?

Все молча и дружно проигнорировали его вопрос.

— А я, войдя в раж, видя, что соседям это не по нутру, — продолжал с издевкой Яшка, — гарантирую со своих полей на круг собрать центнеров по двадцать, не меньше! — И ехидно улыбнулся, глядя Ивану в глаза.

Мужики молча сплюнули в круг, Ивана это задело, и его острый ум быстро отпарировал Яшке.

— Да вас только слушать! Вы еще в сорок первом гарантировали Москву взять, а она до сих пор стоит, наша.

Его слова поддержал дружный смех товарищей. Боб сник, покраснел, опять наступила неловкая тишина.

— Ладно, поеду, жарища стоит, спарился я тут у вас. Так где мне можно коня напоить? — выдавил он из себя, поднимаясь.

— Ты же возле колоды коня привязал, до краев налита, иди, пои, хочешь сам ополоснись, раз сильно упарился! Что же ты, такой глазастый, все колоски наши увидел, пересчитал, а колоду не заметил, как ваши в сорок первом нашу границу.

Дружный хохот грохнул вслед удаляющемуся с матами Яшке.

— Ай да Калмык! Вот это ты его умыл! — хохотали мужики, нахваливая Ивана.

Их смех прервал резкий сигнал дежурной машины, извещающий, что обед закончился, и пора выезжать в поле…

Бес

В небольшом городке, утопающем в зелени живописного района Сибири, проживали замечательные и трудолюбивые люди. Городок был маленький, уютный, основанный из двух сел, разросшихся и соединившихся застройками новеньких пятиэтажек на ровных красивых асфальтированных улицах. Достопримечательностью этого городка был расположенный в центре городской парк. Летними вечерами в парке, окруженном исполинскими тополями и каменной оградой, собирались толпы молодежи. Благоухающий сиренью, со своими фонтанами, светившийся огнями ночных фонарей он действительно был красивым. Вкусно пахнущие шашлычные и беляшные собирали у столиков любителей под горячую закуску пропустить стаканчик разливного. На его массовых аттракционах и танцплощадке, гремевшей своим оркестром, всегда было шумно и тесно. На окраине городка протекала небольшая речушка со странным названием Башмачиха. Устав от работы и дневной жары, народ толпами валил на ее песчаный берег. В выходные казалось, что здесь собирался почти весь город. Сидя кружками на песчаном пляже вокруг старенького покрывала с разложенной не нем снедью, под бутылку вели дружеские беседы, загорали, купались. Уют и красоту городка портил комбинат «Кальцид», вечно чадивший своими трубами, а в жару – зловонный запах с гордости и кормильца горожан – местного Мясокомбината. На этом комбинате в разное время работали почти все жители этого городка. Одни уходили сами, не выдержав трудных условий, некоторых уволили за кражу и нарушения, а иные трудились до старости. Работали на нем и наши герои – два друга, приехавшие с одной деревни – Владимир Недозрелов и Серега Бесяев, более известные на комбинате как Михалыч и Бес. Михалыч – покладистый, стройный, кареглазый, с большим носом, портившим его красивое мужиковатое лицо, но, несмотря на это, он был мечтой любой женщины. Был он женат, но об этом нигде не распространялся, жена с сыном жили в деревне и ожидали переезда для воссоединения семьи. Время шло, а квартиру пока не давали, и жил он в общежитии. Серега, наоборот, был парнем ветреным и легкомысленным, за что успел в свои двадцать пять отсидеть два года в колонии. Рос он вольно, воспитывавшая его мать не чаяла в нем души. Отца он не видел, тот погиб на фронте, когда ему был всего лишь годик. Худощавый, среднего роста, с голубыми глазами, которые становились белесыми, когда он входил в гневное состояние, а, в общем, он был обычным парнем. Оба работали в мастерской комбината, Бес электриком, Михалыч слесарем. Помимо мастерской комбинат имел несколько цехов и свой автопарк. В городе шоферили мужики, но на комбинате среди шоферни бойко рулила на бортовом «газике» засидевшаяся в девицах Сороколетова Аня. Было ей двадцать три в полном расцвете женственности, всегда в комбинезоне и рябенькой кепке, подражая героине из популярного в то время фильма. Поначалу ребята пытались приударить за ней, но она отшивала всех, желающих попытать свое счастье становилось все меньше, пока и вовсе не испарились. Она легко общалась в коллективе, была проста в разговоре, но держала себя в строгости, и ей удавалось избегать сплетен и слухов.

Аня развозила мясопродукты по пищеторговским магазинам, работы было в общем-то немного, и ее «газик» частенько был под дежуркой…

Стояла июльская жара шестьдесят пятого года, последний рабочий день недели, в мастерской готовились к выходным.

— Михалыч, может завтра на Башмачиху сходим? Покупаемся, посидим, водочки попьем, кости прогреем, — предложил Бес.

— Можно конечно, но денег нет, ты же знаешь, я свои почти все Катерине отправляю, на дом копим, от этих жлобов сто лет квартиры не дождешься.

— Я тоже на мели, поиздержался порядком. Попробую сейчас у секретарши червонец в долг взять.

— Да бесполезно это, она в долг никому не дает.

— За спрос в лоб не бьют.

Секретарша Татьяна Ивановна Пестерева была старой девой, чуть больше сорока, с вредным характером, недурным лицом и хорошей фигурой, несмотря на свои зрелые годы. В январе сорок третьего проводила на фронт своего жениха Андрюшу, а осенью этого же года на него пришла похоронка. Замуж она так и не вышла, да и не за кого было в свое время, война выкосила почти всех ее сверстников. Из восемнадцати мальчиков их класса домой вернулись только трое. Как символ верности, в ее спальне на полке старенькой этажерки в рамочке стояла маленькая фотография худенького паренька в военной форме с курсантскими погонами. Мужчины в ее жизни, конечно же, были, но те, что нравились ей, обманывали и уходили, а тех ,что не нравились, обманывала она, утолив жажду своего одиночества, навсегда давая им от ворот поворот.

Бес без стука вошел в приемную, секретарша работала, звонко щелкая клавишами новенькой машинки, охраняя запертую дверь кабинета директора комбината Савелича.

— Тебе что, Бесяев? — прекратив щелкать, спросила она, подняв на него свое недурное лицо и смотря ему прямо в глаза.

— Татьяна Ивановна, — начал Бес. — Я тут собрался на выходные в деревню съездить, мамке помочь, а деньги кончились, не одолжите мне до получки десять рублей?

— Бесяев, я хорошо знаю тебя, ты же врёшь! Тебе деньги нужны не на поездку, а на попойку с собутыльниками. А я, если ты забыл, на пьянку денег  не даю, — вымолвила секретарша, продолжая с издевкой смотреть ему в глаза.

— Ивановна, вот тебе крест, — Бес быстро перекрестился. — Вчера вечером наших с деревни на вокзале встретил, передали, что мамка слезно просила меня приехать, помочь дров на зиму заготовить, — соврал он, не отводя глаз.

— Ладно, Бесяев, уговорил, дам, если есть, — немного подумав, сломалась секретарша. — Но если узнаю, что обманул, ко мне больше никогда не подходи, я трепачей терпеть не могу. — И брезгливо сморщила свое напудренное личико.

На Беса ей было наплевать. Эту старую деву, мечтавшую с девичества стать матерью, подкупило и тронуло то, как он нежно и трогательно выговаривал слово «мамка».

— Сейчас подожди, посмотрю, что у меня в кошельке есть, — сказала она потеплевшим голосом.

— Ну и жарища сегодня! Водички у вас, Ивановна, холодненькой нет? — Бес подошел к дребезжащему ЗИЛу, открыл дверку и заглянул внутрь. — Хоо! Да у вас тут пивко холодненькое стоит! — крикнул он с восторгом и вытащил из холодильника потную трехлитровую банку.

— Поставь на место! Это пиво Савелича, — грозно рявкнула секретарша.

— Ивановна, честно! Я только глоток сделаю, он даже не заметит! — И стал снимать капроновую крышку.

— Поставь, свинья, на место! Я тебе сказала — это пиво Савелича! — секретарша с криком кинулась к нему и стала вырывать банку.

Её слова взбесили Беса. Забыв, зачем пришел, он выкатил свои белесые глаза и заорал во все горло:

— Савелича, значит! Меня на проходной с бутылкой пива поймали — сразу на сто процентов премии лишили, а Савеличу, значит, можно на комбинат пиво банками заносить! Если мне нельзя, то и Савеличу нельзя! — взревел Бес и, оттолкнув секретаршу, подбежал к открытому окну и сбросил банку вниз.

Банка, пролетев два этажа, жалобно звякнула и брызгами разлетелась, оставив большое мокрое пятно и кучку стекла на асфальте.

— Ну все, скотина! — ахнула секретарша. — Считай, что ты уволен, ты после своих ноябрьских любовных похождений на волоске висишь, я кое-как Савелича уговорила тебя оставить, — соврала секретарша.

На ноябрьские комбинат получил переходящее Красное Знамя. По этому случаю был торжественный вечер и банкет. Вначале как всегда пламенные речи, чествовали и награждали передовиков. Потом дружно и весело всем коллективом до поздней ночи отмечали это знаменательное событие в комбинатовской столовой. Под звон бокалов и музыку новенького Маяка пьяные до упаду толпой плясали кто на что горазд. Бес с Веркой из обвального, изрядно выпившие, уединились в Ленкомнате и совершили там аморальный поступок. Все бы осталось незамеченным, если бы Верка спьяну и по темноте не подстелила под себя это самое переходящее Знамя. Первой его валяющееся на полу порядком измятое и изгаженное обнаружила председатель профкома Лида Буланова. Прикрыв от ужаса рот ладонью, она сразу же бросилась в кабинет директора. Савелич, хоть и ходил с партбилетом в кармане, но был человеком широкой русской души. Он приказал ей держать язык за зубами, тайно провести расследование, а Знамя привести в надлежащий вид и поставить на место. Особых усилий в расследовании не требовалось, полкомбината видели, как Верка тащила Беса за руку в Ленкомнату, где они после закрылись. Верка, понятно, от позора сразу же уволилась, а Бесу как с гуся вода, но с директором он имел с глазу на глаз очень неприятную беседу.

