ИГОРЬ АЛЬМЕЧИТОВ

 

 

 

 

Родился в г. Воронеж, окончил Воронежский Государственный Университет, факультет романо-германской филологии.

Проходил срочную службу в рядах российской армии"

 

Лабиринт

…Карманы были привычно пусты. Сырой ветер все так же дул в лицо, цепляясь за волосы, уже основательно отросшие. Денег на стрижку не было. Впрочем, и прикрывать голову ему никогда не нравилось. Он любил ветер, любил приходить домой основательно замерзшим, чтобы не оставалось ни мыслей, ни желаний. Уже с закрывающимися глазами чистил зубы и залезал под одеяло со смутной надеждой на следующий день… На каждый следующий день… И так изо дня в день…

Центр города был также сер, как и обычно зимой. И все же что-то иногда радовало даже в этой унылой, привычной серости. Люди, наверно, ожидание новой встречи, улыбки, быть может – тоже неплохо…

И город, и страна выкачивали все силы. Дико хотелось куда-то уехать отсюда, но точного места в воображении не возникало. Попытки заработать, как всегда, были бесплодны. Усталость, когда еще нет и тридцати. Приходилось заставлять себя каждый новый день вставать, умываться и надеяться на что-то. Давно приходили мысли заработать один раз прилично, просто убив кого-нибудь, кто того стоит. Принципы, если и существовали когда-то, сейчас были не больше, чем набором пустых слов.

Что мешало? Найти того, кто сразу мог дать много, и больше не требовать. Ему хотелось заработать только на спокойствие…

Отражением внешней жизни появилась привычка думать диалогами.

Так что мешало?.. Отсутствие моральных основ не тяготило. Не пугала ответственность или возможные моральные препятствия…

Просто не хотелось пачкаться… Хотя, было все же заманчиво. Всего один раз, чтобы не повторяться. Воли бы наверняка хватило.

Пачкаться не хотелось, но каждый день мысль возвращалась все настойчивей. Зачем именно убивать? Возвращаться к современному способу ведения дел не было ни желания, ни возможности. Бесплодные усилия надоели и не оправдывали себя. Время уходило…

Он давно уже убедился в том, что, по-настоящему, хороший враг – враг мертвый. Весь предыдущий, далеко не позитивный опыт был тому подтверждением. То, что кто-то мог стать врагом впоследствии не вызывало сомнения. Это были деньги, с которыми никто не шутил. Именно поэтому проще было закончить чем-то определенным. Раз и навсегда…

В последнее время, казалось, даже сны стали особенно пугающими. Хотя сравнивать было не с чем. Сколько он помнил себя, его всегда что-то тяготило, особенно во снах. И все же часто находилось что-нибудь действительно неплохое. Может, по сравнению плохого с еще более худшим?

Хотя, подчас происходило и вправду что-то успокаивающее: бывало, во снах он говорил по-английски. Радовала больше не отрешенность от этой жизни, а скорее, достижимость и ожидание нового…

И все же что-то останавливало? Привычная русская лень, неспособность начать дело? Пожалуй.

Даже возвращаться к себе в третьем лице уже становилось привычкой. Как удивился бы кто-нибудь, услышав его спокойные и циничные размышления о жизни и смерти. Смерти чужой, конечно. Хотя, он не боялся и своей. В чем была ценность жизни? И сколько она стоила? Да и стоила ли она чего-то в действительности? Сомнительно.

...Прочитанные книги поставили изрядный барьер в отношениях с окружающим миром. Перебираться с одной стороны на другую пришлось слишком долго. И сейчас он не знал точно, где находился. Сознание все еще было грудой развалин. Хотя время, казалось, еще было... Просто не хотелось пачкаться… 

 

...Это был уже второй день, как он наблюдал за людьми именно с этой целью. Все же он сумел пересилить себя. Что-то должно было произойти. Почему не это? В конце концов, он имел равные шансы и на успех, и неудачу. Неплохо для начала. Если учесть все, что возможно. и оставить место для того, что учесть, в принципе, невозможно – досадных случайностей – шансы могли неимоверно вырасти. Скажем, один к десяти. Или даже выше… Одна никчемная жизнь на другую, вероятно, такую же никчемную, но прожитую с большим смыслом. Хотелось бы надеяться…

Неужели, совершив преступление, он будет всю жизнь раскаиваться? По крайней мере, у него была возможность проверить… Хотя, вряд ли. Как раз то, что это сделано, чтобы никогда больше не произойти, и вызывало чувство уверенности в себе, даже гордости.

Впрочем, он не мучил себя моральными терзаниями вроде героев Достоевского. Мысли шли параллельно ему, не соприкасаясь с сутью обдуманного и решенного. 

 

…Пятый? Шестой день? Он уже не считал. Да и отправной точки нигде не было. Просто восприятие поменяло угол. По-прежнему не тратя времени на обдумывание деталей, он наблюдал. Одно из немногого, чему он научился. Плюс терпение. Казалось, этого уже было достаточно для начала. Жаль, что у него оно приняло такую искривленную с одной стороны и сомнительно-короткую с другой форму. Хотя, «жаль», наверно, не подходило – просто не хотелось пачкаться.

Люди, имеющие несколько тысяч долларов наличными сразу – валютчики, те, что покупали и продавали их. Десятки проходных персонажей в день, сотни в неделю, возможно, тысячи в месяц. Едва ли его лицо всплывет в этом бесконечном потоке. К тому же пара месяцев – достаточное время, чтобы его лицо затерялось на фоне других.

Приходилось ставить не на что-то в отдельности, а на все сразу, просчитывая даже неучтенные случайности.

Он нашел нужных людей и умел наблюдать. Идея не становилась навязчивой – жизнь текла также неторопливо и размеренно. Ожидание даже возможного провала не пугало. Все же он ставил на другое. То, что искать именно его не будут, он не сомневался. Он был гастролером, случайным, ни с кем не связанным человеком в этих кругах... Милиция перегружена подобным. Бандиты, если и найдутся такие, будут искать не того, кто сделал, а скорее того, кто начал тратить. В этом смысле он был спокоен. Оставалось узнать с достоверностью до минут, когда деньги будут в карманах у того, на ком он остановился. Кроме периодического и систематического наблюдения ничего не оставалось. А ждать он умел…

В конце концов, это было просто очередное дело. Не лучше и не хуже любого другого. Еще один этап в жизни. И он пытался относиться к нему добросовестно. Одежда и обувь после всего, естественно, пойдут в огонь, поэтому выбрать нужно что-то нейтральное – что не будет выделяться на улице и что не жалко будет сжечь впоследствии. Еще то, что уйдет незамеченным из дома.

