АЛЕКСАНДР БАЦУНОВ

 

 

Бацунов Александр Григорьевич родился на Алтае 3 января 1958 года. До 1994 года служил в Вооруженных силах СССР, после увольнения в запас (по этическим соображениям) работал в народном хозяйстве.

Стихи начал писать с конца 2016 года, пробовал себя в небольших рассказах посвященных людям родного края. В людях ценю дружбу, честность и верность своему слову. 

Яблоки

Великие и могучие сибирские просторы манили во все времена пахаря и кормильца – крестьянина. Сюда все века стекались люди со всей России, по воле или неволе покинувшие свои обжитые места. Сибирь принимала всех, но не все приживались в Сибири. Тяжелой была жизнь в те годы, осенью дожди проливные, с ноября снег и метели, да такие, что днем в двух шагах человека не увидишь, сугробы наметало трехметровые. Стихнут бураны, откопаются дворы, новые напасти начинаются — лютые морозы. Да такие лютые, что бревна сруба в избах трескались, а под крышкой колодцев намерзало так, что бадья не проходила к воде. Суровый климат и нелегкие условия труда создали, по сути, новую породу человека, породу сибиряков с невероятной выносливостью, неприхотливостью и огромной духовной и физической силой. Жившие в одиночку и слабые не выдерживали и уезжали. Поэтому, наверное, Сибирь сплотила всех в один народ, который жил по своим неписаным законам. Здесь не было запоров и замков, здесь не было краж, воровство во дворах считалось позором. В деревне почти все были повязаны родством. Роднились здесь не только по крови, но и со временем сложившимися сибирскими обычаями и традициями, роднившими друг друга. Поэтому торжества в любой семье сопровождались шумными гулянками в полдеревни. Не пригласить на торжество кума, свата, друга или соседа считалось в народе серьезной обидой. Умели в то время веселиться, лихо отплясывая барыню, какие душевные песни пели в застолье! В деревне от мала до велика при встрече приветствовал друг друга коротким сибирским «здрасьте!» с поклоном головы.

Зимой и летом проезжий и прохожий мог постучать в любой двор, и ему без всяких расспросов давали пищу и ночлег. Попавшие под метель, днями ожидая погоды, жили у незнакомых им людей, общаясь доверчиво, ведя вечерами жизненные беседы. Расставаясь, обнимаясь по-родственному, говаривали: «Спасибо вам за приют, Петр Макарыч и тебе хозяюшка! Как будете в наших краях, спросите Григория Михалыча Власова, меня там всяк знает, укажет мой дом, милости просим».

Связав из платка узелок со скоромными припасами на дорогу, ходившие за тридцать верст помолиться в церкви многочисленные сухенькие старушки, отправляясь в свое паломничество, наказывали родным: «Я с Михевной пошла в церкву с ночевой, заночую у добрых людей, а завтра к вечёру буду».

И это было привычно в то время, никого не беспокоило и не удивляло. Отказать путнику в ночлеге считалось в народе большим грехом. Вот такой своеобразный и добрый народ сложился в ту пору в сибирских деревнях.

Вдоль леса, растянувшись верст на пять, стояло красивое старинное сибирское село Александровка. Живописные, богатые лесом и пашней места когда-то в далекие годы облюбовали первые поселенцы. Да и по истине, лучше места не найти. Народ в селе проживал разноликий, хохлы с украинским говором, шипящие первопроходцы чалдоны, потомки ссыльных, осевший, пришлый неизвестно откуда люд разной веры и национальности. Несмотря на это, жили дружно и беззлобно. Здесь не принято было задавать вопросы, народ был малоразговорчивый, а людей проверяли делом. Сразу же за селом шли ровные сибирские поля. В весеннее половодье потоки талой воды промывали почву до родников, создавая ложбины с ручьями чистой ледяной водой, стекавшей в лесные озера и болота. У деревянного мосточка, в одной из таких ложбин на кромке леса, в демидовские времена беглый душегуб Ванька Петухов грабил казенные и купеческие обозы, сколотив в лесу разбойничий стан. Ваньку и его злодеев изловили прибывшие из Змеевской заставы казаки, а вот за ложком этим на века закрепилось его имя. В народе его прочно окрестили Петуховым логом, долго еще боязливо крестились обозники, проезжая это место. Здесь каждый лог, каждый колок и лесной район носил свое народное название, передаваемое из поколения в поколение. Вместе с названием передавались сельские байки и многочисленные поверья, связанные с этими местами. Любил народ насладиться рассказами о чем-то небывалом и удивительном. И поэтому при встрече сельчане рассказывали друг другу всякие небылицы, будто бы произошедшие с ними накануне в одном из таких отдаленных от деревни мифических мест.

Встречаются у ларька два кума и один другому:

— Здорово, кум Григорий, как там у тебя? Как кума, как ребятишки?

— Здорово, кум Степан. Да ничё, помаленьку.

— Слыхал, кум, какая история со мной давече приключилась?

— Да нет.

— Ну так вот, отсеял я овес у Петина колка, у меня там полторы десятины, ну ты жа знаешь. А уже завечерело, на ночь с быками ехать не решился и заночевал на заимке. Ну, а утром собрался, коня впряг, быков за телегу и поехал. А солнушко тока встало, тихо так, птички поют, еду, значит. К Петину подъезжаю, смотрю, а из колка мужик с бабой выходят, росту вершков под сто оба, не мене. Вру, кум, баба чуть помене была. Во всем белом, рубахи как у нас, но до пят, прямиком на Маховое шли. Я вожжи натянул, лошадь приостановил, чтобы получше разглядеть их. Тут мои быки как заревут. Они услышали, обернулись на меня, лица молодые, красивые, светлые, а глаза большие и светятся. Я их вот так видел, чуть-чуть дальше того забора, и тут такой туман пошел, что молоко, бело вокруг стало. А когда туман-то осел — никого; как испарились. Вот такая оказия, кум, хошь верь, хошь не верь, прямо с Петина выходили.

Кум слушал его заворожено, а придя домой, пересказал эту байку, со своей приукраской, жене. Та, выслушав, кидала знаменитую на все село фразу: «Ну и брешет же!»