Слова секретарши отрезвили гнев Беса. Он не боялся увольнения, электрик он был неплохой и мог легко найти себе другую работу, ему не хотелось терять свой мирок, который он успел выстроить за это время. Человек он был общительный, веселый, и почти весь комбинат считал его своим парнем.

— Ивановна, я отдам деньги за пиво, просто разозлило меня за справедливость.

— Пошел вон отсюда! Секретарша с силой в спину вытолкнула Беса из приемной.

В мастерскую Бес зашел взъерошенный, с красной физиономией. Михалыч с Колькой копались на верстаке, ремонтировали кислородный редуктор.

— Ну что, занял? — повернувшись, спросил Михалыч.

— Да не дала, зажала. Нету, говорит, обломались с отдыхом. Пойти, что ли, Аньку на танцы вечерком пригласить, денег нет, делать вообще нечего.

— Не позорься, Серега, Анька с характером не по тебе.

— Смотри-ка, тоже мне принцессу нашел! Почему это я ей не пара, можно подумать, за ней очередь, кому она нужна.

— Очередь не очередь, но ты ей не пара, да и она не пойдет с тобой.

— Посмотрим. Не только пойдет, а побежит.

— Серега, смотри, — предупредил Колька. — Она больная на голову, года полтора назад слесаря Ваську с колбасного так отделала, что он неделю на работу в затемненных очках ходил. И главное не за что, просто поцеловать захотел.

— Хватит меня учить, это мое дело, я не Васька с колбасного.

Перед самым концом рабочего дня Бес подошел к Аниному «газику», та, задрав капот, копалась в моторе.

— Здорово!

Аня от неожиданности вздрогнула, подняла голову и повернула в его сторону:

— А Бесяев! Ты как всегда вовремя, мне одной тут неудобно, ну-ка, подержи вот этот проводок, а я стартером крутну, искру проверить, не заводится колымага. Что копаешься, давай быстрей, уже домой надо собираться.

— Не торопись, сейчас я пассатижи достану.

— Бисяев, ты что такой трусливый, не бойся не убьет.

— Береженого бог бережет. Крути! Все, хорош, нет искры, бросай свой лимузин, пусть им ремонтники занимаются.  Аня, ты что сегодня вечером делаешь?

— Да в общем-то ничего. А ты что спросил — из любопытства или какие виды имеешь? — кокетливо поправив кепку, улыбнулась Аня.

— Хочу тебя сегодня на танцы пригласить, придешь? Мы с тобой, Аннушка, люди свободные, имеем право на людях себя вечерком показать. Если согласна, я жду в двадцать один, ноль, ноль у кинотеатра Рассвет.

— Хорошо, я приду, но если обманешь или пьяный припрешься, убью! — Смотри Бесяеев!

Бес не ожидал, что она так легко согласится, но ему не понравилась, как она надменно произнесла последнюю фразу, будто кинула монету надоевшему попрошайке.

Но он сдержался и, мило улыбнувшись, произнес:

— Аня, о чем ты? Да ни за что! Я ждал этой минуты всю свою жизнь!

К кинотеатру Бес пришел за полчаса до назначенного времени, стоял и нервно курил у куста старенькой сирени, поигрывая на вечерних лучах заката блеском своих новых лакированных туфлей и белизной нейлоновой рубашки. Мимо то и дело проходили пары, удалялись со смехом и подергивая носами. Аня пришла минута в минуту. Увидев ее, Бес опешил, он не сразу узнал ее, перед ним стояла шикарная девушка в нарядном одеянии.

— Ты что рот открыл как мартовский кот, не узнал, что ли? Фууу! А нафуфырился! — дернула она со смехом своим маленьким курносым носиком. — Ты что, одеколоном умывался, что ли? Несет как из пузырька.

— Я маленько сбрызнулся, — засмущался Бес. — Провоняли все на этом комбинате.

— Ладно, пойдем, в толпе проветришься, — озорно хохотнув, промолвила Анна и, ловко поймав его под локоть, потащила на танцплощадку.

На площадке кружились пары, в воздухе витала любовь и нежность. Танцевал Бес хорошо, еще в колонии он увлекся гитарой и танцами, и все свободное время проводил в клубе, оттачивая свое мастерство. Аня сразу почувствовала в нем уверенность и силу. Близость их тел, нежная музыка медленно зарождала в ее сознании тонкую невидимую нить, которая на века связывала два сердца. Ей было хорошо и легко с ним, порой ей казалось, что она знала его всю жизнь. Но все испортил Бес, он убил в ней проснувшиеся чувства в начальной стадии. В этот же вечер, когда пошел провожать до дому, возбудившись от близости ее тела, прижав к забору, он стал приставать к ней, склоняя к интимной связи.

Утром на работу Бес пришел с аккуратным свежим синяком вокруг глаза. Не успел он зайти в курилку, как на него набросился с расспросами любопытный Колька.

— Ну как сходил? Удачно?

— Еще как, не видишь по его физиономии, аккуратно врезала. Я же тебе говорил, Серега, не по тебе она, не умеешь ты за девушками ухаживать. Это тебе не хвосты коровам в деревне крутить. У тебя одни мысли, как бы быстрей под юбку залезть, и главное молча. Твои девушки в обвальном работают, — съязвил Михалыч.

Обвальный цех на комбинате был самым непрестижным, условия там были тяжелые, и принимали в него всех подряд, даже с тридцать третьей. Работали, в основном, женщины, и контингент там всегда собирался невысоких моральных устоев.

Беса это оскорбило, и он заорал:

— Смотри-ка, Казанова нашелся! Кроме Катьки не одной бабы в жизни не видел, учитель! Да она и тебе бы врезала, потому что больная на голову. Правильно Колька сказал.

Михалыча это тоже задело, у женщин он действительно пользовался значительным интересом, но держал это в тайне, даже от друзей.

— Давай поспорим, что через неделю Аня будет моя! — выпалил он с запалом. — Давай по литре Московской! По рукам?! Разбивай Колька.

— Ничего у тебя не выйдет, — не сдавался Бес.

Друзья ударили по рукам. С этой минуты Михалыч стал постоянно уделять время Анне. Он специально шел ей навстречу, всегда останавливался, и они о чем-то весело болтали. Дня через четыре комбинатовские вдруг заметили, что Аня начала подкрашивать свои красивые пухленькие губки. Бес понял, что он может второй раз стать объектом насмешек, после того как ему Михалыч заявил, что бы он готовил на днях проспоренный расчет. Этого он потерпеть не мог. Дождавшись, когда Михалыч отошел от Анны, он подошел к ней и с издевкой спросил:

— Аня, ты знаешь, что Михалыч женат?

— Да, — спокойно ответила она. — Он мне об этом говорил, но он с женой развелся и уже больше года не живет.

— Кто не живет?! Да они с Катериной деньги на дом копят, купят, и она переедет к нему с сыном.

— А что, у него есть ребенок?

— А ты что, не знала? Не веришь, иди в отделе кадров спроси.

Ходила она или не ходила в отдел кадров, никто не знает, но только на следующее утро Михалыч, придя на работу, с порога объявил:

— Точно — дура! Проспорил я тебе, Серега, с получки рассчитаюсь. Вчера договорились вечером в кино сходить, все нормально, она от счастья прыгала. Я билеты купил, стою, жду, смотрю — несется злая и с ходу поперла, прилюдно меня кобелем обозвала. Я слушать ее долго не стал, извинился и ушел.

— Да ладно тебе, Михалыч! Какой расчет! Главное, что ты теперь сам убедился, — вынес вердикт их спору Бес.

Через месяц после ночной попойки, покрутившись в мастерской на глазах у начальства, Бес потихоньку выскользнул за двери. Только он свернул за угол, как нос к носу встретился с Анной.

— Бесяев, можно тебя на минуточку!

— Что хотела? Давай быстрей, мне некогда, — выдавил из себя Бес, морщась от головной боли. — Слушай, ко мне приехали родственники, а угостить нечем, ты же в колбасный ходишь, вынеси килограмма три копченой. Я оплачу.

— Тебе когда надо-то?

— Желательно до обеда. Я там редко бываю, ну что не сделаешь ради дружбы. Михалыча попрошу, такса — рубль килограмм. Деньги сразу, иначе он даже разговаривать не станет.

Последняя фраза слегка смутила Аню, она, немного покраснев, достала три рубля, протянула их Бесу.

— Держи.

— Ты не светись, я сам принесу и положу тебе в кабину за спинку сиденья. До обеда не обещаю, как получится, после обеда точно. Побежал я, некогда мне тут лясы точить, дела, — сказал Бес и быстро пошел в сторону собачника.

На собачнике работал его лучший друг и собутыльник Санька Ежов, в простонародье Ежик. Ежик считался человеком нужным, его уважала половина комбината и поддерживала с ним всегда добрые отношения. По штату он был охранник-кинолог, и без его проводки к забору ни один несун не сунулся бы. Уж больно здоровые и злобные питомцы Ежика охраняли подступы к нему. Человеком он был честным, денег не брал, и за проводку рассчитывались с ним всегда в виде презента жидкой валютой. Туда-то и спешил Бес в надежде поправить свое пошатнувшееся здоровье.

— Здорово, Санек! — улыбнулся он, протягивая руку с порога полусонному Ежику. — Как ты поживаешь?

— Неплохо, пока тебя не было. Что приперся?

— Да вчера кореша встретил. До полуночи известку гасили, башка болит, мочи нет. У тебя что-нибудь есть?

— А что будешь? — мрачно пробурчал Ежик.

— Ну ты, Санек, скажешь! Ну ты спросишь! Весь ливер со вчерашнего горит.

— В столе стоит, и тара рядом. Подлечись.

Бес открыл дверку обшарпанного стола, вытащил початую поллитровку и два стакана, налил в оба по половинке. Морщась, выпили.

— Фууу! — выдохнул Бес. — Санек, а у тебя, кроме рукава, закусить больше нечем? Достал бы мяска для друга, что ли, из котла.