Он пытался подстраховать себя даже с этой стороны, зная, как давно забытое всплывает в самые неподходящие моменты, иногда спустя многие годы.

 

…Было что-то еще, в чем он не хотел себе признаваться, что подтолкнуло к окончательному решению. Он не любил возвращаться к этому, наперед зная, что пьянящее ощущение риска может проглотить его, не оставив места холодной и расчетливой логике. Ощущение прыжка в омут, не зная, вынырнешь или нет. До сих пор он выныривал. С большими или меньшими потерями. По большому счету, ему всегда везло. Точнее, – он просто не проигрывал. Пока не проигрывал – жизнь еще не сломала его. Или он сам был настолько силен, что не поддался ей? Он не знал и даже не задумывался над этим, научившись относиться ко всему равнодушно. Наверно, оттого и чужая жизнь стала в один ряд с прочим, ничем не выделяясь на общем безликом фоне того, что проходило перед глазами. 

 

...Привычные к деньгам пальцы моментально отсчитали нужную сумму, ощупали его одинокую двадцатку и выжидательно замерли.

Замерзшие руки неуклюже перекладывали купюры из одной стопки в другую... «Все в порядке?» Он кивнул, не глядя в глаза – не хотелось – боялся рассмеяться. Он уже представил себе контраст между ним, стоящим напротив, с бегающими глазами, и им же, мертвым, месяца через два. Да, деньги были здесь, в общем-то, уже его. Осталось лишь подождать некоторое время.

Человек был уже мертв, даже не зная об этом. Все это напоминало детскую игру. Только масштабы были другие.

«Take care...» Он улыбнулся от неожиданной двусмысленности. «Что?», – не понял тот. «Спасибо». – «А-а».

Он повернулся и пошел прочь. Что ж, часть уже была сделана. Оставалось ждать. 

 

И все-таки ему определенно везло. Приходилось надеяться на случай. Это не было даже тактикой, просто ожидание. Можно было ждать годы и безуспешно. Но ему везло. Что-то их действительно связывало. Жизнь, наверно. Неожиданная мысль заставила улыбнуться.

Прошло больше двух недель с тех пор как он разменял деньги. Сейчас они ехали в одной маршрутке. Странно, казалось, подобные типы должны иметь машины... Конечно, человек мог ехать и не домой, но после целого дня работы... Он улыбнулся опять. Работы... Хотя, то, чем он сейчас занимался, тоже было в некотором смысле работой.

...Обычно под вечер люди возвращаются домой… Они вышли на одной остановке, и он проводил его до подъезда. Второй этаж. Тот даже не обернулся. Что ж, по крайней мере, уже было от чего отталкиваться...

И все же изредка появлялось знакомое чувство неоправданности всего предприятия. В подобные моменты наваливались усталость и неуверенность, но ему удобнее было считать их минутами слабости, поэтому в такое время он просто направлял мысль в другое русло…

 

Он часто ловил себя на мысли, что постоянно необоснованно улыбается. Ему всегда было интересно, как это смотрелось со стороны. Глупо, вероятно. Впрочем, он давно уже отучился считаться с чужим мнением в таких мелочах.

...Ясно было, что деньги не сделают его счастливее, также как и богаче. Но что-то они все же принесут.

Просто это дело, как и любое другое, требовало логического завершения. Можно было поставить точку прямо сейчас, не продолжая ничего. Что тоже казалось решением. Но достаточно однобоким, размышляя отвлеченно, тем, к чему все равно пришлось бы вернуться рано или поздно. Это было не проявление воли, а лишь попытка обосновать бездействие и трусость.

Нужны были определенность и твердое решение. Сейчас отступить – означало проиграть, даже не успев ничего начать.

Странный способ встать на ноги, хотя и далеко не новый.

Он позволял мыслям свободно бродить, не ограничивая их, зная, что все равно придется возвратиться к той же мертвой точке, с которой он начал несколько недель назад...

Он улыбался, наблюдая за знакомыми аргументами, но сейчас они были не больше, чем постоянным атрибутом внутреннего диалога – улыбка предназначалась не им, а принятому решению.

Становилось смешно от оправданий и доводов, приводимых себе же. Все свое внимание он фокусировал на себе, не будучи эгоистом. Выглядело все это, наверняка, забавно, хотя он прекрасно знал собственные перепады настроения и уже давно не удивлялся.

Хотелось, пусть ненадолго, воспитать в себе искусственную злость, расставшись с близкими людьми, так, чтобы вне его не осталось резервов, на которые можно было бы положиться. Еще, пожалуй, чтобы не испытывать ни сожаления, ни жалости к себе. Прошлое перечеркивалось только ради настоящего, хотя за свое будущее он не дал бы сейчас и ломаного гроша.

Было, наверно, еще подсознательное наслаждение причиняемыми себе страданиями. Но на потворство ему не было ни времени, ни желания.

Любое решение несло в себе ошибку, сейчас или позже, каким-то образом отражаясь на окружающих. Значит, критерий был в самом поступке и его последствиях, поскольку безошибочно только бездействие... Хотя, нет, бездействие еще более ошибочно. Кроме того, рождает сожаления и неудовлетворенность...

Уже не сдерживаясь, он весело засмеялся. Он опять возвращался к тому, с чего начинал. Верно было только собственное решение, однажды принятое и несгибаемое. Была еще этическая сторона, по сути, еще более эфемерная, чем все остальное. Но к ней он даже не обращался…

 

Много раз он размышлял об оружии, но поначалу к чему-то определенному так и не пришел. Удобнее всего был пистолет, но денег на него не было. К тому же протянулась бы еще одна нить между ним и убийством. Пусть предполагаемая, но принимать решения и учитывать случайности нужно было сразу, чтобы не возвращаться к ним впоследствии… Оставался нож. Близость контакта не пугала – крови он не боялся.

Достать нож необходимо было в том месте, с которым его не связывало абсолютно ничего, даже случайное знакомство. Все-таки время у него еще было.

И здесь ему опять повезло. Хотя, возможно, он все отдавал делу, и оно платило ему тем же. Впрочем, вероятнее всего, он был настроен на определенную волну, и мысль была нацелена на то, в чем он больше всего нуждался...