В деревне действительно иногда происходили невероятные вещи. Вот что произошло за год до германской. Жил на отшибе села дед один, звали его Егором, сам старый, а борода длинная, черная, ни одного седого волоса. Глазищи у него были черные, с хитринкой, будто постоянно улыбались. Ходил в длинной рубахе, штаны холщевые, а из-под картуза лохмы черные кудряшками торчали. Такого ночью встретишь, со страху умрешь, вылитый разбойник. Откуда он пришел, и сколько лет ему было, никто уже не помнил, но уважали и побаивались в селе. Крутого нрава дед был, из староверов. Жил он с бабкой Матреной, бабка была тихая, смирная и добрая. Бывало, подойдут ребятишки по осени к их дому поиграть под ветлой, ветла такая раскидистая у них росла прямо у забора, а бабка в фартук яблок наложит и семенит — ребятню угощать. В общину дед не вступил, несмотря на все уговоры и угрозы, жил особняком. Дом крепкий стоял, две двери имел — одну на улицу, вторую на огород, с высоким крыльцом. Держал он с бабкой двор: два коня, быков пара, коров голов пять, овцы да птица всякая. Земельки было на Апсакале десятин пять, хорошей, черноземной. Сдавали они в купеческую заготконтору зерно, молоко, мясо, картофель, тем и жили. Дед старой закваски, жизненный опыт имел большой, сказывали, будто слово он знал, и потому у него земля хорошо родила. В огородах ни у кого бахча не росла, а у деда Егора всегда арбузы большие, сладкие и красные вызревали. Сад у него был хороший и яблоки крупные, что было в диковинку в то время в сибирских деревнях. Весь двор стерег здоровый злобный кобель Трезор, привязанный на цепи у амбара с камышовой крышей. Сам Егор, несмотря на годы, был крепкий, с налитой, коренастой породой. Два сына у деда было, далеко, где-то в городах жили. Вначале приезжали изредка, а потом и вообще навещать перестали. Была у него библия, на старом, непонятном языке написана. Дед часами ее читал и любил рассказывать. Идет по улице с покидовского ларька, мешок на плече, серянки накупит, соли, крупы на кашу да на кулеш. Узрит ребятишек на лавочке, подсядет и давай им рассказывать про Отца небесного, про Сатану, про Вселенский мир. Отсюда, наверное, и слухи пошли о его колдовских способностях, сказывали, мог он на человека блуд напустить. Все эти деревенские сплетни подогревал один очень странный случай, произошедший в его дворе лет десять назад. Ребятня в селе росла бойкая, озорная, два парня из баловства полезли к нему ночью в сад за яблоками. Что уж там они увидели, никто не узнал, но один паренек, Федькой звали, заикаться стал. Дома-то родители его расспрашивают, что, мол, с тобой произошло. А он заикается и толком рассказать ничего не может. В то время один доктор на весь уезд был, да и то к нему никто не обращался. Все недуги и болезни лечили приветливые деревенские старушки — знахарки. Да и роды они же принимали, завязывая пупки младенцам. В деревне бытовала избитая, любимая всеми угроза и поговорка в споре силы: «Тебе кто пупок завязывал? Смотри, а то как бы не развязался!»

Так вот значит, повела мать парня к бабке Дуньке, она самая сведущая из всех старушек была. Та как глянула на парня, сразу сказала:

— Это Егор, его работа, вы что, бесенята, поди набедокурили у него? Ну что, я тут бессильна идите к нему, пусть Федька попросит прощения, он снимет причуду свою.

Да тут еще меньшой братец Мишка матери проболтался:

— Мам, они с Колькой ночью к нему яблоки воровать лазили.

В Сибири бабы в то время бойкие были, медведя могли завалить рогатиной, а за своего ребенка не то что деду Егору, черту глаза выдрали бы. Схватила мать парня за руку и к деду, тот во дворе кур кормит, ходит, бормочет что-то. Бабенка прямо с калитки:

— А ну, старый яман, снимай с парня свой наговор, а то глаза сейчас и бороду твою выдеру! Тебе что, яблок так жалко, что человека готов за них изувечить.

Дед хитро улыбнулся в свою смоляную бороду, посмотрел и говорит:

— Мне, дочка, яблок-то не жалко, вот созреют, пусть приходят, моя бабка всех угостит, а не по ночам зеленые с сучками ломают. Да и зря ты на меня грешишь, он говорит побойче, чем ты. Сказывай, Федор, нам с матерью, прав ли я?

В плечо паренька легонько рукой толкнул, тот как будто от сна очнулся.

— Дед Егор, прости, мы больше не полезем в сад. Пошли, мам, домой.

— Ну вот, а ты уж меня оговорила, будто я заикой его сделал, напраслину, дочка, на меня возводишь.

Федька за калитку шмыгнул, мать за ним пошла. А дед вслед:

— Федя, за яблочками-то с другом по осени приходи, бабка Матрена угостит!

Мать повернулась и деду:

— Пошел ты, чалдон, к черту со своими яблоками, чтоб ты подавился ими! И плюнула.

А дед стоит, улыбается в бороду. С тех пор его двор в селе побаиваться стали и обходить стороной. Поболтали в деревни про этот случай и со временем притихли. Но к деду в сад желающих слазить больше не было.

В августе ночи стояли лунные, ночью как днем, хоть иголки собирай, так видно было. Молодежь вечером собиралась у леса на посиделки, песни пели, дружили до утра, иногда озоровали как дети. Вот в одну такую ночь, навеселившись, стали расходиться небольшими кучками по домам. Ночь стояла теплая, лунная, настроение у всех было веселое, спать не хотелось. Одна девица, Маней звали, вдруг предложила:

— Давайте к деду Егору в сад слазим, яблок нарвем! Мы, девки, посидим за огородами, подождем, а парни — кто смелый? Кто полезет и нарвет яблок, того я поцелую!

Озорная, бойкая девица была. Парни, понятно, хоть и охота себя показать перед девчонками, но к деду Егору лезть ночью в сад как то не особо хотелось. Тут Андрей, крепкий восемнадцатилетний парень (Манька ему давно нравилась) говорит:

— Я схожу!

Подошли к огородам с околицы, уселись кучкой в обводной канаве перед оградой. Вокруг стояла тишина, село спало, спали даже деревенские собаки.

— Сидите тихо, ждите здесь, я быстро сбегаю, — сказал полушепотом Андрей.

Ловко и бесшумно перемахнул через жердину в ограде и межой пошел к саду. Ночь стояла светлая, было хорошо видно, как он подошел к калитке тесового забора, огоражевшего сад. Девки с парнями сидят за огородом, глаза навыкат, переживают, ждут, что дальше будет. Кто то из парней, шутя, щипнул за ногу девицу и потихоньку:

— Ав!

Она взвизгнула, все на них зашипели:

— Тише там! Собак разбудите!

Андрей повернул вертушку, оставил калитку открытой, вдруг придется убегать, и шагнул в сад. Длинные черные тени от яблонь и журовец колодца с кованой бадьей, возвышавшегося над крышами, вызывали в душе легкий трепет. На цыпочках вдоль забора он потихоньку стал подкрадываться к крайней яблоньке.

«Собака бы не проснулась, а то такой лай поднимет, не то что дед, полдеревни проснется, — подумал он. — Вряд ли это старый хрыч колдун, но капканов запросто мог в саду наставить».

Медленно переставляя босые ноги, которые то и дело обжигала густо росшая вдоль всего забора крапива, подошел к крайней яблоне. Вокруг стояла тишина, лишь где-то в картофельной ботве цвиркал полуночный усач, пахло свежими огурчиками и укропом.

Вдруг как из-под земли вырос дед, он стоял во всем белом у колодца. На секунду пробила дрожь, по телу прошла испарина.