— Мяско! Откуда мяско, коней с Монголии нагнали, табуны третью неделю бьют, собакам дают что не попадя. Вон, в мешке посмотри.

У разделочного стола стоял окровавленный измятый, слоеный мешок. Бес подошел, растопырив пальцы, отогнул его бумажные края и заглянул внутрь.

— Огоо! Где ты их наобрезал?

— Я же тебе, дурню, говорю, собакам дают, они не жрут, спасибо Ваське из обвалки, костями выручает, а то совсем бы с голоду сдохли.

Ежик служил на погранзаставе кинологом, любил собак и, несмотря на свою пьянку, всегда заботился о них, поэтому его и терпело начальство.

Бес хмыкнул, потер ладошкой глаз, сунул руку в карман, нащупал Анькину трешку. У него еще не прошла обида, за то, что она выставила его на посмешище, и в голове мгновенно созрел дерзкий план.

— Слушай, Санек, у моих знакомых собака с голоду сдыхает, на картошке сидит. Твои зажрались, а та хоть черта сожрет, я наберу ей килограмма три.

— Хоть все забери, я своим уже костей сварил.

Бес оторвал от мешка и расстелил на столе здоровенный клок плотной бумаги. Брезгливо вытащил из него с десяток окровавленных обрубков, завернул в пакет и перевязал шпагатом.

— Спасибо, Санек, выручил. Я всегда знал, ты настоящий друг. Как думаешь, три кило будет?

— Я тебе что, весы, что ли. Давай, наливай еще по одной и сваливай отсюда, а то сейчас начальство с обходом пойдет, и тебя застукает. Из-за таких, как ты, и мне почета нет.

— Ты что, Санек, сегодня мрачный такой?

— Да моя Маруська условия поставила, если не брошу пить, в деревню свою уедет. Неприятности кругом. Давай наливай по последней, все, бросаю.

Через минуту, пряча сверток за пазухой, сгорбившись, Бес бежал к мастерской, занюхивая на ходу рукавом.

— Ты где шаришься? Тебя уже полчаса ищут, в холодильнике таль стала, мужики туши на горбу таскают. Дежурный уже туда пошел.

— Михалыч, будь другом, положи за спинку в Анькин «газик» пакет, я ей тут сделал, что она заказывала. Я бы сам, но ты же видишь, бежать надо — таль чинить, а то теперь и так шуму хоть отбавляй.

Ничего не подозревающий Михалыч, спрятав сверток под спецовку, подошел к машине и засунул сверток за спинку. Из ворот автопарка вышла Аня, их взгляды встретились. Кивнув ей, он быстро пошел в мастерскую. После случившегося между ними скандала, где он с позором был изгнан, ему не очень хотелось встречи с ней.

После обеда, закончив работы, ремонтники собрались за столом, поглядывая в окно, играли в домино. Бес как всегда был на высоте.

— Что-то Анька к нам бежит, — бросив взгляд на окно, сказал Колька. — Давай ставь, Бес! Что, Аньку испугался, не бойся, Анька премиальных не лишит.

— Да я сейчас! Подожди маленько, по-быстренькому схожу в цех, газировки попью, в горле пересохло, — Бес быстро бросил костяшки и шмыгнул во вторую дверь.

Через несколько секунд в мастерскую влетела разъяренная Анна, подлетев к Михалычу, она гневно выпалила:

— Ты что, подлец, посмеяться надо мной решил!

— Я не понял тебя, Аня, — пробормотал тот опешенно и недоуменно улыбнулся.

В мастерской раздался хлесткий удар кулака, едва не сваливший Михалыча с лавочки, его кепка улетела в угол, под глазом мгновенно набух синяк. Он вскочил и схватил Аню за руки.

— За что, Анна! Я же перед тобой извинился! — закричал он.

— Ты что мне, скотина, в пакет завернул! — орала она, вырываясь.

— Да ничего я тебе не заворачивал, мне его перед обедом Бес дал и попросил, чтобы я тебе его в машину положил, а сам таль побежал делать.

— Бес, скотина! Где он? — ревела она вырвавшись. — Убью гада! Где он?

— Пошел воды в цех попить.

У двери раздались шаги.

— Да вот он уже идет.

Дверь открылась, на пороге появился дежурный электрик Федор.

— Ань, на, — сказал он, протягивая ей три рубля. — Сейчас Бес пробегал мимо, как всегда озабоченный, просил, чтобы я тебе передал.

Бес в это время сидел рядом с бутылкой на собачнике у своего осовевшего друга Ежика и пьяно жаловался ему:

— Все, Санек, надоело мне тут, увольняюсь. Друг меня зовет на Север, завербуюсь, уеду годика на три. Савелича вот только жалко, он столько мне добра сделал, а я его баку с пивом выкинул, он мне даже слова грубого не сказал, наоборот, похвалил, растешь, говорит, Бесяев. И денег не взял.

— Во! мужик.

Эпилог

Бес действительно завербовался и уехал на Север, бросил пить, работал сначала электриком, а когда окончил техникум — энергетиком. Свою деревню он посещал редко. Его мать наотрез отказалась переезжать к нему, но каждый месяц местная почтальонка исправно приносила ей сторублевый перевод от сына. Аня Сороколетова, наконец-то, встретила свою настоящую любовь. По осени на уборку в их городке расквартировали автобат, она вышла замуж за молодого лейтенанта и уехала с ним. Ежика все же уволили за пьянку, и жена увезла его свою в деревню. Михалыч через год получил двухкомнатную квартиру в новостройке, перевез семью и продолжил работать на комбинате.

Яблоки

Великие и могучие сибирские просторы манили во все времена пахаря и кормильца – крестьянина. Сюда все века стекались люди со всей России, по воле или неволе покинувшие свои обжитые места. Сибирь принимала всех, но не все приживались в Сибири. Тяжелой была жизнь в те годы, осенью дожди проливные, с ноября снег и метели, да такие, что днем в двух шагах человека не увидишь, сугробы наметало трехметровые. Стихнут бураны, откопаются дворы, новые напасти начинаются — лютые морозы. Да такие лютые, что бревна сруба в избах трескались, а под крышкой колодцев намерзало так, что бадья не проходила к воде. Суровый климат и нелегкие условия труда создали, по сути, новую породу человека, породу сибиряков с невероятной выносливостью, неприхотливостью и огромной духовной и физической силой. Жившие в одиночку и слабые не выдерживали и уезжали. Поэтому, наверное, Сибирь сплотила всех в один народ, который жил по своим неписаным законам. Здесь не было запоров и замков, здесь не было краж, воровство во дворах считалось позором. В деревне почти все были повязаны родством. Роднились здесь не только по крови, но и со временем сложившимися сибирскими обычаями и традициями, роднившими друг друга. Поэтому торжества в любой семье сопровождались шумными гулянками в полдеревни. Не пригласить на торжество кума, свата, друга или соседа считалось в народе серьезной обидой. Умели в то время веселиться, лихо отплясывая барыню, какие душевные песни пели в застолье! В деревне от мала до велика при встрече приветствовал друг друга коротким сибирским «здрасьте!» с поклоном головы.

Зимой и летом проезжий и прохожий мог постучать в любой двор, и ему без всяких расспросов давали пищу и ночлег. Попавшие под метель, днями ожидая погоды, жили у незнакомых им людей, общаясь доверчиво, ведя вечерами жизненные беседы. Расставаясь, обнимаясь по-родственному, говаривали: «Спасибо вам за приют, Петр Макарыч и тебе хозяюшка! Как будете в наших краях, спросите Григория Михалыча Власова, меня там всяк знает, укажет мой дом, милости просим».

Связав из платка узелок со скоромными припасами на дорогу, ходившие за тридцать верст помолиться в церкви многочисленные сухенькие старушки, отправляясь в свое паломничество, наказывали родным: «Я с Михевной пошла в церкву с ночевой, заночую у добрых людей, а завтра к вечёру буду».

И это было привычно в то время, никого не беспокоило и не удивляло. Отказать путнику в ночлеге считалось в народе большим грехом. Вот такой своеобразный и добрый народ сложился в ту пору в сибирских деревнях.

Вдоль леса, растянувшись верст на пять, стояло красивое старинное сибирское село Александровка. Живописные, богатые лесом и пашней места когда-то в далекие годы облюбовали первые поселенцы. Да и по истине, лучше места не найти. Народ в селе проживал разноликий, хохлы с украинским говором, шипящие первопроходцы чалдоны, потомки ссыльных, осевший, пришлый неизвестно откуда люд разной веры и национальности. Несмотря на это, жили дружно и беззлобно. Здесь не принято было задавать вопросы, народ был малоразговорчивый, а людей проверяли делом. Сразу же за селом шли ровные сибирские поля. В весеннее половодье потоки талой воды промывали почву до родников, создавая ложбины с ручьями чистой ледяной водой, стекавшей в лесные озера и болота. У деревянного мосточка, в одной из таких ложбин на кромке леса, в демидовские времена беглый душегуб Ванька Петухов грабил казенные и купеческие обозы, сколотив в лесу разбойничий стан. Ваньку и его злодеев изловили прибывшие из Змеевской заставы казаки, а вот за ложком этим на века закрепилось его имя. В народе его прочно окрестили Петуховым логом, долго еще боязливо крестились обозники, проезжая это место. Здесь каждый лог, каждый колок и лесной район носил свое народное название, передаваемое из поколения в поколение. Вместе с названием передавались сельские байки и многочисленные поверья, связанные с этими местами. Любил народ насладиться рассказами о чем-то небывалом и удивительном. И поэтому при встрече сельчане рассказывали друг другу всякие небылицы, будто бы произошедшие с ними накануне в одном из таких отдаленных от деревни мифических мест.

Встречаются у ларька два кума и один другому:

— Здорово, кум Григорий, как там у тебя? Как кума, как ребятишки?

— Здорово, кум Степан. Да ничё, помаленьку.

— Слыхал, кум, какая история со мной давече приключилась?

— Да нет.