В столовой, куда он зашел поесть, продавец оставил на прилавке большой разделочный нож. Вместе с блюдами он положил его на поднос, сдвинул тарелки и сел за стол. Никто ничего не заметил.

Пусть медленно, но все шло к завершению. Без малейших пока затруднений. Он знал, что масса непредвиденного произойдет именно в последний момент, а также позже. И все же отсутствие отрицательных факторов отчасти пугало. Все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.

Часами – гуляя или лежа на кровати – он обдумывал решающие мгновения, находя неточности в своих действиях и предыдущих расчетах.

Карманы должны быть пусты, ботинки на шнурках и одежда без пуговиц. Нож привязан к предплечью. Скорее всего, придется войти в квартиру, но начнется все еще на лестнице. Предположительно, в квартире будет один человек. Если же квартира будет не пуста, тогда придется подчищать все на месте…

Предположительно, никто не хватится человека до утра и, тем не менее, нужно будет покинуть квартиру через десять-двенадцать минут. Достаточно, чтобы взять деньги и проверить, не осталось ли улик. Если денег окажется много, изрядную часть придется оставить.

Впрочем, всех улик все равно не избежать – само преступление уже было уликой. Если же его трюк с деньгами поймут, по крайней мере, он выиграет некоторое время. Нож надо взять с собой – где-нибудь по дороге воткнет глубоко в землю. Кроме того, далеко нужно будет уйти пешком, потом, по меньшей мере, поменять четыре-пять машин и, наконец, домой опять идти пешком. Достаточно близко к дому и достаточно далеко от последнего места контакта с людьми, непосредственно после убийства…

 

Он произносил это слово десятки раз, так, что пугающее изначально значение пропало, оставив по себе просто набор звуков...

...Оставалось два дня. Немного нервничая, как и перед каждым новым делом, он был готов. Где-то наверняка оставались слабые места: всего учесть просто невозможно. И все-таки он был готов... Он опять подстраивал окружающее под себя, а не наоборот. Слова, несущие отрицательный оттенок, повторяемые до бесконечности, изменяли значение или вообще теряли его. А с потерей значения исчезало и все, стоящее за словом. Но результат получался как раз тем, чего он желал: слова и значение сливались в одной точке, оставаясь звуками и ничем больше…

 

…Он шел по ночному городу, улыбаясь тишине и мутно-желтому свету фонарей. Сил оставалось все меньше. "Только бы дойти до дома".

Парень оказался не промах. Но он опять выиграл, как выигрывал всегда. Он просто не мог позволить себе проиграть. В карманах лежали деньги. Первый раз он имел столько сразу. Отчего-то сейчас это не радовало. Он посмотрел на руку. Ладонь была в крови…

Глубокая рана в боку отвратительно ныла... «Да, – он тоскливо улыбнулся, – жизнь отнимает слишком много времени...»

 

Декабрь 1998- январь 1999 года

Весь Этот Блюз

(за тридцать лет… из СССР в поколение Pepsi…)

…Я смотрю на ее гладкую спину в мелких редких родинках, татуировку на правой лопатке, волосы, ритмично шевелящиеся при каждом толчке, судорожно вцепившиеся в простыню пальцы. Я слушаю ее стоны, которые становятся громче с каждым разом, как я вхожу в нее все глубже, стоны то ли боли, то ли удовольствия, и во мне нарастает нетерпение. Нетерпение и пока еще смутное, но уже неприятие ее – той, что сейчас стоит передо мной на коленях. Очередной ее. Давно уже не первой и, наверняка, не последней. И уж тем более не единственной.

Сейчас я медленно уничтожаю ее и себя. Себя физически и ее, как личность. Или наоборот. А может и то, и другое сразу…

Я – это они, тысячи героев, тысяч прочитанных книг, сотен просмотренных фильмов, миллионы стереотипов поведения и настроений, подсознательно усвоенных с детства, либо насильно вбитых в меня моим окружением. Я – это их мысли, чувства, желания. Я – это весь мусор, накопленный за тридцать лет моей жизни. Без них меня нет, но и с ними мне неуютно. Я – это мой деструктивный синдром. Я разрушаю все на своем пути, включая себя самого. Разрушаю, чтобы создать заново еще раз. В новом месте. Чтобы затем разрушить в очередной раз.

Я – это эволюция человека без прикрас в отдельно взятом лице. История цивилизации, зажатая в узкие временные рамки: рождение, развитие, короткий миг обманчивой стабильности и, наконец, нескончаемые междуусобицы и войны с внешними врагами, которые неизменно приведут к упадку, а затем к смерти…

…чей голос я слышу сейчас, когда двигаюсь в ней, чьи самолюбие и нетерпение говорят во мне, кому я пытаюсь противостоять, делая одно дело и уклоняясь от другого?

Она слабо стонет, и я чувствую, что сил остается гораздо меньше, чем упорства, но все тот же голос не дает мне остановиться – мое первобытное упрямство или гордость – и я, как заведенный, продолжаю двигаться в ней, уничтожая и стирая ее «я», а заодно и свое собственное.

Мой путь – путь саморазрушения, и она – лишь еще одна веха на нем, факт моей будущей личной истории, которая станет ненужной никому сразу после моей смерти. Или даже много раньше.

 

Я двигаюсь по жизни зигзагами, ставя перед собой мелкие, утопичные цели, которые по их достижении болезненно отмирают. Болезненно – оттого, что, оглядываясь назад, понимаю, что каждая отдельная цель не стоила затраченных усилий и была лишь очередной попыткой уклониться от встречи с собой и осознанием того, что меня как такового нет, есть лишь разрушение накопленных за долгие годы стереотипов внутри и снаружи. Есть застывшее статичное пространство моего «я», и движение во времени, ограниченное рождением и смертью. И есть стоны напротив. Стоны, которые раздражают все больше… и еще есть упрямство довести все до конца…

Я успокаиваюсь только по ночам, с приходом полной темноты, когда становится не видно даже смутных очертаний всего вокруг и, тем более, каких-либо ориентиров. Тогда я ложусь, закрываю глаза и слушаю тишину. Долгими часами…