— Ты, поди, за яблоками? А что ночью-то пришел, днем бы сподручнее, зеленых сейчас в потьмах нарвешь, пойдем, я тебе укажу, где яблоки спелые. Да иди, не бойся, — сказал дед. — Смотри не потопчи, не видишь, что ли, они на дорожке лежат, бабка вчера вечерком насобирала, а порезать не успела. Накладывай за пазуху, лазить, деревья ломать не надо. Чуешь, какой запах от них.

Смотрит Андрей и правда, у колодца на дорожке яблоки лежат, да красные спелые налитые. И так вкусно яблоками пахнет, аж слюни потекли. Дед стоит, улыбается.

— Бери больше, не жалко, друзей угостишь, все равно пропадут, завянут.

Андрюха рубаху в штаны заправил и за пазуху набивает, выбирая одно за другим.

«Дед-то ничего, не злой и не жадный, другой бы колом огрел, а он даже ни слова и сам яблок набрать предложил, а я воровать полез, стыдно как-то», — вертелось в голове.

— Ну, набрал, ступай к своим, а то поди заждались, угости их яблочками. Да по ночам не лазьте, потопчете больше, чем нарвете. Ступай.

Душа пела, теперь Маня не открутится, все слышали. С полной за пазухой яблок Андрей дошел до забора, глядь, а калитки нет, сплошной забор идет.

— Что за черт, здесь же была, я только что заходил, — пробормотал он, быстро перебирая руками заборные доски. Выхода не было, а дед стоит у колодца и говорит:

— Что заблудился, что ли, темно на дворе, калитку потерял? Подожди, я тебе сейчас посвечу, а то до утра тут блудить будешь. Держи фонарь-то.

В деревянной колоде колесо от телеги замачивалось, взял его дед и изо всех сил толкнул на него. Смотрит Андрей, а по дорожке не колесо, а огненный обруч катится, искрами брызжет. Он в сторону, споткнулся, упал, катается по земле, от огня уворачивается. А обруч от деда к забору, от забора к деду, в него попасть норовит, лицо, руки, ноги, жжет. Сколько Андрей так крутился с боку на бок, увертываясь от огненного колеса, не помнит, только когда колесо исчезло, оказался он у забора. Лежит в крапиве, все лицо, руки, ноги огнем горят, и катяхи конские свежие под рубахой к телу налипли. Поднялся, вытряхнул конское дерьмо из-под рубахи, все тело горит, чешется.

А дед все так же у колодца стоит и ухмыляется.

— Ты что, Андрюша, никак калитку потерял? И яблоки все просыпал, подавил. Сейчас тебе мой Мишка поможет дорожку к друзьям найти.

Мишка — это бык был у деда, злой страшно, его в деревне не только ребятишки, но и мужики боялись. Смотрит Андрей, а бык и вправду на него несется.

«Побегу — догонит, сшибёт, закатает до смерти, и поминай, как звали», — мелькнуло в голове.

Бык с ревом несся, нацелив на него свои рога. В последний момент он ловко увернулся от рога и изо всех сил стукнул кулаком в крутой бычий лоб. Вдруг разом все исчезло, стоит Андрей в саду у деда Егора, быка нет, а возле забора дед в крапиве валяется. И снова такой запах свежих огурцов и укропа ощутил, и усач где-то в огороде цвиркает.

— Ну что смотришь, помоги подняться, руку-то дай. Ишь, вражина, как саданул, чуть не убил, аж до сих пор искры летают. Рука-то тяжелая, как безмен, видать, в деда своего Макарку пошел. Тот по молодости на спор ковш банный до краев самогону выдует и быка двухлетку с ног кулаком сшибал. Ни Бога, ни черта не страшился, такой же скаженный был.

— Дед Егор, прости, я не знал, что ты, мне причудилось, будто бык на меня.

— Бык на тебя, бес тебе в ребро, вот именно что причудилось, где ты здесь быка увидал, кто б его в сад пустил, — прервал его дед, потирая здоровенную шишку на лбу. — Иди вон лучше к колоде, умойся да конские коврижки смой, а то от тебя как из конюшни несет, — пробурчал он и захихикал.

Андрей скинул рубаху, холодная колодезная вода приятно студила, снимая с тела жгучий жар крапивы. Смыв с себя конское дерьмо, хорошенько вытряхнул, сполоснув и отжав, надел на себя рубаху.

— Обмылся? — спросил дед.— Давай выведу тебя, не бойся, чудес больше не увидишь и так чуть деда не угробил. Да не сказывай своим-то, что причудилось, засмеют.

Дед вывел Андрея за калитку, и он быстро пошел через огород к ожидавшим его друзьям.

— Ну как, нарвал? — кинулись с вопросами ребята.

— Да зеленые они еще, попробовал — кислятина, зачем зря губить, лучше по осени нарвем….

Маня и без яблок жарко целовала Андрея на лавочке под старой черемухой, только вот свадьбу им не довелось сыграть. Через год грянула война, Андрея мобилизовали. А к лету пятнадцатого пришли в управу казенная бумага, что он храбро пал за Веру, Царя и Отечество, пятьдесят рублей ассигнациями и два Георгия.

Маню в тот же год сосватали из соседней деревни.

Диверсанты

Ночью в тылу фашистов, завязав бой и разгромив небольшую немецкую тыловую базу, забрав своих убитых и раненых, группа капитана Ивушкина отошла в лес. В условленном месте передав раненых и убитых саночникам, сделав небольшую перекличку, лыжники диверсанты, измотанные постоянными ночными рейдами, возвращались домой. Григорий шел замыкающим, медленно двигая лыжи, уставшими и опухшими от длинных рейдов ногами. Навалившаяся дремота склеила веки и погрузила в сон. Очнулся, когда лыжи стали проваливаться в глубокий снег 

«Сбился с лыжни, — подумал первое, что пришло в голову, скинул с себя дремоту, огляделся, вокруг не было никого, группа ушла вперед.

— Отстал от своих, далеко ли, шут его знает, сколько я проспал». Зевнул, и, поправив автомат, встал на лыжню, прибавил ходу, кинулся догонять группу. Страха не было, он хорошо знал маршрут и проходы к своим позициям, самое главное бы, не наткнутся на немцев или финнов. Финны хуже, звери, встреча с ними означала мучительную смерть.

Вот так же наши ребята, Серега Осипов и Ванька Ребров, в метель отстали от группы, долго плутали и вышли на финнов. Гришка передернул плечами, по телу прошел озноб от нахлынувших воспоминаний. Их нашли подвешенными за ноги к сучкам березы, вернее, нашли раздетые окровавленные тела, разделанные ножами, как разделывают кабанов. Кожа была снята со спины лентами, выколоты глаза, отрезаны уши, перерезаны глотки, и записка, примерзшая с кровью на ободранной спине «Так будет с каждым из вас, волки».