— Ну так вот, отсеял я овес у Петина колка, у меня там полторы десятины, ну ты жа знаешь. А уже завечерело, на ночь с быками ехать не решился и заночевал на заимке. Ну, а утром собрался, коня впряг, быков за телегу и поехал. А солнушко тока встало, тихо так, птички поют, еду, значит. К Петину подъезжаю, смотрю, а из колка мужик с бабой выходят, росту вершков под сто оба, не мене. Вру, кум, баба чуть помене была. Во всем белом, рубахи как у нас, но до пят, прямиком на Маховое шли. Я вожжи натянул, лошадь приостановил, чтобы получше разглядеть их. Тут мои быки как заревут. Они услышали, обернулись на меня, лица молодые, красивые, светлые, а глаза большие и светятся. Я их вот так видел, чуть-чуть дальше того забора, и тут такой туман пошел, что молоко, бело вокруг стало. А когда туман-то осел — никого; как испарились. Вот такая оказия, кум, хошь верь, хошь не верь, прямо с Петина выходили.

Кум слушал его заворожено, а придя домой, пересказал эту байку, со своей приукраской, жене. Та, выслушав, кидала знаменитую на все село фразу: «Ну и брешет же!»

В деревне действительно иногда происходили невероятные вещи. Вот что произошло за год до германской. Жил на отшибе села дед один, звали его Егором, сам старый, а борода длинная, черная, ни одного седого волоса. Глазищи у него были черные, с хитринкой, будто постоянно улыбались. Ходил в длинной рубахе, штаны холщевые, а из-под картуза лохмы черные кудряшками торчали. Такого ночью встретишь, со страху умрешь, вылитый разбойник. Откуда он пришел, и сколько лет ему было, никто уже не помнил, но уважали и побаивались в селе. Крутого нрава дед был, из староверов. Жил он с бабкой Матреной, бабка была тихая, смирная и добрая. Бывало, подойдут ребятишки по осени к их дому поиграть под ветлой, ветла такая раскидистая у них росла прямо у забора, а бабка в фартук яблок наложит и семенит — ребятню угощать. В общину дед не вступил, несмотря на все уговоры и угрозы, жил особняком. Дом крепкий стоял, две двери имел — одну на улицу, вторую на огород, с высоким крыльцом. Держал он с бабкой двор: два коня, быков пара, коров голов пять, овцы да птица всякая. Земельки было на Апсакале десятин пять, хорошей, черноземной. Сдавали они в купеческую заготконтору зерно, молоко, мясо, картофель, тем и жили. Дед старой закваски, жизненный опыт имел большой, сказывали, будто слово он знал, и потому у него земля хорошо родила. В огородах ни у кого бахча не росла, а у деда Егора всегда арбузы большие, сладкие и красные вызревали. Сад у него был хороший и яблоки крупные, что было в диковинку в то время в сибирских деревнях. Весь двор стерег здоровый злобный кобель Трезор, привязанный на цепи у амбара с камышовой крышей. Сам Егор, несмотря на годы, был крепкий, с налитой, коренастой породой. Два сына у деда было, далеко, где-то в городах жили. Вначале приезжали изредка, а потом и вообще навещать перестали. Была у него библия, на старом, непонятном языке написана. Дед часами ее читал и любил рассказывать. Идет по улице с покидовского ларька, мешок на плече, серянки накупит, соли, крупы на кашу да на кулеш. Узрит ребятишек на лавочке, подсядет и давай им рассказывать про Отца небесного, про Сатану, про Вселенский мир. Отсюда, наверное, и слухи пошли о его колдовских способностях, сказывали, мог он на человека блуд напустить. Все эти деревенские сплетни подогревал один очень странный случай, произошедший в его дворе лет десять назад. Ребятня в селе росла бойкая, озорная, два парня из баловства полезли к нему ночью в сад за яблоками. Что уж там они увидели, никто не узнал, но один паренек, Федькой звали, заикаться стал. Дома-то родители его расспрашивают, что, мол, с тобой произошло. А он заикается и толком рассказать ничего не может. В то время один доктор на весь уезд был, да и то к нему никто не обращался. Все недуги и болезни лечили приветливые деревенские старушки — знахарки. Да и роды они же принимали, завязывая пупки младенцам. В деревне бытовала избитая, любимая всеми угроза и поговорка в споре силы: «Тебе кто пупок завязывал? Смотри, а то как бы не развязался!»

Так вот значит, повела мать парня к бабке Дуньке, она самая сведущая из всех старушек была. Та как глянула на парня, сразу сказала:

— Это Егор, его работа, вы что, бесенята, поди набедокурили у него? Ну что, я тут бессильна идите к нему, пусть Федька попросит прощения, он снимет причуду свою.

Да тут еще меньшой братец Мишка матери проболтался:

— Мам, они с Колькой ночью к нему яблоки воровать лазили.

В Сибири бабы в то время бойкие были, медведя могли завалить рогатиной, а за своего ребенка не то что деду Егору, черту глаза выдрали бы. Схватила мать парня за руку и к деду, тот во дворе кур кормит, ходит, бормочет что-то. Бабенка прямо с калитки:

— А ну, старый яман, снимай с парня свой наговор, а то глаза сейчас и бороду твою выдеру! Тебе что, яблок так жалко, что человека готов за них изувечить.

Дед хитро улыбнулся в свою смоляную бороду, посмотрел и говорит:

— Мне, дочка, яблок-то не жалко, вот созреют, пусть приходят, моя бабка всех угостит, а не по ночам зеленые с сучками ломают. Да и зря ты на меня грешишь, он говорит побойче, чем ты. Сказывай, Федор, нам с матерью, прав ли я?

В плечо паренька легонько рукой толкнул, тот как будто от сна очнулся.

— Дед Егор, прости, мы больше не полезем в сад. Пошли, мам, домой.

— Ну вот, а ты уж меня оговорила, будто я заикой его сделал, напраслину, дочка, на меня возводишь.

Федька за калитку шмыгнул, мать за ним пошла. А дед вслед:

— Федя, за яблочками-то с другом по осени приходи, бабка Матрена угостит!

Мать повернулась и деду:

— Пошел ты, чалдон, к черту со своими яблоками, чтоб ты подавился ими! И плюнула.

А дед стоит, улыбается в бороду. С тех пор его двор в селе побаиваться стали и обходить стороной. Поболтали в деревни про этот случай и со временем притихли. Но к деду в сад желающих слазить больше не было.

В августе ночи стояли лунные, ночью как днем, хоть иголки собирай, так видно было. Молодежь вечером собиралась у леса на посиделки, песни пели, дружили до утра, иногда озоровали как дети. Вот в одну такую ночь, навеселившись, стали расходиться небольшими кучками по домам. Ночь стояла теплая, лунная, настроение у всех было веселое, спать не хотелось. Одна девица, Маней звали, вдруг предложила:

— Давайте к деду Егору в сад слазим, яблок нарвем! Мы, девки, посидим за огородами, подождем, а парни — кто смелый? Кто полезет и нарвет яблок, того я поцелую!

Озорная, бойкая девица была. Парни, понятно, хоть и охота себя показать перед девчонками, но к деду Егору лезть ночью в сад как то не особо хотелось. Тут Андрей, крепкий восемнадцатилетний парень (Манька ему давно нравилась) говорит:

— Я схожу!

Подошли к огородам с околицы, уселись кучкой в обводной канаве перед оградой. Вокруг стояла тишина, село спало, спали даже деревенские собаки.

— Сидите тихо, ждите здесь, я быстро сбегаю, — сказал полушепотом Андрей.

Ловко и бесшумно перемахнул через жердину в ограде и межой пошел к саду. Ночь стояла светлая, было хорошо видно, как он подошел к калитке тесового забора, огоражевшего сад. Девки с парнями сидят за огородом, глаза навыкат, переживают, ждут, что дальше будет. Кто то из парней, шутя, щипнул за ногу девицу и потихоньку:

— Ав!

Она взвизгнула, все на них зашипели:

— Тише там! Собак разбудите!

Андрей повернул вертушку, оставил калитку открытой, вдруг придется убегать, и шагнул в сад. Длинные черные тени от яблонь и журовец колодца с кованой бадьей, возвышавшегося над крышами, вызывали в душе легкий трепет. На цыпочках вдоль забора он потихоньку стал подкрадываться к крайней яблоньке.

«Собака бы не проснулась, а то такой лай поднимет, не то что дед, полдеревни проснется, — подумал он. — Вряд ли это старый хрыч колдун, но капканов запросто мог в саду наставить».

Медленно переставляя босые ноги, которые то и дело обжигала густо росшая вдоль всего забора крапива, подошел к крайней яблоне. Вокруг стояла тишина, лишь где-то в картофельной ботве цвиркал полуночный усач, пахло свежими огурчиками и укропом.

Вдруг как из-под земли вырос дед, он стоял во всем белом у колодца. На секунду пробила дрожь, по телу прошла испарина.

— Ты, поди, за яблоками? А что ночью-то пришел, днем бы сподручнее, зеленых сейчас в потьмах нарвешь, пойдем, я тебе укажу, где яблоки спелые. Да иди, не бойся, — сказал дед. — Смотри не потопчи, не видишь, что ли, они на дорожке лежат, бабка вчера вечерком насобирала, а порезать не успела. Накладывай за пазуху, лазить, деревья ломать не надо. Чуешь, какой запах от них.

Смотрит Андрей и правда, у колодца на дорожке яблоки лежат, да красные спелые налитые. И так вкусно яблоками пахнет, аж слюни потекли. Дед стоит, улыбается.

— Бери больше, не жалко, друзей угостишь, все равно пропадут, завянут.

Андрюха рубаху в штаны заправил и за пазуху набивает, выбирая одно за другим.

«Дед-то ничего, не злой и не жадный, другой бы колом огрел, а он даже ни слова и сам яблок набрать предложил, а я воровать полез, стыдно как-то», — вертелось в голове.

— Ну, набрал, ступай к своим, а то поди заждались, угости их яблочками. Да по ночам не лазьте, потопчете больше, чем нарвете. Ступай.

Душа пела, теперь Маня не открутится, все слышали. С полной за пазухой яблок Андрей дошел до забора, глядь, а калитки нет, сплошной забор идет.