С каждым движением во мне растет нетерпение… С каждым услышанным словом, фразой и даже звуком во мне нарастает противостояние… отчаянная жажда противостояния людям, что меня окружают, богатству и бедности, глупости и шаблонной рекламной мудрости. Животный и неуправляемый нонконформизм… неумение прийти к согласию прежде всего с самим собой…

Я – это внешняя, самая удаленная орбита нового кислотного поколения, которое не знает ни цели, ни направления, которое ничего не ищет и, как следствие, ничего не теряет. Я – это мой желудок и мои мозги, которые требуют количества, не задумываясь ни о качестве содержимого, ни его необходимости. Я – это тот, для кого делаются тысячи часов рекламы по телевидению и радио, для кого создаются потребности на рынке, тот, кто, заходя в магазин, уже не может уйти оттуда, ничего не купив…

И ее тело – просто еще одно тело на моем пути. Объект моей потребительской патологии. Я знаю это точно, как знал еще тогда, когда познакомился с ней, хотя то знание и было очень смутным. То, что скоро наши отношения изменятся и, скорее всего, закончатся навсегда, чувствует и она. Но она женщина, а, значит, она более привязчива и ранима, и разрыв для нее значит много больше, чем для меня, и будет еще одним кирпичом в стене ее комплексов. И она знает, что я знаю о ее догадках, но по молчаливому согласию мы оба не поднимаем этой темы. Я – потому, что привык молчать, а она, потому что при всех своих недостатках все же намного мудрее меня…

Я двигаюсь в ней при слабом мерцании невыключенного монитора компьютера и рассеянных, бледно-молочных бликах фонарей с улицы. Еле слышным, но устойчивым фоном в ушах уже третий час стоят надрывающие тишину комнаты и мое спокойствие голоса Роберта Джонсона и Трейси Чэпмен, в альбомах, зацикленных в компьютере… Сейчас я не более чем игра света и тени, где каждая из моих составляющих норовит уничтожить все остальные.

И все же годы медленного самоубийства еще не сломили меня. Я все еще здесь, в ней, пусть и очередной вехе моей жизни, но гораздо более важной, чем все предыдущие и все последующие за ней, ибо я научился жить тем, что есть здесь и сейчас, а не утерянным вчера и неизвестным завтра.

И она тоже не более чем игра света и тени, потому что сейчас мы одно целое, пусть и ненадолго. Я знаю, что люблю ее… люблю по-своему – полностью, без остатка и сомнений отдавшись своему упрямому движению в ней. Мое знание больше самообмана и моей воли вместе взятых, оттого даже моя любовь сродни патологии, как и многие мои чувства. И я знаю, что непоследователен в них, но мирюсь с этим, потому что все равно не могу ими управлять. Именно поэтому я и иду против течения, навстречу скорому уже расставанию, убивая свое нелепое «я» в ней. Именно поэтому я скоро оставлю ее. Оставлю потому, что, не сделав этого, разрушая свою жизнь, я разрушу и ее жизнь включительно, на что вроде бы не имею никакого права… Я делаю это вовсе не из добрых побуждений, просто рушить свою жизнь легче в одиночку, не рассеивая внимание и силы по мелочам…

И все же, хотя она и не стала той самой единственной, надо отдать ей должное – она сделала со мной то, чего до этого сделать не удавалось никому – ни с кем в постели до нее я не чувствовал такой самоотдачи и гармонии. Кроме разве что последнего времени, когда понял, что, не порвав с ней сейчас, в дальнейшем уже никогда не смогу сделать этого…

Она стонет и зарывается лицом в подушку, также – по-своему – пряча от меня свою слабость. Или то, что мы, никогда не называя этого вслух, привыкли считать слабостью – слишком наглядное проявление чувств друг к другу, либо на виду друг у друга. Нам проще обходиться недомолвками и насмешками. По крайней мере, остается видимость того, что никто не теряет свое лицо. Жить так намного сложнее, но мы давно обходимся придуманными ролями – она полностью не доверяет мне, я же, в свою очередь, не знаю, чего ждать от нее в каждый отдельно взятый момент наших сомнительных отношений.

Я прикрываю глаза и представляю ее лицо и фигуру в момент, когда мы решили погулять в городе всего несколько дней назад. Да, сейчас я нахожусь в ней, той самой, на которую с завистью смотрели десятки прохожих. Сейчас я в ней и мечтаю о ней же, хотя ее тело уже принадлежит мне. Пусть и ненадолго…

Я, как сжатая пружина, нахожусь в постоянном напряжении. Но, как и та пружина, от долгого напряжения могу дать осечку в любое мгновение. Я не знаю, чего ждать от себя, своих мыслей, настроений даже в ближайшие минуты. Я равноценно опасен для себя и окружающих. И так же безвреден. Любая из моих трагедий может переродиться в фарс, также как и любая шутка может обернуться нешуточными проблемами.

 

…Мы познакомились случайно. Встречались от случая к случаю, не видя перспективы в отношениях, оттого, вероятно, и не воспринимали их серьезно. Случайная связь при случайных обстоятельствах в свободное ото всего остального время. Поэтому, как видно, и растянулось это слишком надолго. Настолько долго, что своими силами мы уже не могли поломать то, что построили между делом… Каждый жил своей жизнью, но где-то поблизости всегда была она, а рядом с ней – я. Просто для секса и разовых, не обязывающих ни к чему встреч. Просто так. От нежелания или неумения занять свое время чем-то другим…

Я никогда ни к кому не ревновал ее. И не потому, что всегда знал, что наступит момент, когда нам придется расстаться. Я не ревновал ее к ее прошлому и к настоящему, не ревновал к мужчинам, что уже были до меня и, наверняка, будут после, не ревновал к подругам, на которых, в отличие от меня у нее всегда находилось время и желание видеть. Я не ревновал ее ни к кому и ни к чему… Я просто панически боялся ее потерять….

Но и это уже осталось в прошлом…

А сейчас я испытывал лишь нетерпение и желание как можно быстрее уничтожить ее в себе…

Я оступился всего один раз, позволив нахлынувшим чувствам захлестнуть меня… именно с ней и только на один вечер… и результаты оказались плачевными. Плачевными для нас обоих. Но все же в большей степени для меня…

Я ломал свою жизнь в одиночестве, пока не появилась она, и я бездумно потащил ее за собой. Сначала неосознанно, но чем дальше двигались наши отношения, тем сильнее мне не хотелось расставаться с ней. Случайное знакомство, переросшее в нашу трагедию, из которой не могло выйти ничего, кроме жалкого фарса. Что мы, в конце концов, и получили. Но мы пошли гораздо дальше и общими усилиями даже фарс сумели превратить в теперь уже настоящую трагедию. Сначала она, полностью сломав сложившийся в моей жизни, неведомый даже мне порядок, и потом уже я сам – предчувствуя исход наших отношений, в очередной момент слабости дав себе слово, что уничтожу и ее оставшейся памятью обо мне… но лишь после того, как исчезну из ее жизни.