С финнами он знаком еще с финской, когда их батальон 756 стрелкового полка наступал на Карельском перешейке, знал их повадки и даже раз попал под огонь кукушки. Ему тогда повезло, а вот тем, кто остался лежать в снегу, не очень. Почти полвзвода тогда потеряли они на лесной поляне, в рыхлом Карельском снегу. Огонь вела финка, кукушка, с площадки, подвешенной к густым сучьям дерева в ельнике, окружающего большую поляну. Хладнокровно дождавшись, когда их взвод выйдет на середину поляны, она открыла огонь. Укрыться было негде, снег, да камыш. Положив взвод в снег на открытой поляне, расстреливала всех, кто пытался хоть чуть-чуть поднять голову и разглядеть, откуда ведется огонь. Стреляла хорошо, на выстрелы, в общем, больше чем полвзвода положила, пока ее не обошли краем поляны. У нее закончились патроны, даже когда полезли, чтобы сбросить ее с дерева, она отчаянно сопротивлялась, ударом приклада разбила голову бойцу, кое-как скинули ее тогда вместе с досками. Разъяренные бойцы пытались убить ее на месте, командиры не дали.

Да, опыта Грише не занимать. Финская, Бессарабия, и вот он уже снова здесь с первых дней войны, с августа, в боях, прямо с колес вагонов. Под Лоухами сцепился их второй батальон с отборными передовыми частями дивизии СС Норд. Поубавилось у фрицев сразу прыти, в 88 Архангельской собрали тоже не пальцем деланных, большинство ребят уже нанюхались пороху. Сходу под бомбежкой пошли в бой, фрицы уже находились в пяти километрах от станции, отбросили их и погнали назад. Гнали почти сорок верст, потом приказ — занять оборону на высотах. Тяжелые были бои, особенно в конце ноября, когда их батальон 426 стрелкового полка оказался в окружении. Командование полка сбежало, бросив два батальона на растерзание. Но хорошо — нашелся смелый человек, не побоялся возглавить оборону, земляк Григория с Сибири, одним эшелоном ехали, командир второго батальона старший лейтенант Строкин. Десять суток под обстрелом, бомбежками и постоянными атаками держались два батальона. Без продовольствия и медикаментов и почти без боеприпасов дрались отчаянно, нанеся противнику значительные потери. Рукопашная не раз выручала, подпускали их поближе и с окопов лопатами, ножами месили. Отбили атаку и снова в окопы, немчура минами в злости начинает закидывать. Немцы в тех боях потеряли только убитыми до трех с половиной тысяч солдат. Особо окруженных донимал голод, но голь на выдумки хитра, питались парной кониной, коней убитых кучи валялись. Нарубив конины, заматывали ее в клочок портянки, где почище, в ямку наложив, землей засыпав, разводили сверху костер, через час готово. Гришку тогда ранило осколком в правое предплечье, в тех боях на десятые сутки окружения получили приказ выходить. Почти все полегли на высотах, человек пятьдесят проскочили мелкими группами. Вышел он через болота с небольшой группой. Местный карел вывел, дай ему бог здоровья, какое только оно здоровье-то на войне, день прожил и рад. Потом госпиталь в Сегеже и снова в дивизию. Теперь Гриша автоматчик лыжной разведывательной диверсионной роты 88 стрелковой дивизии, не раз ходил он в тыл к немцам и финнам, опытный диверсант.

Григорий шел, налегая на лыжню, горячий пот пропитал его ватный бушлат, но он не сбавлял ходу, его подталкивало стремление быстрее догнать свою группу. Он шел, а вокруг тихо шумел лес, будто не было ни какой войны, зеленые лапы сосен напоминали ему родные места. Родился и вырос Григорий на Алтае, он хорошо знал лес, любил и любовался его красотой. Мальчишкой он бегал с друзьями по сограм, собирал ягоду, грибы, не боясь заблудится, научился легко находить в лесу дорогу домой по приметам и тонкостям, которые знали все деревенские мальчишки и делились ими. В десять лет соседский дед Иван первый раз взял его на охоту, уток в лесу на болоте пострелять. Дед уже старый был, сам плохо видел, но охотник был заядлый. Ружье у деда старое, капсюльное, шомполовка, через ствол заряжалась, капсюль вставишь и пали. Дед Иван заряжал ружье, подавал Гришке и, шепелявя, говорил: «Гришка, сышь, ты к камышику, к камышику подползай, сышь, тихонько раздвинь его, ствол один высунь, прицелься и пали. Да лушье целься, а то без приварка к похлебке останемся».

Хорошо научился стрелять Гриша, до семи уток за выстрел добывал на плесах болот, те густо сидели, аж черно от них на воде было.

Дед нахваливал его: «Ну и глаз у тебя, Грышка, сышь, в наверно Кирилу пошел, своего прадеда, помню его, мальцом я был, а помню. В Ляксандровку, сышь, он объявился, сразу опосля каторги, в году шесят четвертом, сошелся с Пелагеей. Офицером, дворяном, говаривали, был, за что уж его так, сышь, к нам, не сказывал. Бывало, на охоту пойдет, так до тридцати утей набивал», — шепелявил дед.

Позже, в армии обратили внимание на его меткую стрельбу и умение рукопашного боя. Сначала его, малограмотного, определили в батарею ездовым. Рослого, плотного телосложения, физически сильного, с детства дравшегося в деревне на кулачках, его быстро отметили на занятиях по рукопашному бою. Через год он был награжден нагрудным знаком Ворошиловского стрелка и переведен в стрелковую роту. Потом их полк эшелоном через всю страну перебросили в Белоруссию, а в конце ноября тридцать девятого года их сто пятидесятая дивизия была направлена на Карельский перешеек…

Краем глаза Гришка уловил, как между кустов, в метрах ста, на небольшой поляне мелькали халаты, шли на лыжах. Быстро снял лыжи, встав за сосну, снял автомат и насторожился. В этой лесной тиши он отчетливо услышал чужую речь.

«Немцы! — как током прошило сознание, быстро залег за ствол изогнутой березы, с обеих сторон по бокам его прикрывал кустарник, росший по краям поляны. — Лишь бы не заметили, может, пройдут мимо», — теплилась в сознании надежда. Немцы остановились (их было девять, скорее, поисковая группа), огляделись, поняли, что один. Повернувшись в его сторону, что-то выкрикивая, стали расходится.

«Окружить хотят, значит, будут пытаться взять живым, посмотрим, что из этого у них выйдет. Два полных диска к ППШа, набитые после ночного боя, на привале, и граната, живого и так просто они меня не возьмут», — подумал Григорий и, прицелившись в первого, дал короткую очередь. Немец подломился и медленно ткнулся носом в снег.

«Один готов», — мелькнуло в его голове. Остальные быстро залегли и открыли огонь. Пули защелкали выше, засыпая его сосновой корой и иголками, с треском ломая ветки.

«Значит, все-таки живьем настроились взять, ну эта песня у них будет долгой, постараюсь удержать их на виду, не дам им добраться до кустов, а то обойдут с боков и хана. Благо снег рыхлый, по нему далеко не уползут, а в рост сунутся, я их сразу положу».