— Что за черт, здесь же была, я только что заходил, — пробормотал он, быстро перебирая руками заборные доски. Выхода не было, а дед стоит у колодца и говорит:

— Что заблудился, что ли, темно на дворе, калитку потерял? Подожди, я тебе сейчас посвечу, а то до утра тут блудить будешь. Держи фонарь-то.

В деревянной колоде колесо от телеги замачивалось, взял его дед и изо всех сил толкнул на него. Смотрит Андрей, а по дорожке не колесо, а огненный обруч катится, искрами брызжет. Он в сторону, споткнулся, упал, катается по земле, от огня уворачивается. А обруч от деда к забору, от забора к деду, в него попасть норовит, лицо, руки, ноги, жжет. Сколько Андрей так крутился с боку на бок, увертываясь от огненного колеса, не помнит, только когда колесо исчезло, оказался он у забора. Лежит в крапиве, все лицо, руки, ноги огнем горят, и катяхи конские свежие под рубахой к телу налипли. Поднялся, вытряхнул конское дерьмо из-под рубахи, все тело горит, чешется.

А дед все так же у колодца стоит и ухмыляется.

— Ты что, Андрюша, никак калитку потерял? И яблоки все просыпал, подавил. Сейчас тебе мой Мишка поможет дорожку к друзьям найти.

Мишка — это бык был у деда, злой страшно, его в деревне не только ребятишки, но и мужики боялись. Смотрит Андрей, а бык и вправду на него несется.

«Побегу — догонит, сшибёт, закатает до смерти, и поминай, как звали», — мелькнуло в голове.

Бык с ревом несся, нацелив на него свои рога. В последний момент он ловко увернулся от рога и изо всех сил стукнул кулаком в крутой бычий лоб. Вдруг разом все исчезло, стоит Андрей в саду у деда Егора, быка нет, а возле забора дед в крапиве валяется. И снова такой запах свежих огурцов и укропа ощутил, и усач где-то в огороде цвиркает.

— Ну что смотришь, помоги подняться, руку-то дай. Ишь, вражина, как саданул, чуть не убил, аж до сих пор искры летают. Рука-то тяжелая, как безмен, видать, в деда своего Макарку пошел. Тот по молодости на спор ковш банный до краев самогону выдует и быка двухлетку с ног кулаком сшибал. Ни Бога, ни черта не страшился, такой же скаженный был.

— Дед Егор, прости, я не знал, что ты, мне причудилось, будто бык на меня.

— Бык на тебя, бес тебе в ребро, вот именно что причудилось, где ты здесь быка увидал, кто б его в сад пустил, — прервал его дед, потирая здоровенную шишку на лбу. — Иди вон лучше к колоде, умойся да конские коврижки смой, а то от тебя как из конюшни несет, — пробурчал он и захихикал.

Андрей скинул рубаху, холодная колодезная вода приятно студила, снимая с тела жгучий жар крапивы. Смыв с себя конское дерьмо, хорошенько вытряхнул, сполоснув и отжав, надел на себя рубаху.

— Обмылся? — спросил дед.— Давай выведу тебя, не бойся, чудес больше не увидишь и так чуть деда не угробил. Да не сказывай своим-то, что причудилось, засмеют.

Дед вывел Андрея за калитку, и он быстро пошел через огород к ожидавшим его друзьям.

— Ну как, нарвал? — кинулись с вопросами ребята.

— Да зеленые они еще, попробовал — кислятина, зачем зря губить, лучше по осени нарвем….

Маня и без яблок жарко целовала Андрея на лавочке под старой черемухой, только вот свадьбу им не довелось сыграть. Через год грянула война, Андрея мобилизовали. А к лету пятнадцатого пришли в управу казенная бумага, что он храбро пал за Веру, Царя и Отечество, пятьдесят рублей ассигнациями и два Георгия.

Маню в тот же год сосватали из соседней деревни.

Диверсанты

Ночью в тылу фашистов, завязав бой и разгромив небольшую немецкую тыловую базу, забрав своих убитых и раненых, группа капитана Ивушкина отошла в лес. В условленном месте передав раненых и убитых саночникам, сделав небольшую перекличку, лыжники диверсанты, измотанные постоянными ночными рейдами, возвращались домой. Григорий шел замыкающим, медленно двигая лыжи, уставшими и опухшими от длинных рейдов ногами. Навалившаяся дремота склеила веки и погрузила в сон. Очнулся, когда лыжи стали проваливаться в глубокий снег 

«Сбился с лыжни, — подумал первое, что пришло в голову, скинул с себя дремоту, огляделся, вокруг не было никого, группа ушла вперед.

— Отстал от своих, далеко ли, шут его знает, сколько я проспал». Зевнул, и, поправив автомат, встал на лыжню, прибавил ходу, кинулся догонять группу. Страха не было, он хорошо знал маршрут и проходы к своим позициям, самое главное бы, не наткнутся на немцев или финнов. Финны хуже, звери, встреча с ними означала мучительную смерть.

Вот так же наши ребята, Серега Осипов и Ванька Ребров, в метель отстали от группы, долго плутали и вышли на финнов. Гришка передернул плечами, по телу прошел озноб от нахлынувших воспоминаний. Их нашли подвешенными за ноги к сучкам березы, вернее, нашли раздетые окровавленные тела, разделанные ножами, как разделывают кабанов. Кожа была снята со спины лентами, выколоты глаза, отрезаны уши, перерезаны глотки, и записка, примерзшая с кровью на ободранной спине «Так будет с каждым из вас, волки».

С финнами он знаком еще с финской, когда их батальон 756 стрелкового полка наступал на Карельском перешейке, знал их повадки и даже раз попал под огонь кукушки. Ему тогда повезло, а вот тем, кто остался лежать в снегу, не очень. Почти полвзвода тогда потеряли они на лесной поляне, в рыхлом Карельском снегу. Огонь вела финка, кукушка, с площадки, подвешенной к густым сучьям дерева в ельнике, окружающего большую поляну. Хладнокровно дождавшись, когда их взвод выйдет на середину поляны, она открыла огонь. Укрыться было негде, снег, да камыш. Положив взвод в снег на открытой поляне, расстреливала всех, кто пытался хоть чуть-чуть поднять голову и разглядеть, откуда ведется огонь. Стреляла хорошо, на выстрелы, в общем, больше чем полвзвода положила, пока ее не обошли краем поляны. У нее закончились патроны, даже когда полезли, чтобы сбросить ее с дерева, она отчаянно сопротивлялась, ударом приклада разбила голову бойцу, кое-как скинули ее тогда вместе с досками. Разъяренные бойцы пытались убить ее на месте, командиры не дали.

Да, опыта Грише не занимать. Финская, Бессарабия, и вот он уже снова здесь с первых дней войны, с августа, в боях, прямо с колес вагонов. Под Лоухами сцепился их второй батальон с отборными передовыми частями дивизии СС Норд. Поубавилось у фрицев сразу прыти, в 88 Архангельской собрали тоже не пальцем деланных, большинство ребят уже нанюхались пороху. Сходу под бомбежкой пошли в бой, фрицы уже находились в пяти километрах от станции, отбросили их и погнали назад. Гнали почти сорок верст, потом приказ — занять оборону на высотах. Тяжелые были бои, особенно в конце ноября, когда их батальон 426 стрелкового полка оказался в окружении. Командование полка сбежало, бросив два батальона на растерзание. Но хорошо — нашелся смелый человек, не побоялся возглавить оборону, земляк Григория с Сибири, одним эшелоном ехали, командир второго батальона старший лейтенант Строкин. Десять суток под обстрелом, бомбежками и постоянными атаками держались два батальона. Без продовольствия и медикаментов и почти без боеприпасов дрались отчаянно, нанеся противнику значительные потери. Рукопашная не раз выручала, подпускали их поближе и с окопов лопатами, ножами месили. Отбили атаку и снова в окопы, немчура минами в злости начинает закидывать. Немцы в тех боях потеряли только убитыми до трех с половиной тысяч солдат. Особо окруженных донимал голод, но голь на выдумки хитра, питались парной кониной, коней убитых кучи валялись. Нарубив конины, заматывали ее в клочок портянки, где почище, в ямку наложив, землей засыпав, разводили сверху костер, через час готово. Гришку тогда ранило осколком в правое предплечье, в тех боях на десятые сутки окружения получили приказ выходить. Почти все полегли на высотах, человек пятьдесят проскочили мелкими группами. Вышел он через болота с небольшой группой. Местный карел вывел, дай ему бог здоровья, какое только оно здоровье-то на войне, день прожил и рад. Потом госпиталь в Сегеже и снова в дивизию. Теперь Гриша автоматчик лыжной разведывательной диверсионной роты 88 стрелковой дивизии, не раз ходил он в тыл к немцам и финнам, опытный диверсант.

Григорий шел, налегая на лыжню, горячий пот пропитал его ватный бушлат, но он не сбавлял ходу, его подталкивало стремление быстрее догнать свою группу. Он шел, а вокруг тихо шумел лес, будто не было ни какой войны, зеленые лапы сосен напоминали ему родные места. Родился и вырос Григорий на Алтае, он хорошо знал лес, любил и любовался его красотой. Мальчишкой он бегал с друзьями по сограм, собирал ягоду, грибы, не боясь заблудится, научился легко находить в лесу дорогу домой по приметам и тонкостям, которые знали все деревенские мальчишки и делились ими. В десять лет соседский дед Иван первый раз взял его на охоту, уток в лесу на болоте пострелять. Дед уже старый был, сам плохо видел, но охотник был заядлый. Ружье у деда старое, капсюльное, шомполовка, через ствол заряжалась, капсюль вставишь и пали. Дед Иван заряжал ружье, подавал Гришке и, шепелявя, говорил: «Гришка, сышь, ты к камышику, к камышику подползай, сышь, тихонько раздвинь его, ствол один высунь, прицелься и пали. Да лушье целься, а то без приварка к похлебке останемся».

Хорошо научился стрелять Гриша, до семи уток за выстрел добывал на плесах болот, те густо сидели, аж черно от них на воде было.