Я знаю, что нечестен даже по отношению к себе, но и это уже неважно для меня – остановить себя в своем движении я все равно не могу. И не только потому, что стало слишком поздно, и придуманная себе раньше роль уже полностью подчинила меня себе, но еще и потому, что просто не хочу… Я – тривиальный продукт своей эпохи, ее массовое изделие, отражение своего поколения в кривом зеркале причудливого изгиба истории…

…И сейчас я смотрю на ее гладкую спину в мелких редких родинках, татуировку на ее лопатке – пару иероглифов, значение которых она и сама не умеет толком объяснить, на ее волосы, закрывшие от меня ее лицо, я слушаю ее стоны, и во мне нарастает нетерпение… нетерпение и пока еще смутное, но уже неприятие ее. Той, что стоит сейчас передо мной на коленях. Давно уже не первой и, наверняка, не последней. И уж тем более не единственной…

…Я медленно и планомерно уничтожаю ее и себя. Себя физически и ее, как личность. Или наоборот. А может и то, и другое сразу… В ее лице я уничтожаю в себе их всех, чтобы остаться, наконец, одному и спокойно завершить начатое несколько лет назад… Их лица и их имена… Ольга… Юлия… Алиса… Наталья… Елена… И это только половина последнего года. То, что казалось серьезным или почти серьезным, но, как и всё предыдущее сошло на нет, развеялось, как сон; как и после сна, оставив по себе тягостное ощущение по пробуждении. А ведь были и будут еще десятки месяцев и десятки имен. До и после них, многие из которых, как и все в жизни, повторяются.

Информационный поток, новые технологии, темп, взятый за эталон, несут меня в общем течении, и скорость его постоянно растет. Точнее, течение, которое идет против меня, все наращивая ход. Одна из неминуемых издержек при воспитании поколения Pepsi – поколения Next. Поколения, которое и на мне оставило свой след. Поколения самонадеянных умников и умниц, растущих на синтетической информационной подпитке… Бесполая молодежь от Benetton.

 

…я упрямо двигаюсь в ней и заставляю себя думать и помнить о ней же. И напряжение чуть ослабевает и на время дает отдых мыслям. Я вижу часть ее профиля и за ее стонами, одновременно, вспоминаю ее лицо, голос, тепло ее ладоней, представляю то, чего почти никогда не было – наши прогулки, держась за руки. Накладываю произвольный фон на очертания ее фигуры и выражение лица… словно к крышке унитаза пытаюсь пристроить жилой дом со всеми удобствами… которого у нас уже никогда не будет…

…Она существовала отдельно ото всего. Не любовь и не привязанность, не навязчивая идея и не дружба. Скорее, все вместе, возведенное в степень – обещание возможности чего-то лучшего и, одновременно, подарок судьбы моему деструктивному синдрому… Американка итальянского происхождения с ярко выраженной англо-саксонской внешностью, светло-серыми глазами цвета ноябрьского неба, когда вот-вот пойдет первый, сырой еще снег… шестинедельный подарок судьбы. Открытый конец так, по сути, и не начавшейся истории…

…еще до встречи с ней, я чувствовал, что что-то должно было измениться. Изо дня в день, из недели в неделю, наверно, с самого начала мая или даже конца апреля это ощущение росло и крепло, будоража меня все сильнее. Такое чувство еще ни разу не обманывало меня. Другое дело, что иногда я получал суррогат вместо того, что ожидал, но признаки были теми же, что и обычно – что-то должно было произойти. Чувства и ощущения еще никогда не подводили меня.

А может это я сам притянул ее своим ожиданием… как бабочку на костер…

Она была сильнее меня… Намного сильнее и мудрее… словно надуманная Алиса в моем зазеркалье… нереализованной стране чудес… С кем не случается… Еще одно запредельное ощущение из моего вполне заурядного прошлого…

 

…Я смотрю на ее гладкую спину в мелких редких родинках, татуировку на правой лопатке, волосы, ритмично шевелящиеся при каждом толчке, судорожно вцепившиеся в простыню пальцы. Я слушаю ее стоны, становящиеся громче с каждым разом, как я вхожу в нее все глубже, стоны то ли боли, то ли удовольствия, и во мне нарастает нетерпение. Нетерпение и пока еще смутное, но уже неприятие ее – той, что сейчас стоит передо мной на коленях. Очередной ее. Давно уже не первой и, наверняка, не последней. И уж тем более не единственной…

И сейчас под неумолкающие звуки с корнями «черного юга» я медленно и планомерно уничтожаю ее и себя… Себя физически и ее, как личность. Или наоборот. А может и то, и другое сразу…

Уничтожаю, потому что опять вру себе, потому что знаю, что это именно она – та самая единственная, та самая, без которой я уже не смогу ничего продолжить в своей жизни, та, без которой уже не будет ни меня, ни мира вокруг… Та, ради которой и были все остальные до и после нее. До – ради того, чтобы придти к ней, а после – чтобы забыться, обмануть себя, предать мою память, совесть и патологическую привязанность к ней… моя нарисованная мечта… та которую я люблю… слепо, отчаянно и бездумно… И сейчас я уничтожаю ее… уничтожаю только потому, что больше не нахожу ни в себе, ни вокруг себя ничего более сильного и выразительного, чем моя разрушительная привязанность к ней…

Я не боюсь проиграть и унизиться, я боюсь остаться ни с чем – без нее. Уничтожая ее, я уничтожаю себя… и ее в себе. Я пошел самым простым путем – сжег все мосты за спиной и пошел навстречу моему избавлению… навстречу ей… чтобы попытаться проиграть вместе…

Я уничтожаю нас обоих… Уничтожаю, даже не отдавая себе отчета как. Просто чувствую, что любое мое действие несет на себе печать разрушения… У меня не так много времени – наши отношения уже давно остановились где-то на грани – еще чуть-чуть и последние нити, связующие нас, оборвутся со страшным треском. Именно поэтому я и спешу – время, как всегда, мой постоянный противник, немой упрек и, одновременно, вызов всему моему существованию. Именно поэтому я спешу… спешу разрушить как можно больше…

В моем мире есть только один человек, перед которым мне по-настоящему стыдно, и в чьи глаза я смотрю лишь изредка, чтобы противопоставить хоть что-то себе и своему деструктивному синдрому. Там, на фотографии, ему всегда будет чуть больше полутора лет. Маленький мальчик с тоскливым недетским взглядом, словно еще тогда он знал, что случится со мной позже. Тогда ему был один год и восемь месяцев…Человек, которого я бессовестно и непоправимо обманул.