Зашевелились гады, раздвигая снег, немцы, ведя огонь, стали подбираться ближе. Прицелившись, он резанул очередью по ближнему, который полз, высовывая из-под снега свою голову, накрытую белым, сливающимся со снегом капюшоном, пули, вздымая снег, впились в чужое тело. Немец затих. Продолжая стрелять, резко перекатился под комель толстой сосны, стоящей недалеко от него. Перегнувшись и высунув ствол автомата, не обращая внимания на снег, который набился под ватную куртку и холодом жег ему шею и спину, он выпустил еще две короткие очереди и спрятался за сосну. Он видел, что пули его, оставляя за собой длинные полосы на снегу, прошли намного выше немцев, окопавшихся в снегу.

«Опять припасы испортил, Гришка, бес тебя побери», — вспомнил он слова деда Ивана, ругавшего его за промах,… — да дед, сейчас не я, а за мной охотятся» — и горько усмехнулся. Фрицы открыли бешеный огонь из автоматов. Пули со свистом, смачно щелкая, впивались в ствол сосны, ссекая ветки кустарника. Двое немцев вскочили и, утопая в глубоком снегу, бросились к ближним кустам, пытаясь зайти с флангов. Григорий высунул ствол автомата, подавшись корпусом вправо от ствола сосны, навскидку, не целясь, нажал на спусковой крючок и выпустил очередь по одному из бежавших. Он не видел, как пуля, выпущенная из его автомата, попала в голову немцу, окрашивая брызгами крови Карельский снег, эту долю секунды он стремительно перекатился на левую сторону сосны, хладнокровно нажал на спуск, и пули изрешетили второго, автомат умолк, кончились патроны в диске. Закатившись за ствол сосны, Гриша сменил диск, зачерпнув огромной ладонью горсть снега, вытирая, остудил горевшее лицо. Немцы не стреляли, громко переговаривались, зарывшись глубже в снег.

«Вот и свела нас судьба на одной тропинке, теперь миром разойтись не сможем, им нельзя, и меня они не отпустят».

Группа капитана Ивушкина остановилась на привал, бойцы устало падали на снег.

— Не расслабляться! Сержантам проверить людей.

После небольшой переклички к Ивушкину подошел старший сержант Решетов.

— Товарищ капитан, нет одного.

— Как нет?! Куда делся? Ты понимаешь, Решетов, что это значит? Это значит, что нам обоим хана, если он ушел к немцам. Трибунал светит. Кого нет?!

— Красноармейца Батина, товарищ капитан! Он шел замыкающим в группе, опытный, не раз уже ходил в тыл, отстал, наверное, может, с лыжами что-то. — С лыжами, с лыжами! Будут тебе лыжи, когда нас в особый отдел потянут. А что если он на немцев наткнулся, и они его в плен взяли, он все проходы наши знает, а это, знаешь, что сейчас их надо менять, еще хуже, если он сам к ним ушел. Пойдем через проход, а нас там засада будет ждать.

— Не должен он к немцам уйти, товарищ капитан, земляк он мой, я его хорошо знаю, вместе с первых дней войны, надежный парень, может, догонит, подождем немного, а, товарищ капитан? — сказал Решетов, нервно напрягшись и виновато глядя прямо в глаза Ивушкину.

— Не больше чем полчаса, иначе, если не немцы, так нас свои перестреляют на выходе.

Вдруг где-то недалеко, в километре, не больше, раздалась автоматная очередь из ППШа, нарушая лесную тишину, застрочили в ответ сразу несколько немецких автоматов. Решетов вздрогнул, так неожиданно и быстро наступила развязка этого нервного напряжения.

— Это он, товарищ капитан! На немцев, наверное, напоролся, помочь бы ему, а?

— Решетов! Бери отделение и бегом к месту боя! Сразу в бой не вступай, осмотрись, если фрицев много, сам знаешь, что нужно сделать, и сразу же уходите! Снайпера захватите! Быстрей! — кричал капитан Ивушкин сквозь зубы.

Гремя палками, спотыкаясь, группа из пяти бойцов, возглавляемая старшим сержантом Решетовым, мелькая белыми маскхалатами, скрылась за зелеными лапами елей и сосен. А где-то недалеко шел бой, наполняя лес трескотней автоматных очередей, потом раз за разом ухнули сразу три гранатных разрыва.

Вот уже больше получаса Григорий отбивался в одиночку от наседавшей на него небольшой группы немецкой разведки. Немцы сменили тактику, разом кидали несколько гранат, и хоть их осколки не могли причинить ему, укрывшемуся за сосной никакого вреда, но от их взрывов снежная буза закрывала ему видимость. И Григорий хлестал очередями в эту белую пелену, не давая им за этой завесой подойти к ближним кустам у полянки и окружить его. Немцы уже находились в трех десятках метров от него, двое вели огонь с правого фланга, двое с левого, в десяти шагах от кустов. Один остался лежать в снегу на поляне, видимо, раненый, он что-то громко кричал, издавая стоны.

«Ну вот и все, еще десяток минут, они обойдут меня с обеих сторон и хана. Но живого они меня все равно не возьмут. В диске осталось не более двух-трех патронов, подпущу ближе, и вместе с ними». Григорий достал лимонку, которую он выменял у старшины за две наркомовские нормы, слегка разогнул усики кольца и положил ее рядом. Он в уме прочел молитву, которой его научила бабушка, Потом зажал в правой руке гранату, просунул в кольцо большой палец, левой взял автомат. Нет, страха смерти не было, а лишь его томило ожидание, ожидание чего-то неизвестного. Он ждал, как ждет волк перед последней битвой, знающий, что это его последняя битва. Вдруг недалеко справа резко щелкнул винтовочный выстрел, он четко определил, не автоматный одиночный, а именно винтовочный. И сразу же вслед за ним слева и справа у кустов раздались автоматные очереди из ППШа, несколько раз огрызнулся шмайсер, и стрельба стихла. Кто то кричал, матерясь на родном языке, шел к нему, пробираясь через ветки кустарника. Гришка не сразу сообразил, что это бойцы из его группы пришли ему на помощь.

— Кум! Ты где тут?! Живой. твою мать, не ранен!? — кричал подбежавший Федор Кретов.

За ним, не торопясь, шел коренастый снайпер сибиряк Сашка Иванов.

— Ты что это? Дай-ка руку суда, — сказал Федор, увидевший что Гриша пытается дрожащей рукой загнуть усики кольца, держащего чеку. — Все, кум, отпускай, зажал я чеку.

Гришка разжал руку, граната упала в снег, Федор поднял и протянул ее Григорию.

— На, Гриша, положь в карман, еще пригодится.

— Живой, чалдон! Бок в крови, что, ранен? — спросил подбежавший с остальными Решетов, поправляя на шее ремень автомата.

— Нет, по боку склизнуло, шкуру, наверное, покарябало, боли нет.