Дед нахваливал его: «Ну и глаз у тебя, Грышка, сышь, в наверно Кирилу пошел, своего прадеда, помню его, мальцом я был, а помню. В Ляксандровку, сышь, он объявился, сразу опосля каторги, в году шесят четвертом, сошелся с Пелагеей. Офицером, дворяном, говаривали, был, за что уж его так, сышь, к нам, не сказывал. Бывало, на охоту пойдет, так до тридцати утей набивал», — шепелявил дед.

Позже, в армии обратили внимание на его меткую стрельбу и умение рукопашного боя. Сначала его, малограмотного, определили в батарею ездовым. Рослого, плотного телосложения, физически сильного, с детства дравшегося в деревне на кулачках, его быстро отметили на занятиях по рукопашному бою. Через год он был награжден нагрудным знаком Ворошиловского стрелка и переведен в стрелковую роту. Потом их полк эшелоном через всю страну перебросили в Белоруссию, а в конце ноября тридцать девятого года их сто пятидесятая дивизия была направлена на Карельский перешеек…

Краем глаза Гришка уловил, как между кустов, в метрах ста, на небольшой поляне мелькали халаты, шли на лыжах. Быстро снял лыжи, встав за сосну, снял автомат и насторожился. В этой лесной тиши он отчетливо услышал чужую речь.

«Немцы! — как током прошило сознание, быстро залег за ствол изогнутой березы, с обеих сторон по бокам его прикрывал кустарник, росший по краям поляны. — Лишь бы не заметили, может, пройдут мимо», — теплилась в сознании надежда. Немцы остановились (их было девять, скорее, поисковая группа), огляделись, поняли, что один. Повернувшись в его сторону, что-то выкрикивая, стали расходится.

«Окружить хотят, значит, будут пытаться взять живым, посмотрим, что из этого у них выйдет. Два полных диска к ППШа, набитые после ночного боя, на привале, и граната, живого и так просто они меня не возьмут», — подумал Григорий и, прицелившись в первого, дал короткую очередь. Немец подломился и медленно ткнулся носом в снег.

«Один готов», — мелькнуло в его голове. Остальные быстро залегли и открыли огонь. Пули защелкали выше, засыпая его сосновой корой и иголками, с треском ломая ветки.

«Значит, все-таки живьем настроились взять, ну эта песня у них будет долгой, постараюсь удержать их на виду, не дам им добраться до кустов, а то обойдут с боков и хана. Благо снег рыхлый, по нему далеко не уползут, а в рост сунутся, я их сразу положу».

Зашевелились гады, раздвигая снег, немцы, ведя огонь, стали подбираться ближе. Прицелившись, он резанул очередью по ближнему, который полз, высовывая из-под снега свою голову, накрытую белым, сливающимся со снегом капюшоном, пули, вздымая снег, впились в чужое тело. Немец затих. Продолжая стрелять, резко перекатился под комель толстой сосны, стоящей недалеко от него. Перегнувшись и высунув ствол автомата, не обращая внимания на снег, который набился под ватную куртку и холодом жег ему шею и спину, он выпустил еще две короткие очереди и спрятался за сосну. Он видел, что пули его, оставляя за собой длинные полосы на снегу, прошли намного выше немцев, окопавшихся в снегу.

«Опять припасы испортил, Гришка, бес тебя побери», — вспомнил он слова деда Ивана, ругавшего его за промах,… — да дед, сейчас не я, а за мной охотятся» — и горько усмехнулся. Фрицы открыли бешеный огонь из автоматов. Пули со свистом, смачно щелкая, впивались в ствол сосны, ссекая ветки кустарника. Двое немцев вскочили и, утопая в глубоком снегу, бросились к ближним кустам, пытаясь зайти с флангов. Григорий высунул ствол автомата, подавшись корпусом вправо от ствола сосны, навскидку, не целясь, нажал на спусковой крючок и выпустил очередь по одному из бежавших. Он не видел, как пуля, выпущенная из его автомата, попала в голову немцу, окрашивая брызгами крови Карельский снег, эту долю секунды он стремительно перекатился на левую сторону сосны, хладнокровно нажал на спуск, и пули изрешетили второго, автомат умолк, кончились патроны в диске. Закатившись за ствол сосны, Гриша сменил диск, зачерпнув огромной ладонью горсть снега, вытирая, остудил горевшее лицо. Немцы не стреляли, громко переговаривались, зарывшись глубже в снег.

«Вот и свела нас судьба на одной тропинке, теперь миром разойтись не сможем, им нельзя, и меня они не отпустят».

Группа капитана Ивушкина остановилась на привал, бойцы устало падали на снег.

— Не расслабляться! Сержантам проверить людей.

После небольшой переклички к Ивушкину подошел старший сержант Решетов.

— Товарищ капитан, нет одного.

— Как нет?! Куда делся? Ты понимаешь, Решетов, что это значит? Это значит, что нам обоим хана, если он ушел к немцам. Трибунал светит. Кого нет?!

— Красноармейца Батина, товарищ капитан! Он шел замыкающим в группе, опытный, не раз уже ходил в тыл, отстал, наверное, может, с лыжами что-то. — С лыжами, с лыжами! Будут тебе лыжи, когда нас в особый отдел потянут. А что если он на немцев наткнулся, и они его в плен взяли, он все проходы наши знает, а это, знаешь, что сейчас их надо менять, еще хуже, если он сам к ним ушел. Пойдем через проход, а нас там засада будет ждать.

— Не должен он к немцам уйти, товарищ капитан, земляк он мой, я его хорошо знаю, вместе с первых дней войны, надежный парень, может, догонит, подождем немного, а, товарищ капитан? — сказал Решетов, нервно напрягшись и виновато глядя прямо в глаза Ивушкину.

— Не больше чем полчаса, иначе, если не немцы, так нас свои перестреляют на выходе.

Вдруг где-то недалеко, в километре, не больше, раздалась автоматная очередь из ППШа, нарушая лесную тишину, застрочили в ответ сразу несколько немецких автоматов. Решетов вздрогнул, так неожиданно и быстро наступила развязка этого нервного напряжения.

— Это он, товарищ капитан! На немцев, наверное, напоролся, помочь бы ему, а?

— Решетов! Бери отделение и бегом к месту боя! Сразу в бой не вступай, осмотрись, если фрицев много, сам знаешь, что нужно сделать, и сразу же уходите! Снайпера захватите! Быстрей! — кричал капитан Ивушкин сквозь зубы.

Гремя палками, спотыкаясь, группа из пяти бойцов, возглавляемая старшим сержантом Решетовым, мелькая белыми маскхалатами, скрылась за зелеными лапами елей и сосен. А где-то недалеко шел бой, наполняя лес трескотней автоматных очередей, потом раз за разом ухнули сразу три гранатных разрыва.

Вот уже больше получаса Григорий отбивался в одиночку от наседавшей на него небольшой группы немецкой разведки. Немцы сменили тактику, разом кидали несколько гранат, и хоть их осколки не могли причинить ему, укрывшемуся за сосной никакого вреда, но от их взрывов снежная буза закрывала ему видимость. И Григорий хлестал очередями в эту белую пелену, не давая им за этой завесой подойти к ближним кустам у полянки и окружить его. Немцы уже находились в трех десятках метров от него, двое вели огонь с правого фланга, двое с левого, в десяти шагах от кустов. Один остался лежать в снегу на поляне, видимо, раненый, он что-то громко кричал, издавая стоны.

«Ну вот и все, еще десяток минут, они обойдут меня с обеих сторон и хана. Но живого они меня все равно не возьмут. В диске осталось не более двух-трех патронов, подпущу ближе, и вместе с ними». Григорий достал лимонку, которую он выменял у старшины за две наркомовские нормы, слегка разогнул усики кольца и положил ее рядом. Он в уме прочел молитву, которой его научила бабушка, Потом зажал в правой руке гранату, просунул в кольцо большой палец, левой взял автомат. Нет, страха смерти не было, а лишь его томило ожидание, ожидание чего-то неизвестного. Он ждал, как ждет волк перед последней битвой, знающий, что это его последняя битва. Вдруг недалеко справа резко щелкнул винтовочный выстрел, он четко определил, не автоматный одиночный, а именно винтовочный. И сразу же вслед за ним слева и справа у кустов раздались автоматные очереди из ППШа, несколько раз огрызнулся шмайсер, и стрельба стихла. Кто то кричал, матерясь на родном языке, шел к нему, пробираясь через ветки кустарника. Гришка не сразу сообразил, что это бойцы из его группы пришли ему на помощь.

— Кум! Ты где тут?! Живой. твою мать, не ранен!? — кричал подбежавший Федор Кретов.

За ним, не торопясь, шел коренастый снайпер сибиряк Сашка Иванов.

— Ты что это? Дай-ка руку суда, — сказал Федор, увидевший что Гриша пытается дрожащей рукой загнуть усики кольца, держащего чеку. — Все, кум, отпускай, зажал я чеку.

Гришка разжал руку, граната упала в снег, Федор поднял и протянул ее Григорию.

— На, Гриша, положь в карман, еще пригодится.

— Живой, чалдон! Бок в крови, что, ранен? — спросил подбежавший с остальными Решетов, поправляя на шее ремень автомата.

— Нет, по боку склизнуло, шкуру, наверное, покарябало, боли нет.

— Ты что отстал, лыжи, что ли, сломались?

— Да нет, в дрему шибануло, не заметил, как уснул. Проснулся, а вас уже не было, ушли, кинулся догонять, а тут эти. Еще маленько опоздали, и мне хана, пустой автомат, все расстрелял, граната одна осталась.

— Хорошо они тебя тут покатали, — разглядывая место боя, густо присыпанное стреляными гильзами. — Молодец, чалдон, пятерых уложил. О! гляди, один стонет, кричит, раненый, наверное. Ну-ка, Кретов, посмотри, только осторожно, смотри, чтоб не подстрелил тебя.