На той фотографии я сам. Наверно уже тогда я чувствовал, что стою не на том пути, но предостеречь себя смог лишь годы спустя, когда, в любом случае, было слишком поздно. Когда понял, что на самом деле значил тот взгляд…

А, впрочем, этот взгляд лишь мое предположение, очередной из моих, пусть и долгоиграющих стереотипов. Когда-то давно воображение сыграло со мной свою нелепую шутку, а я, подчиняясь его новой прихоти, занес ее в список своих аксиом. Тогда было удобнее считать именно так. Со временем я смирился с юношескими фантазиями. Почему нет? Еще один отшлифованный временем миф…

 

…Еле слышным фоном уже третий час надрывают тишину комнаты и мое спокойствие голоса Роберта Джонсона и Трейси Чэпмен... пока я медленно уничтожаю ее и себя. Себя физически и ее, как личность. Или наоборот. А может и то, и другое сразу…

Март 2013г.

 

Грани

…Бывало, жизнь становилась невыносимой. Иногда не было возможности просто выспаться; лечь бездумно в постель и не просыпаться до самого утра. Даже за вдохновением я перестал гоняться как одержимый, променяв его на недолгие минуты вечернего спокойствия и тишины. И все же то ли по старой привычке, то ли от переизбытка эмоций, то ли просто от того, что с похмелья под рукой оказывались либо обломок карандаша, либо ручка я начинал записывать то, что приходило на ум или то, что вспоминалось из полузабытых и усеченных уже впечатлений и разбросанных во времени поступков.

Жизнь моя напоминала мозаику, и я сам составлял в ней узоры. Издеваясь над формой и над содержанием…

 

…Я просыпаюсь и молюсь. Ранними утрами, особенно по воскресеньям, когда город еще спит, и в тишину комнаты врываются отдельные, непохожие ни на что другое звуки и запахи лета. Я не знаю, что такое чистая вера без примеси сомнений и неуверенности, и все же часто забываю, где нахожусь и что чувствую, кроме тяжести, которая со слезами выходит из меня. Мои слезы честны, так же, как и мои слова. Я не прошу ничего для себя. В глубине души я боюсь, что просьбой для себя нарушу то состояние искренности и отрешенности, в котором нахожусь…

 

…— Все вы творческие личности — латентные педерасты…

Он устало усмехнулся:

— Значит я творческая личность?

— Вроде того…

— И в чем же мое творчество выражается?

— Да Бог его знает…

— Творческая личность…— он опять, теперь уже грустно усмехнулся, удивляясь

глубине и беспричинности ее ярости.

— Творческая…— в ее голосе появилась обида, все еще смешанная с теми же злостью и угрозой, — такая же ты латентная, как и педераст…

 

«Привет, Человечек!

Только что позвонил тебе из дома. Ты, наверняка, не ожидала и была немного раздергана. И я тоже поддался твоему настроению. В любом случае извини, что появился не вовремя.

Я не буду доставать тебя постоянными звонками, просто я знаю — я слабый и все равно не выдержу и позвоню. Или приеду. Просто ради того, чтобы увидеть тебя.

You know I’m missing you like crazy. The smell of your hair — sometimes the smell of a spring-time, sometimes of the early autumn when the fallen leaves are getting burned down. I’m missing your eyes — deep and sad like Enya’s music. Missing the warmth of your body, the taste of your lips, even after you’ve had a cigarette. I hate to see that fucking permanent pain in your eyes. I would give a lot just to ease it a bit and get back and stay with you for several days. You know I think I won’t be able to keep all that mess inside and come to Moscow in a couple of weeks even if you are gonna be against it. Just for a weekend or only one day. It’s getting like an obsession inside of me.

Знаешь, я сейчас слушаю Трейси Чэпмен и пишу, а в душе все переворачивается, оттого, что не могу увидеть и обнять тебя.

Человечек, давай увидимся через пару недель? Я сейчас чувствую себя полным идиотом, да и выгляжу не лучше… Хотя плевать…

Мне ужасно тебя не хватает. Я знаю, что больше придумал тебя, чем узнал на самом деле, но ведь ты же реальная, правда? Да и какая разница, в конце концов, какая ты. Мне достаточно того, какая ты со мной.

Человечек, не пропадай, пожалуйста, хорошо?

Черт возьми, и что же ты со мной делаешь?!»

 

Он слушал ее нервные всхлипы, нетерпеливо ожидая, когда же она, наконец, перегорит и бросит трубку. Опять очередная комедия дурного тона и снова с ним в главной роли. Каждый раз придумывая себе новую влюбленность, он с самого начала знал, чем все это завершится…

Всхлипы на том конце провода становились все отрывистей и злее. Нетерпение нарастало. «Господи, когда же ты закончишь?» Дико хотелось в туалет, но он не решался перебить ее, боясь, что это представление затянется еще, бог знает, насколько.

… — Приезжай, забирай свою зубную щетку и выметайся из моей жизни…

Он непроизвольно истерически захохотал над бессмысленной красотой контраста и после секундного молчания, в ответ на короткие уже гудки, бросил трубку и рванулся к туалету…

 

— И что ты за человек? — он яростно, как обычно уже, набросился на меня. — Все бегаешь, места себе не находишь… Проблемы, еб твою мать… Я вот, если совсем хуево на душе, покупаю на все деньги водяры и так надираюсь, что все проблемы мигом исчезают… Через пару дней, бывает, проспишься, радуешься, что вообще жив остался…

 

Он прищурился на ровные столбцы объявлений. «Индоуток, самец, самка, 2 шт., недорого продаю. Т. 22-77-89». «Господи, — он прикрыл глаза рукой, такой ненадежной преградой пытаясь отгородиться от всего вокруг, — какие, в задницу, индоутки?!" Все посходили с ума. Весь мир покупал и продавал индоуток. Он опять посмотрел на объявления и медленно, ловя в фокус жирный шрифт, пробежал глазами по вверх колонке. «Индоуток, 5 шт., продаю… Индоуток, 10 шт… " Голову словно сдавило чем-то жестким. Захотелось выбраться на улицу и не возвращаться до самого рассвета, бродя по пустым заснеженным улицам.