— Ты что отстал, лыжи, что ли, сломались?

— Да нет, в дрему шибануло, не заметил, как уснул. Проснулся, а вас уже не было, ушли, кинулся догонять, а тут эти. Еще маленько опоздали, и мне хана, пустой автомат, все расстрелял, граната одна осталась.

— Хорошо они тебя тут покатали, — разглядывая место боя, густо присыпанное стреляными гильзами. — Молодец, чалдон, пятерых уложил. О! гляди, один стонет, кричит, раненый, наверное. Ну-ка, Кретов, посмотри, только осторожно, смотри, чтоб не подстрелил тебя.

Федор снял автомат, взял его наизготовку, полез к лежащему в снегу немцу. Немец, видно потерял много крови, стонал, бормоча что-то по-своему. Федор посмотрел на него, он лежал в лежке, густо залитой кровью, с раздробленным пулей бедром. Кретов переложил автомат в правую руку, поднял ствол и выстрелил немцу в голову.

— Ты что делаешь! Зачем немца убил, надо было его сначала допросить, что это за группа, может, он из лесных охотников, мог бы много полезного рассказать, — накинулся на вернувшегося Федора Решетов.

— А ты что, немецкий язык заешь, или на себе его тащить собрался, ну бери, вон он валяется, оживишь, допросишь! — огрызнулся Кретов, надевая лыжи. — Ладно, пошли! Быстрей! Сейчас Ивушкин беситься будет, всем достанется. Решетов встал на лыжи и повел их за собой, щелкая палками. Шестеро лыжников двинулись к основной группе.

— Федор, ну-ка, веди группу, подмени меня, да не торопись сильно, дождись нас, — сказал Решетов Кретову, сходя в бок с лыжни, и хлопнул Гришку по плечу. — Сбавь ходу, мне переговорить с тобой надо. Смотри, Гриша, ротному не говори, что уснул, сразу под трибунал пойдешь, скажешь, что крепление порвалось, пока чинил, отстал, стал вас догонять, ну, а тут немцев заметил, спрятался, думал, что они меня не видели, пережду, пока уйдут, но они меня тоже заметили. Ну, а про бой я сам все доложу. Смотри, Гришка, еще раз так уснешь, больше можешь не проснуться. Ты же понимаешь, что я тебя замыкающим поставил, а ты проспал, а что если бы они тебе сонному мешок на голову накинули и в хвост к нам зашли? А там, сам знаешь, молодежь одна, наломали бы они нам хвоста. Ивушкин-то приказал, если что, шлепнуть тебя, чтобы ты в плен не попал, и дело с концом. Я да Кретов, кум твой, переиграли все, как увидели, что их там четверо всего осталось. А что, Гришка, правда бы, подорвал себя гранатой или бы в немца кинул?

— А что, лучше, чтобы они меня как Ваньку Реброва на березе освежевали? Выбор, Паша, у меня небольшой был.

— Это верно, ну-ка, сними лыжу, дай ее мне. — Взяв лыжу в руку, вытащил нож и перерезал ремешок крепления, выдернул его и выкинул. — Снимай свой ремень побыстрей, нож за валенок, а диск в карман запихай!

Решетов взял Гришин ремень, вставил его в отверстие лыжи и завязал петлю узлом под размер валенка.

— Ну вот и все, пошли догонять остальных.

Соединившись с основной группой, Решетов подтолкнул Гришку локтем в бок. — Пошли, ротному все расскажешь, — и незаметно подмигнул.

— Ну что ты там за битву устроил? Почему отстал от основной группы, рассказывай о своих подвигах, герой.

Решетов уловил, что настроение у Ивушкина было куда значительно лучше, чем когда он уводил группу на помощь Гришке, и он быстро выпалил.

— Товарищ капитан, четверых он уложил, пятого ранил, геройски бился, остальных мы, девять их всего было, по-моему, группа лесных охотников. Повезло парню, что на полянке успел заметить и положить, а то бы и пяти минут не продержался.

— Старший сержант Решетов, я тебя, что ли, спрашивал, или у него язык отнялся. Ну что скажешь?

— Крепление у меня, товарищ капитан, порвалось, я же замыкающим шел, — начал Григорий, ежась от крошек коры и хвои, налетевших за шиворот во время боя.

— Я же вам приказал, чтобы проверили лыжи и снаряжение перед выходом. — Я зацепился им за сучок и порвал ремешок на валенке. Пока с ним копался, отстал, стал вас догонять, на немцев наткнулся, ну, а потом бой, — выпалил Григорий заученные фразы, продолжая ежиться плечами.

— Молодец, верю, будешь представлен к награде. Ранен, что ли? — спросил Ивушкин, указывая на пятно крови на боку и вскользь глянув на лыжи Григория.

— Нет, товарищ капитан, вскользь прошла, — ответил Григорий, осматривая себя.

— Решетов, так сколько их было?

— Девять, товарищ капитан, я уже говорил, пятерых красноармеец Батин уложил, а остальных мы, — быстро отчеканил сержант.

— Пятнадцать их было, запомни это. Доблестные разведчики капитана Ивушкина ликвидировали группу лесных охотников численностью пятнадцать человек, ясно? А то штабные крысы даже на значок ГТО ему наградной не напишут, не то что медаль, это они только геройски воюют, а мы водку пьем, да в землянках спим.

— Ясно, товарищ капитан.

— Давай поднимай бойцов, пошли, пора возвращаться, а то стемнеет, не хватало нам еще на своих минах подорваться…

Брат на брата

Написано мною по воспоминаниям моей бабушки Ковалевой (Зоткиной) Феклы Алексеевны, Красова Тимофея, участника тех событий, а также правнучки партизана Жданова, Устенко (Кириченко) Надежды.

 

В ноябре 1918 года в Омске была свергнута Советская власть, и власть захватили ставленники англичан, адмирал Колчак и его сторонники. Формировалась белая армия, началась мобилизация крестьян Алтая в колчаковскую армию. Обязательной мобилизации подлежали офицеры и унтер офицеры царской армии. В селе Титовка советская власть была установлена в марте 1918 года. Первым председателем сельского совета был избран Зоткин Яков Алексеевич. В мае 1919 года советская власть в селе Титовка была свергнута, Яков Зоткин и около десятка мужиков из села ушли в лес. Отрыли несколько землянок, организовали партизанский отряд, командиром стал Зоткин. Ныне это место в бору называется Красный столб. Отряд не имел оружия. Несколько винтовок привезли с собой фронтовики, да и к тем почти не было патронов.

С целью расширения отряда Яков Зоткин со сторонниками провел в Титовке собрание, на котором в партизанский отряд записалось около сорока человек из села. Было решено: командование отрядом и партизаны, имеющие оружие, будут расположены в бору в партизанском лагере, партизаны, не имеющие оружия, жить в селе и ждать сигнала общего сбора. Через два дня после собрания, по доносу, ранним утром, в село залетел небольшой конный карательный отряд поручика Зырянова. Зырянов и фельдфебель с двумя карателями подлетел к дому Зоткина. В доме были отец с матерью, сестра Фекла и его перепуганная жена с годовалой дочерью Маришкой.