Федор снял автомат, взял его наизготовку, полез к лежащему в снегу немцу. Немец, видно потерял много крови, стонал, бормоча что-то по-своему. Федор посмотрел на него, он лежал в лежке, густо залитой кровью, с раздробленным пулей бедром. Кретов переложил автомат в правую руку, поднял ствол и выстрелил немцу в голову.

— Ты что делаешь! Зачем немца убил, надо было его сначала допросить, что это за группа, может, он из лесных охотников, мог бы много полезного рассказать, — накинулся на вернувшегося Федора Решетов.

— А ты что, немецкий язык заешь, или на себе его тащить собрался, ну бери, вон он валяется, оживишь, допросишь! — огрызнулся Кретов, надевая лыжи. — Ладно, пошли! Быстрей! Сейчас Ивушкин беситься будет, всем достанется. Решетов встал на лыжи и повел их за собой, щелкая палками. Шестеро лыжников двинулись к основной группе.

— Федор, ну-ка, веди группу, подмени меня, да не торопись сильно, дождись нас, — сказал Решетов Кретову, сходя в бок с лыжни, и хлопнул Гришку по плечу. — Сбавь ходу, мне переговорить с тобой надо. Смотри, Гриша, ротному не говори, что уснул, сразу под трибунал пойдешь, скажешь, что крепление порвалось, пока чинил, отстал, стал вас догонять, ну, а тут немцев заметил, спрятался, думал, что они меня не видели, пережду, пока уйдут, но они меня тоже заметили. Ну, а про бой я сам все доложу. Смотри, Гришка, еще раз так уснешь, больше можешь не проснуться. Ты же понимаешь, что я тебя замыкающим поставил, а ты проспал, а что если бы они тебе сонному мешок на голову накинули и в хвост к нам зашли? А там, сам знаешь, молодежь одна, наломали бы они нам хвоста. Ивушкин-то приказал, если что, шлепнуть тебя, чтобы ты в плен не попал, и дело с концом. Я да Кретов, кум твой, переиграли все, как увидели, что их там четверо всего осталось. А что, Гришка, правда бы, подорвал себя гранатой или бы в немца кинул?

— А что, лучше, чтобы они меня как Ваньку Реброва на березе освежевали? Выбор, Паша, у меня небольшой был.

— Это верно, ну-ка, сними лыжу, дай ее мне. — Взяв лыжу в руку, вытащил нож и перерезал ремешок крепления, выдернул его и выкинул. — Снимай свой ремень побыстрей, нож за валенок, а диск в карман запихай!

Решетов взял Гришин ремень, вставил его в отверстие лыжи и завязал петлю узлом под размер валенка.

— Ну вот и все, пошли догонять остальных.

Соединившись с основной группой, Решетов подтолкнул Гришку локтем в бок. — Пошли, ротному все расскажешь, — и незаметно подмигнул.

— Ну что ты там за битву устроил? Почему отстал от основной группы, рассказывай о своих подвигах, герой.

Решетов уловил, что настроение у Ивушкина было куда значительно лучше, чем когда он уводил группу на помощь Гришке, и он быстро выпалил.

— Товарищ капитан, четверых он уложил, пятого ранил, геройски бился, остальных мы, девять их всего было, по-моему, группа лесных охотников. Повезло парню, что на полянке успел заметить и положить, а то бы и пяти минут не продержался.

— Старший сержант Решетов, я тебя, что ли, спрашивал, или у него язык отнялся. Ну что скажешь?

— Крепление у меня, товарищ капитан, порвалось, я же замыкающим шел, — начал Григорий, ежась от крошек коры и хвои, налетевших за шиворот во время боя.

— Я же вам приказал, чтобы проверили лыжи и снаряжение перед выходом. — Я зацепился им за сучок и порвал ремешок на валенке. Пока с ним копался, отстал, стал вас догонять, на немцев наткнулся, ну, а потом бой, — выпалил Григорий заученные фразы, продолжая ежиться плечами.

— Молодец, верю, будешь представлен к награде. Ранен, что ли? — спросил Ивушкин, указывая на пятно крови на боку и вскользь глянув на лыжи Григория.

— Нет, товарищ капитан, вскользь прошла, — ответил Григорий, осматривая себя.

— Решетов, так сколько их было?

— Девять, товарищ капитан, я уже говорил, пятерых красноармеец Батин уложил, а остальных мы, — быстро отчеканил сержант.

— Пятнадцать их было, запомни это. Доблестные разведчики капитана Ивушкина ликвидировали группу лесных охотников численностью пятнадцать человек, ясно? А то штабные крысы даже на значок ГТО ему наградной не напишут, не то что медаль, это они только геройски воюют, а мы водку пьем, да в землянках спим.

— Ясно, товарищ капитан.

— Давай поднимай бойцов, пошли, пора возвращаться, а то стемнеет, не хватало нам еще на своих минах подорваться…

Брат на брата

Написано мною по воспоминаниям моей бабушки Ковалевой (Зоткиной) Феклы Алексеевны, Красова Тимофея, участника тех событий, а также правнучки партизана Жданова, Устенко (Кириченко) Надежды.

 

В ноябре 1918 года в Омске была свергнута Советская власть, и власть захватили ставленники англичан, адмирал Колчак и его сторонники. Формировалась белая армия, началась мобилизация крестьян Алтая в колчаковскую армию. Обязательной мобилизации подлежали офицеры и унтер офицеры царской армии. В селе Титовка советская власть была установлена в марте 1918 года. Первым председателем сельского совета был избран Зоткин Яков Алексеевич. В мае 1919 года советская власть в селе Титовка была свергнута, Яков Зоткин и около десятка мужиков из села ушли в лес. Отрыли несколько землянок, организовали партизанский отряд, командиром стал Зоткин. Ныне это место в бору называется Красный столб. Отряд не имел оружия. Несколько винтовок привезли с собой фронтовики, да и к тем почти не было патронов.

С целью расширения отряда Яков Зоткин со сторонниками провел в Титовке собрание, на котором в партизанский отряд записалось около сорока человек из села. Было решено: командование отрядом и партизаны, имеющие оружие, будут расположены в бору в партизанском лагере, партизаны, не имеющие оружия, жить в селе и ждать сигнала общего сбора. Через два дня после собрания, по доносу, ранним утром, в село залетел небольшой конный карательный отряд поручика Зырянова. Зырянов и фельдфебель с двумя карателями подлетел к дому Зоткина. В доме были отец с матерью, сестра Фекла и его перепуганная жена с годовалой дочерью Маришкой.

— Где он?! — Заревел Зырянов. — Где вы его прячете? Обыскать все, перевернуть весь двор.

Солдаты выскочили во двор, бросились к пригону скота и к бане. Обыскав весь двор и огород, вернулись в дом.

— Нету его нигде, ваше благородие, ушел скотина, — доложил фельдфебель.

— Обыскать весь дом.

От шума проснулся и заплакал ребенок в люльке.

— Заткни ей глотку! — рыкнул Зырянов.

Перепуганная онемевшая жена стояла у стены и смотрела на него полными ужаса глазами. Ребенок, надрываясь, кричал в люльке.

— Заткни ей глотку, я сказал! — взбешенный поручик вскочил со стула и шагнул к люльке.

Оторвавшись от стены, мать кинулась к кричавшей Маришке. Зырянов ударил ее кулаком в лицо, развернувшись, со злостью пнул под низ люльки. Ребенок вылетел из люльки, падая, ударился плечиком о край лавки и затих.

Фекла с криками бросилась к племяннице. Маришка была без сознания, у ребенка было сломано плечико.

— Ты что творишь, ирод! — бросился на поручика отец Якова, Алексей. Стоявший сбоку фельдфебель ударил его прикладом в голову. Алексей упал на пол, набросившийся на него Зырянов стал с яростью избивать ногами.

— Тащите эту скотину в управу, с собой заберем в Камень. И выгоняйте всех на площадь, по всем дворам пройдите, скажите, кто не придет, силой притащим, я сам лично запорю до смерти.

К полудню солдаты согнали всех жителей на церковную площадь села. Сельчане стояли, молча опустив головы, слух о зверствах в доме Зоткиных быстро облетел село. Зырянов приказал притащить лавку и поставить посреди площади. Выстроенные вдоль лавки в ряд двенадцать карателей стояли, приставив винтовки к ноге.

Зырянов — Сейчас староста села будет называть фамилии, названным выйти из народа и встать у лавки.

Староста зачитал список, вышло человек сорок, большинство было фронтовиков, одетых в гимнастерки русской армии, на груди висели Георгиевские кресты за храбрость. Названных выстроили в две шеренги.

— Что же вы, братцы, Россию продаете! Забыли про Веру и Отечество! Бунтовать вздумали, скоты! Я вижу, что среди вас есть Георгиевские кавалеры, что же вы делаете! Из уважения к традициям русской армии Георгиевским кавалерам выйти из строя. Вы свободны. А вас, скотов, следовало бы расстрелять, но на первый раз по двадцать пять шомполов каждому. Приступить к экзекуции!

Солдаты схватили первого в ряду сельчанина, сорвали с него рубаху, уложили на лавку, в воздухе раздался свист шомполов и крики наказуемого. Закончив наказание первому, каратели выхватили из шеренги следующего. В это время народ, собранный на площади, стал расступаться, пропуская шедшего к поручику попа Титовской уездной церкви, отца Ивана. Отец Иван гостил у приятеля из соседней церкви, узнав о случившемся в селе, сразу же погнал свой тарантас в Титовку, едва не загнав коня. Его взмыленный конь стоял привязанный к коновязи у церковного колодца.

— По какому случаю собрано сие мероприятие? — строго спросил отец Иван, обращаясь к поручику.

Зырянов, выкатив глаза, со злостью выдавил.

— Бунтовать вздумали скоты, ваше преосвященство, банду в селе из ваших прихожан создали, батюшка. Вот полюбуйтесь на список бунтарей. Зырянов протянул отцу Ивану список сельчан, составленный старостой.

— Кто писал сие, кто составил сию пасквиль на сельчан? Господин поручик, в моем приходе нет бунтарей, есть верующие дети Христовы. Немедленно прекратите экзекуцию, именем отца нашего я вам запрещаю. — Повернулся лицом к куполам Титовской уездной Богородской церкви, трижды перекрестился. — Да простит нас Господь за дела наши грешные.