Он устал от индоуток и прочих баранов, до отказа наполнивших его жизнь… Обе его жизни — первую, в которой он прятался ото всех по вечерам в душной комнате, укрываясь для верности одеялом и отворачиваясь к стене и вторую — нарост на первой, обманчивую оболочку с половины девятого утра до шести вечера, с тревожными перерывами на обед…

 

…На улице было еще темно. Он протянул руку к часам, оставленным на столе. Половина шестого. Взял одну из книг, кучей наваленных на полу, включил лампу и попытался углубиться в чтение, но мысли то и дело переключались на что-то другое. Промучившись с полчаса с десятком страниц, он отложил книгу, отвернулся к стене и так, без единого движения, пролежал в кровати еще несколько часов.

…Она позвонила позже, вырвав его из тяжелой липкой дремоты. Он слушал вполуха ее отрывистые фразы и, наконец, не выдержав, оборвал ее на полуслове:

— Если хочешь трахаться, я могу приехать.

Помедлив из приличия насколько секунд, она обиженно согласилась…

 

…— Знаешь, о чем я думаю, когда смотрю на такие облака? — Он прищурился и посмотрел на предзакатное солнце.

— О юге, о пляже и о таком же небе…

— Нет… Как будто это огромный космический корабль, тысячи комнат и в каждой что-то происходит, в каждой кто-то трахается…

Я улыбнулся, глядя на мечтательное выражение его лица.

— … А я капитан корабля. Могу заходить в любую комнату и смотреть на все это… — он, не отрываясь, смотрел на солнце в окружении облаков и блаженно улыбался. — А это его прожектор… Умели бы мы летать — взлетели бы метров на двести и все бы нам было по херу… — он опять задумчиво улыбнулся. — Только спускаться с такой высоты обосрались бы…

 

… Я боюсь просить Его о чем-то для себя. Лишь изредка я молю его дать мне немного сил, любви и терпения. У меня уже не осталось времени на саморефлексию и самолюбования. Моя жизнь очень коротка, и в ней есть место лишь для доброты и тепла.

Я принес сюда слишком много боли и агрессии. И теперь у меня осталось время только на то, чтобы возместить то зло, которое я подарил этому миру…

 

…— Представляешь, увидел сегодня в автобусе девушку своей мечты и не смог подойти, — я отвернулся к окну и тоскливо улыбнулся.

Он задумчиво смотрел на меня, подперев подбородок ладонью:

— Опять?

 

…Ты загадка… Я знаю тебя несколько дней и все же до сих пор не могу понять ни одной из твоих улыбок и ни одного из твоих настроений. Очки меняют твое лицо до неузнаваемости, все же с ними или без них лицо твое каждый раз незнакомо и одновременно близко. У меня нет повода не верить ни одному из твоих рассказов, так же как нет повода принимать их на веру. Ты можешь быть рядом и все же очень далеко, так, что даже тепло твоего тела кажется обманчивым. В твоих глазах могут быть боль или радость, и как одно, так и другое в них лишь подчеркивает твою красоту и исключительность.

Я не знаю, сколько тебе лет. Иногда я вижу перед собой взрослого человека, и мне становится неудобно и страшно. Иногда ты словно ребенок, и я осторожно выбираю слова, чтобы не обидеть тебя резкой или грубой фразой. Но до сих пор я не могу уловить перепадов твоего возраста, и оттого ты становишься еще более далекой и родной.

Я боюсь, что ты можешь задать вопрос о моем отношении к тебе. Я отвечу честно и — испугаю тебя…

Я смотрю на твою фотографию, и у меня не возникает ощущения, что это просто изображение. Я говорю с тобой, целую твои волосы, тону в твоей улыбке, но даже на единственной фотографии, которая у меня есть, ты всегда разная. Я не улавливаю оттенков, но чувствую, что каждое новое «сейчас», когда я смотрю на тебя, ты другая, не такая как прежде.

Теперь я постоянно спешу домой, словно на свидание с тобой… На свидание с твоей фотографией… Это звучит глупо, но твое изображение равно тебе самой. Я не чувствую разницы… Ты можешь не звонить несколько дней, и я не буду нервничать и переживать, потому что ты всегда со мной, на моем письменном столе.

Я не знаю, сколько продлится наше знакомство, и какой оборот со временем примут наши отношения, но всегда буду благодарен тем первым часам и дням, которые мы провели вместе, гуляя по холодным осенним улицам или сидя в дешевых кафе.

Хотя, возможно, в один день я полностью изменю свое мнение о тебе и даже навсегда вычеркну из своей жизни, ведь до сих пор, прожив двадцать с лишним лет, я совсем не знаю самого себя…

 

…— Поцелуй меня…

— Не хочу…

Он сидел за столом напротив нее и глядел в ее пьяные, упрямые глаза, безотрывно смотрящие на него.

— Поцелуй меня… — еще больше упрямства в голосе. Упрямства и досады.

— Не хочу…

— Не хочешь поцеловать меня? — она попыталась сменить тактику, завлекательно улыбнувшись, но глаза выдавали ее: стеклянный блеск, полный пьяного упорства и непредсказуемости.

Он спокойно покачал головой:

— Не хочу…

— Ну и пошел ты в жопу!.. — в ее глазах уже стояли слезы обиды, разъедая тушь и заволакивая остатки здравого смысла где-то в глубине зрачков.