— Где он?! — Заревел Зырянов. — Где вы его прячете? Обыскать все, перевернуть весь двор.

Солдаты выскочили во двор, бросились к пригону скота и к бане. Обыскав весь двор и огород, вернулись в дом.

— Нету его нигде, ваше благородие, ушел скотина, — доложил фельдфебель.

— Обыскать весь дом.

От шума проснулся и заплакал ребенок в люльке.

— Заткни ей глотку! — рыкнул Зырянов.

Перепуганная онемевшая жена стояла у стены и смотрела на него полными ужаса глазами. Ребенок, надрываясь, кричал в люльке.

— Заткни ей глотку, я сказал! — взбешенный поручик вскочил со стула и шагнул к люльке.

Оторвавшись от стены, мать кинулась к кричавшей Маришке. Зырянов ударил ее кулаком в лицо, развернувшись, со злостью пнул под низ люльки. Ребенок вылетел из люльки, падая, ударился плечиком о край лавки и затих.

Фекла с криками бросилась к племяннице. Маришка была без сознания, у ребенка было сломано плечико.

— Ты что творишь, ирод! — бросился на поручика отец Якова, Алексей. Стоявший сбоку фельдфебель ударил его прикладом в голову. Алексей упал на пол, набросившийся на него Зырянов стал с яростью избивать ногами.

— Тащите эту скотину в управу, с собой заберем в Камень. И выгоняйте всех на площадь, по всем дворам пройдите, скажите, кто не придет, силой притащим, я сам лично запорю до смерти.

К полудню солдаты согнали всех жителей на церковную площадь села. Сельчане стояли, молча опустив головы, слух о зверствах в доме Зоткиных быстро облетел село. Зырянов приказал притащить лавку и поставить посреди площади. Выстроенные вдоль лавки в ряд двенадцать карателей стояли, приставив винтовки к ноге.

Зырянов — Сейчас староста села будет называть фамилии, названным выйти из народа и встать у лавки.

Староста зачитал список, вышло человек сорок, большинство было фронтовиков, одетых в гимнастерки русской армии, на груди висели Георгиевские кресты за храбрость. Названных выстроили в две шеренги.

— Что же вы, братцы, Россию продаете! Забыли про Веру и Отечество! Бунтовать вздумали, скоты! Я вижу, что среди вас есть Георгиевские кавалеры, что же вы делаете! Из уважения к традициям русской армии Георгиевским кавалерам выйти из строя. Вы свободны. А вас, скотов, следовало бы расстрелять, но на первый раз по двадцать пять шомполов каждому. Приступить к экзекуции!

Солдаты схватили первого в ряду сельчанина, сорвали с него рубаху, уложили на лавку, в воздухе раздался свист шомполов и крики наказуемого. Закончив наказание первому, каратели выхватили из шеренги следующего. В это время народ, собранный на площади, стал расступаться, пропуская шедшего к поручику попа Титовской уездной церкви, отца Ивана. Отец Иван гостил у приятеля из соседней церкви, узнав о случившемся в селе, сразу же погнал свой тарантас в Титовку, едва не загнав коня. Его взмыленный конь стоял привязанный к коновязи у церковного колодца.

— По какому случаю собрано сие мероприятие? — строго спросил отец Иван, обращаясь к поручику.

Зырянов, выкатив глаза, со злостью выдавил.

— Бунтовать вздумали скоты, ваше преосвященство, банду в селе из ваших прихожан создали, батюшка. Вот полюбуйтесь на список бунтарей. Зырянов протянул отцу Ивану список сельчан, составленный старостой.

— Кто писал сие, кто составил сию пасквиль на сельчан? Господин поручик, в моем приходе нет бунтарей, есть верующие дети Христовы. Немедленно прекратите экзекуцию, именем отца нашего я вам запрещаю. — Повернулся лицом к куполам Титовской уездной Богородской церкви, трижды перекрестился. — Да простит нас Господь за дела наши грешные.

Зырянов побледнел от злости, лицо его начал дергать нервный тик.

— Позвольте, ваше преосвященство, но это же бунтари, вероотступники, мой долг перед Отечеством строго наказывать христопродавцев!

— Ваш долг, поручик, всегда оставаться христианином, а чему нас учит господь — быть милосердным.

— Расходитесь по домам, занимайтесь трудами своими праведными, сие мероприятие я закрываю! — обратился отец Иван к своим прихожанам, жителям села Титовка. Народ стал расходиться, площадь быстро опустела. Не обращая внимания на поручика, отец Иван медленно пошел через площадь к кованым дверям церковной ограды. Зырянов приказал солдатам собрать в управу всех офицеров, унтер офицеров и Георгиевских кавалеров и со старостой пошел в управу. Часа через два солдаты привели двух унтеров, не успевших спрятаться или сбежать из села.

— Это все?! — нервно закричал Зырянов. — Проворонили, дали сбежать из села под шумок, а где прапорщик Бацунов?

— Утром был, ваше благородь, сейчас жена говорит, что уехал в Камень.

— Сбежал значит тоже, подлец, поймаю — повешу, мужиком был, мужиком и остался, скотина.

К вечеру, захватив с собой арестованного Зоткина Алексея и двух мобилизованных унтеров, отряд Зырянова пошел на Мельниково.

После неудачи с мобилизацией в мае, белые провели еще несколько попыток мобилизовать крестьян. Тех, кто был против или прятался от призыва, наказывали шомполами. На сей раз Зырянов, наученный опытом, не проводил публичных экзекуций, а порол крестьян в их собственных дворах. Правда многим удавалось сбежать и спрятаться у родственников еще до отправки. Скрываясь от мобилизации, в отряд стали приходить мужики, их уже собралось около пятидесяти. Некоторые, переночевав пару дней, уходили к родственникам или на заимки. В лагере было отрыто три землянки, стояло около десятка шалашей из нарубленных сучков берез вместе с листвой, от которых по лагерю стоял дух березовых веников. В шалашах прятались мужики от вездесущего гнуса и комаров, роем летающих вокруг. Утром в лагерь пришли Митрофан Бацунов, с ним Красов Тимофей и Федор Устенко. Увидев Митрофана с шашкой, Тимофея с вилами и Федора с дробовиком,

— Какие люди к нам приходят, братцы! Вы только посмотрите! — съязвил Антон Ильченко, местный весельчак и балагур. — Проходите, садитесь ваше благородие, и вы, товарищи, садитесь, будьте как дома. Неужто и вас беляки шомполами угостили, или вы на сенокос пришли? Ты бы еще с собой грабли захватил, чтобы было удобней порубанных и пострелянных вами карателей согребать в кучи.

Мужики захохотали.

— Ты что зубы скалишь, или хочешь, чтобы тебе твоя Марфа хлеб жевала. Где Яшка?