Зырянов побледнел от злости, лицо его начал дергать нервный тик.

— Позвольте, ваше преосвященство, но это же бунтари, вероотступники, мой долг перед Отечеством строго наказывать христопродавцев!

— Ваш долг, поручик, всегда оставаться христианином, а чему нас учит господь — быть милосердным.

— Расходитесь по домам, занимайтесь трудами своими праведными, сие мероприятие я закрываю! — обратился отец Иван к своим прихожанам, жителям села Титовка. Народ стал расходиться, площадь быстро опустела. Не обращая внимания на поручика, отец Иван медленно пошел через площадь к кованым дверям церковной ограды. Зырянов приказал солдатам собрать в управу всех офицеров, унтер офицеров и Георгиевских кавалеров и со старостой пошел в управу. Часа через два солдаты привели двух унтеров, не успевших спрятаться или сбежать из села.

— Это все?! — нервно закричал Зырянов. — Проворонили, дали сбежать из села под шумок, а где прапорщик Бацунов?

— Утром был, ваше благородь, сейчас жена говорит, что уехал в Камень.

— Сбежал значит тоже, подлец, поймаю — повешу, мужиком был, мужиком и остался, скотина.

К вечеру, захватив с собой арестованного Зоткина Алексея и двух мобилизованных унтеров, отряд Зырянова пошел на Мельниково.

После неудачи с мобилизацией в мае, белые провели еще несколько попыток мобилизовать крестьян. Тех, кто был против или прятался от призыва, наказывали шомполами. На сей раз Зырянов, наученный опытом, не проводил публичных экзекуций, а порол крестьян в их собственных дворах. Правда многим удавалось сбежать и спрятаться у родственников еще до отправки. Скрываясь от мобилизации, в отряд стали приходить мужики, их уже собралось около пятидесяти. Некоторые, переночевав пару дней, уходили к родственникам или на заимки. В лагере было отрыто три землянки, стояло около десятка шалашей из нарубленных сучков берез вместе с листвой, от которых по лагерю стоял дух березовых веников. В шалашах прятались мужики от вездесущего гнуса и комаров, роем летающих вокруг. Утром в лагерь пришли Митрофан Бацунов, с ним Красов Тимофей и Федор Устенко. Увидев Митрофана с шашкой, Тимофея с вилами и Федора с дробовиком,

— Какие люди к нам приходят, братцы! Вы только посмотрите! — съязвил Антон Ильченко, местный весельчак и балагур. — Проходите, садитесь ваше благородие, и вы, товарищи, садитесь, будьте как дома. Неужто и вас беляки шомполами угостили, или вы на сенокос пришли? Ты бы еще с собой грабли захватил, чтобы было удобней порубанных и пострелянных вами карателей согребать в кучи.

Мужики захохотали.

— Ты что зубы скалишь, или хочешь, чтобы тебе твоя Марфа хлеб жевала. Где Яшка?

— Вон, в крайней землянке. Видали, как их благородие взъерепенился, пошутить над ним даже нельзя.

Митрофан вошел в землянку, в землянке сидели Зоткин Яков, Егор Жданов бывший унтер офицер, награжденный двумя Георгиями за храбрость и еще трое местных парней.

— Здорово живете.

— Здорово, Митроха, что, тебя тоже беляки прижимают? — спросил Егор, протягивая руку.

— А кого нынче не зажимают, будь оно неладно. Вы бы хоть караул выставили, а то расположились как на складчине. Беляки сказывали, в Солоновке стоят, налетят за две минуты, всех вырубят.

— Ладно, выставим, ты к нам в отряд или пересидеть мобилизацию? — спросил Яков.

— Денька два у вас побуду, а там видно будет.

— Что, думаешь в село вернуться, там тебя белые быстро мобилизуют, откажешься - расстреляют, давай лучше к нам в отряд, — напирал Яков. — Что, ты хочешь отсидеться, открутиться, не выйдет, сейчас время не то! Когда надумаешь уходить, оружие сдашь мне, тебе оно ни к чему, ты же воевать не собираешься, зачем тебе тогда наган и шашка.

— Ты мне его не выдавал, чтобы я тебе его сдавал. Ни к белым, тем боле к вам я не пойду служить, хватит с меня, навоевался уже, теперь твоя очередь. Я сам по себе жить хочу, с женой, с ребятишками. И ты меня тут не агитируй, бесполезно, — выпалил со злость Митрофан, вытирая пот со лба. — Духотища тут у вас как в могиле.

— Ну что ты привязался к человеку, пойдем, Митроха, на воздух, покурим, — сказал вставший с лавки Егор, похлопывая Митрофана по плечу.

Вышли с землянки, присели на сутунок бревна.

— Может, и правда тебе лучше к нам, — сказал Егор, протягивая кисет Митрофану. — Четыре Георгия у тебя, школу прапорщиков закончил, полуротой на фронте командовал, помог бы мужикам, а? Не хочешь? Ну смотри, вольному воля. — Егор выдохнул из рта сизый клубок самосадного дыма, разгоняя комаров. — Только этим и спасаемся от комарья, кругом болота, зажрали, сволочи. — Ну ладно, располагайся, надумаешь, подходи, я сейчас у Якова вроде заместителя.

Переночевав двое суток, Митрофан, Солощенко Владимир и еще четверо деревенских мужиков ушли на Ивановскую заимку.

В субботу к полудню Егор и с ним человек десять засобирались в село.

— Вы что, в Титовку идете? — спросил Зоткин. — Почему не спрашиваете разрешения?

— Ладно тебе, в бане попаримся, комары и вши зажрали, все тело зудит, спасу нету, да и жрать уже нечего, еды прихватим. К вечеру вернемся, не волнуйся, — ответил Егор, подвешивая на ремень бомбу, которую он прихватил с собой вместе с винтовкой с германской. — Пошли мы.

И закинув ремень винтовки за плечо, повел партизан в село. Дошли до опушки, с опушки леса виднелись крайние избы села.

— Что, мужики, поутру, как рассветет, все чтобы здесь были, все вместе вернемся в отряд, да жратвы не забудьте прихватить, самогону, если есть, раны лечить.

Усмехнулся Егор.

— Ты же Яшке сказал, что мы к вечеру вернемся.

— Обойдется, без нас не соскучится, я свою жену уже два месяца не видел, да и ребятишек. Если кто хочет, то я не держу, может сейчас назад возвращаться. Да нет в селе белых, и в Токарево их нет, помоемся в бане, а утром, как договорились, вернемся в отряд. По домам?

— По домам! — выпалили партизаны и разошлись.

Напарившись в бане, переодев чистое белье, спал Егор с женой как убитый. Едва забрезжил рассвет, как в селе залаяли собаки.

— Егор, Егор, вставай быстрей! Слушай, как собаки лают, чужие в деревне. Вставай Егор быстрее, белые, наверно, — толкала мужа жена.

Егор вскочил с постели, быстро оделся, схватил винтовку, сунул бомбу в карман и выскочил в огород в направлении леса. Где-то недалеко ухнул дробовик, резко щелкнули винтовочные выстрелы, по селу разносился топот лошадиных копыт и крики.

«Попали, донесла какая-то сволочь. Покидовский работничек, не иначе. Зря я его не убил, суку, когда он на Яшкину семью и мужиков донес», — подумал Егор, выскакивая на переулок, ведущий к лесу, на ходу щелкнув затвором. До леса оставалось не более двухсот метров, когда он услышал стук копыт. Обернувшись на бегу, увидел пятерых верховых карателей с шашками, преследовавших его. Вскинул винтовку, выстрелил с разворота, продолжая бежать. Выстрелил еще, один из колчаковцев вылетел из седла, сбитый пулей Егора. Пробежав метров тридцать, повернулся и дважды выстрелил навскидку. Пуля поразила коня первого карателя, тот кубарем улетел в огороды, кони шарахнулись и остановились, дав ему возможность немного уйти дальше от погони. Повернулся, выстрелил, и еще один вылетел из седла. Кончились патроны. Отбросив бесполезную винтовку в сторону, Егор бросился к лесу.

Вот он лес, до него не больше тридцати метров, но преследователи уже за спиной. Выхватил из кармана бомбу, выдернул чеку, кинул ее под копыта коней карателей. Не дожидаясь взрыва, бросился к опушке. Взрыва не последовало, бомба не разорвалась, преследовавший его колчаковец на полном скаку рубанул шашкой. Потом, привязав веревку к седлу и за ногу его, убитого, поволокли к церковной площади. Туда уже стащили еще четверых убитых и порубленных партизан, захваченных врасплох. Остальным удалось уйти и скрыться в лесу. Сельчане и рыдающие жены, и родственники убитых стекались к площади.

— Все, господин поручик, несколько бандитов успели сбежать.

— Арестуйте их отцов, пусть посидят в каменской каталажке, чтобы папаше смутьяна Зоткина не скучалось, а я пока схожу нашего батюшку Ивана обрадую, — сказал Зырянов и пошел к церковной калитке.

Поручик вошел в дом отца Ивана, снял фуражку, трижды перекрестившись, произнес

— Утро доброе, батюшка.

— Не кощунствуйте, поручик, Не христово дело вы этим утром вершили. Отдайте хоть тела убиенных их родственникам, не кощунствуйте.

— А мне их тела, батюшка, не нужны, мы уедем, пусть забирают. А пока пусть полежат, урок будет тем, кто на власть руку поднимает. У меня к вам просьба будет, у нас трое убитых, нам бы их похоронить, пусть дьяк укажет место на церковной территории, где им могилу выкопать.

Похоронив на восточной части церковного двора своих убитых солдат, забрав с собой пять арестованных сельчан, Зырянов увел свой отряд из села. Убитых партизан, отпев у церкви, похоронили на старом кладбище….

Комментарии: 1
  • #1

    Илья (Воскресенье, 12 Август 2018 14:31)

    Люблю читать такие рассказы, навеянные прошлом. Да и изложение простое, не мудреное.