И пока она неуверенно и зло потрошила сумочку в поисках зеркальца, он поднялся, бросил на стол последние деньги и, не оборачиваясь, пошел к выходу…

 

…Вторая неделя словно в тумане. Даже сон не приносил ясности и облегчения…

Как-то при нем заговорили о психах и их сезонных обострениях, о том, что у таких людей даже запах становился особенным — то ли терпкого пота, то ли сырого подвала. Он вежливо улыбался, почти не прислушиваясь, пока не поймал себя на мысли, что инстинктивно пытается отодвинуться чуть дальше ото всех. И чем больше он думал об этом, тем больше рос подсознательный, панический страх, пока, не извинившись, он почти не выбежал в туалет и там долго принюхивался к своей одежде и коже…

 

…Бывает неожиданно для самого себя я закрываюсь в пустой комнате, падаю на колени и благодарю Господа за то, что я жив, могу дышать и видеть этот бесконечно загадочный мир, который никогда не смогу постичь. Благодарю его за то, что каждую весну могу лежать лицом к облакам на жухлой прошлогодней траве в пустом парке и часами слушать шум ветра. Каждую осень промокать до нитки под холодным проливным дождем. Просто за то, что он создал меня….

Создал непохожим ни на кого больше… Иначе мир стал бы просто невыносимым для жизни, полным нерастраченной боли и ярости, полным беспричинной тоски и гнетущего одиночества. Оттого разница между тем, что внутри меня и тем, что я вижу вокруг, дает мне силы удерживать и растворять все плохое в себе самом до того, как это выплеснется наружу и захлестнет тех, кого я люблю.

Каждый день я делаю ставку на то, что проживу этот день лучше предыдущего… И почти каждый день проигрываю…

 

Он смотрел на свое отражение, медленно поворачивал голову, наблюдая, как зрачки плавно двигались от одного угла глаза к другому. По пальцам тонкими струйками текла кровь. Он поднял руку к лицу и слизал ее с разрубленной ладони. Рана была глубокой, до самой кости, но боли не чувствовалось. Он зачарованно следил, как кровь заполнила разрез и густыми алыми каплями стала падать на пол, постепенно превращаясь в маленькое красное озеро. Охотничий нож лежал перед ним на трюмо с потемневшим, чуть окислившимся лезвием. Он попробовал прикоснуться к порезу пальцем. Боли не было, лишь дискомфорт и слабость, словно после короткого сна с насильственным пробуждением.

Всего несколько минут назад, пытаясь снять стресс, он с силой вогнал нож в пол. Тот вошел в дерево на пару сантиметров и намертво застрял там. Рука, сжимавшая рукоятку, от удара соскользнула вниз, и лезвие распороло ладонь. И теперь он молча наблюдал за кровью, бесшумно стекающей на грязный пол. Лужа становилась все больше, но ни перевязывать руку, ни даже отходить от зеркала не хотелось. Он присел на корточки и положил ладонь здоровой руки на красное, уже начавшее застывать озерцо у его ног, затем поднял обе руки к лицу и посмотрел на свое отражение сквозь пальцы, залитые кровью.

Стоил ли ее уход даже такой крови и таких нервов? Теперь казалось, что нет. Он упорно замазывал трещины в их отношениях, которые и появлялись большей частью благодаря ему. И то, что она разрушила все сразу, должно было дать ему ясно понять, что это конец… Хотя и нынешняя плата казалась не такой уж большой… Скорее данью собственному самолюбию. Все и на этот раз обошлось малой кровью…

Он улыбнулся и закрыл лицо обеими ладоням, кровью смывая остатки тяжелого оцепенения…

… — Привет…— она неуверенно замолчала.

— Привет…— он устало опустился на корточки перед телефоном.

— Как у тебя дела?

— Все нормально. Как ты?

— У меня все хорошо…— она опять замолчала.

— Что случилось?

— Ничего, все в порядке, — по тому, как она заспешила, стало ясно, что если он прямо сейчас не положит этому конец, то и этот разговор превратится в выяснение отношений. Он представил, как все это происходило раньше, еще до этой молодой дуры, которая ему даже не нравилась. К нему всегда, словно магнитом притягивало бестолковых идиоток с головой, забитой романтикой из прочитанных книг.

— Что случилось?

— Ты на меня не обижаешься?

— За что?

— За вчерашнее.

— За что?! — он уже не понимал, о чем идет речь.

— За мое вчерашнее поведение…

Он вдруг вспомнил ее самоуверенный вид, когда она встретила его после просьбы срочно приехать и осунувшееся, испуганное лицо, после того как попыталась поцеловать его, неумело ткнувшись зубами ему в губы, а он холодно отстранился.

— Господи, какое поведение? — ощущение было, словно она медленно высасывает из него энергию своими вопросами.

— Вчерашнее…

— Нет, не обижаюсь.

— Правда?

— Да…

— Правда, не обижаешься?

— Нет, не обижаюсь.

— Правда?

— Слушай, — он сдержался, чтобы тут же не психануть, — я ни на что не обижаюсь… И прекрати задавать бестолковые вопросы, — остановил себя на секунду, чувствуя, что уже повышает голос. В конце концов, ей было только девятнадцать. — Я, правда, ни на что не обижаюсь.

— Давай увидимся? — она заметно повеселела.

— Когда?

— Прямо сейчас…— замолчала на мгновение, боясь, что он откажется и, почти перебивая себя, добавила, — то есть через час…

— Ладно, через час на твоей остановке…

— Хорошо, я буду ждать…

— Все. До встречи.

— До встречи… Я буду ждать.

Он устало положил трубку и тихо добавил:

— Жди…

Потянулся к розетке и отключил телефон, поднялся с корточек, посмотрел на себя задумчиво в зеркало и пошел спать…

 

…Я сидел в захламленной комнате, все еще пытаясь удержать злость и усталость, накопленные за четыре года наших встреч и расставаний. Мы сами довели себя до этого, точнее, просто заебали друг друга постоянными условиями и придирками, доходящими часто до абсурда. Каждый выдумывал правила, которым не следовал, но соблюдения которых добивался от другого. Казалось, эта ненормальная связь никогда не прекратится. Большей частью оттого, что мы сами боялись порвать то, что так долго и заботливо копили в себе и что так сильно тяготило нас. Замкнутый круг, который постепенно сузился настолько, что пришлось вернуться к исходной точке, к тому, что началось четыре года назад — к двум идиотам с неустойчивой психикой, с ярко выраженным комплексом жертвы… Придуманная от недостатка впечатлений трагедия, переросшая в фарс.

Я изменился, а она так и не смогла. Или не успела. И сейчас я уходил почти так же, как она бросала меня год назад — не оборачиваясь, без слез и сомнений. Я менял ее на весь мир. И нисколько не сожалел об этом…

 

Когда мне плохо, я прячусь ото всех и молюсь… В тишине и одиночестве…

 

2002 — 2003 г.г.

 

Комментарии: 0