— Вон, в крайней землянке. Видали, как их благородие взъерепенился, пошутить над ним даже нельзя.

Митрофан вошел в землянку, в землянке сидели Зоткин Яков, Егор Жданов бывший унтер офицер, награжденный двумя Георгиями за храбрость и еще трое местных парней.

— Здорово живете.

— Здорово, Митроха, что, тебя тоже беляки прижимают? — спросил Егор, протягивая руку.

— А кого нынче не зажимают, будь оно неладно. Вы бы хоть караул выставили, а то расположились как на складчине. Беляки сказывали, в Солоновке стоят, налетят за две минуты, всех вырубят.

— Ладно, выставим, ты к нам в отряд или пересидеть мобилизацию? — спросил Яков.

— Денька два у вас побуду, а там видно будет.

— Что, думаешь в село вернуться, там тебя белые быстро мобилизуют, откажешься - расстреляют, давай лучше к нам в отряд, — напирал Яков. — Что, ты хочешь отсидеться, открутиться, не выйдет, сейчас время не то! Когда надумаешь уходить, оружие сдашь мне, тебе оно ни к чему, ты же воевать не собираешься, зачем тебе тогда наган и шашка.

— Ты мне его не выдавал, чтобы я тебе его сдавал. Ни к белым, тем боле к вам я не пойду служить, хватит с меня, навоевался уже, теперь твоя очередь. Я сам по себе жить хочу, с женой, с ребятишками. И ты меня тут не агитируй, бесполезно, — выпалил со злость Митрофан, вытирая пот со лба. — Духотища тут у вас как в могиле.

— Ну что ты привязался к человеку, пойдем, Митроха, на воздух, покурим, — сказал вставший с лавки Егор, похлопывая Митрофана по плечу.

Вышли с землянки, присели на сутунок бревна.

— Может, и правда тебе лучше к нам, — сказал Егор, протягивая кисет Митрофану. — Четыре Георгия у тебя, школу прапорщиков закончил, полуротой на фронте командовал, помог бы мужикам, а? Не хочешь? Ну смотри, вольному воля. — Егор выдохнул из рта сизый клубок самосадного дыма, разгоняя комаров. — Только этим и спасаемся от комарья, кругом болота, зажрали, сволочи. — Ну ладно, располагайся, надумаешь, подходи, я сейчас у Якова вроде заместителя.

Переночевав двое суток, Митрофан, Солощенко Владимир и еще четверо деревенских мужиков ушли на Ивановскую заимку.

В субботу к полудню Егор и с ним человек десять засобирались в село.

— Вы что, в Титовку идете? — спросил Зоткин. — Почему не спрашиваете разрешения?

— Ладно тебе, в бане попаримся, комары и вши зажрали, все тело зудит, спасу нету, да и жрать уже нечего, еды прихватим. К вечеру вернемся, не волнуйся, — ответил Егор, подвешивая на ремень бомбу, которую он прихватил с собой вместе с винтовкой с германской. — Пошли мы.

И закинув ремень винтовки за плечо, повел партизан в село. Дошли до опушки, с опушки леса виднелись крайние избы села.

— Что, мужики, поутру, как рассветет, все чтобы здесь были, все вместе вернемся в отряд, да жратвы не забудьте прихватить, самогону, если есть, раны лечить.

Усмехнулся Егор.

— Ты же Яшке сказал, что мы к вечеру вернемся.

— Обойдется, без нас не соскучится, я свою жену уже два месяца не видел, да и ребятишек. Если кто хочет, то я не держу, может сейчас назад возвращаться. Да нет в селе белых, и в Токарево их нет, помоемся в бане, а утром, как договорились, вернемся в отряд. По домам?

— По домам! — выпалили партизаны и разошлись.

Напарившись в бане, переодев чистое белье, спал Егор с женой как убитый. Едва забрезжил рассвет, как в селе залаяли собаки.

— Егор, Егор, вставай быстрей! Слушай, как собаки лают, чужие в деревне. Вставай Егор быстрее, белые, наверно, — толкала мужа жена.

Егор вскочил с постели, быстро оделся, схватил винтовку, сунул бомбу в карман и выскочил в огород в направлении леса. Где-то недалеко ухнул дробовик, резко щелкнули винтовочные выстрелы, по селу разносился топот лошадиных копыт и крики.

«Попали, донесла какая-то сволочь. Покидовский работничек, не иначе. Зря я его не убил, суку, когда он на Яшкину семью и мужиков донес», — подумал Егор, выскакивая на переулок, ведущий к лесу, на ходу щелкнув затвором. До леса оставалось не более двухсот метров, когда он услышал стук копыт. Обернувшись на бегу, увидел пятерых верховых карателей с шашками, преследовавших его. Вскинул винтовку, выстрелил с разворота, продолжая бежать. Выстрелил еще, один из колчаковцев вылетел из седла, сбитый пулей Егора. Пробежав метров тридцать, повернулся и дважды выстрелил навскидку. Пуля поразила коня первого карателя, тот кубарем улетел в огороды, кони шарахнулись и остановились, дав ему возможность немного уйти дальше от погони. Повернулся, выстрелил, и еще один вылетел из седла. Кончились патроны. Отбросив бесполезную винтовку в сторону, Егор бросился к лесу.

Вот он лес, до него не больше тридцати метров, но преследователи уже за спиной. Выхватил из кармана бомбу, выдернул чеку, кинул ее под копыта коней карателей. Не дожидаясь взрыва, бросился к опушке. Взрыва не последовало, бомба не разорвалась, преследовавший его колчаковец на полном скаку рубанул шашкой. Потом, привязав веревку к седлу и за ногу его, убитого, поволокли к церковной площади. Туда уже стащили еще четверых убитых и порубленных партизан, захваченных врасплох. Остальным удалось уйти и скрыться в лесу. Сельчане и рыдающие жены, и родственники убитых стекались к площади.

— Все, господин поручик, несколько бандитов успели сбежать.

— Арестуйте их отцов, пусть посидят в каменской каталажке, чтобы папаше смутьяна Зоткина не скучалось, а я пока схожу нашего батюшку Ивана обрадую, — сказал Зырянов и пошел к церковной калитке.

Поручик вошел в дом отца Ивана, снял фуражку, трижды перекрестившись, произнес

— Утро доброе, батюшка.

— Не кощунствуйте, поручик, Не христово дело вы этим утром вершили. Отдайте хоть тела убиенных их родственникам, не кощунствуйте.

— А мне их тела, батюшка, не нужны, мы уедем, пусть забирают. А пока пусть полежат, урок будет тем, кто на власть руку поднимает. У меня к вам просьба будет, у нас трое убитых, нам бы их похоронить, пусть дьяк укажет место на церковной территории, где им могилу выкопать.

Похоронив на восточной части церковного двора своих убитых солдат, забрав с собой пять арестованных сельчан, Зырянов увел свой отряд из села. Убитых партизан, отпев у церкви, похоронили на старом кладбище….

Комментарии: 0