ИГОРЬ АЛЬМЕЧИТОВ

 

 

 

 

Родился в г. Воронеж, окончил Воронежский Государственный Университет, факультет романо-германской филологии.

Проходил срочную службу в рядах российской армии"

 

Зимы... Вокзалы...

 Он прикрыл глаза и поежился от холода. Куртка не грела. Жесткое сиденье, отдаленные гудки редких поездов, резкие звуки очередного вокзала становились привычным фоном его жизни. Сил сопротивляться себе уже не было. Полтора месяца, как он ушел из дома, даже не оставив записки. Все же он надеялся вернуться в ближайшее время. Но каждое новое истечение короткого срока, что он давал себе, чтобы свыкнуться с мыслью о возвращении, он продлевал еще одним.

– Сережа!

Он спонтанно открыл глаза и обернулся. В нескольких метрах от него молодая женщина пыталась подозвать к себе непослушного ребенка.

“Ч-черт”. Тело среагировало автоматически. Так когда-нибудь он и проколется. На сущей мелочи. Пора бы уже научиться контролировать себя. Когда-то и его звали Сергей, пока не пришлось влезть во всю эту грязь. Впрочем, это уже последствия. Важнее было прожить этот участок жизни, нигде не споткнувшись и не оставив следов.

Да, когда-то так звали и его. Всего полтора месяца назад, пока ему не достали чужой паспорт.

Сумка стояла рядом. Он с неприязнью покосился на нее – ремень, обмотанный вокруг запястья, давил на кость. Это были его деньги и его работа.

Он вспомнил вокзал в Харькове, где от облавы приходилось убегать по железнодорожным путям с той же тяжеленной сумкой, ныряя под десятки вагонов. Прокушенные овчаркой предплечье и бедро... Жалобное скуление собаки с перебитыми кирпичом хребтом и ребрами... Предплечье вроде бы заживало, но бедро ныло до сих пор и продолжало гноиться.

Он поморщился от неприятного воспоминания. Долго так продолжаться не могло. Он не верил в свою судьбу. То, что ему так дико повезло, было чистой случайностью.

Бросать нужно было сразу после Харькова, но он все еще был здесь. Он был должен слишком многим, чтобы просто встать и уйти.

Единственной надеждой было то, что денег будет достаточно раньше, чем его поймают...

До поезда оставалось больше двух часов. Он опять прикрыл глаза. Сколько же он уже не спал по-человечески – на кровати и свежих простынях?

Кто-то тяжело опустился на соседнее сидение, громко отдуваясь. Мышцы напряглись. Он осторожно покосился на звук. Рядом сидел старик, листая потрепанную книгу.

“Нервы ни к черту”. Он расслабился, опять пытаясь задремать. Вспомнились жена и ребенок, оставшиеся дома…

Он удивлялся, о скольком успел подумать в относительно спокойные моменты, что мотался по стране. По сути, он не испытывал большой привязанности ни к жене, ни к сыну. Останавливали общественные приличия. Вбитые в голову с детства нормы поведения, которых он подсознательно придерживался, даже не задумываясь над ними. Просто плыл по течению. Наверно, оттого и не ушел из дома раньше.

Тяжело было первые пару недель, особенно по утрам, когда от тоски почему-то привычному под стук колес и мягкое покачивание приходилось отворачиваться к стенке, дабы не нарываться на нескромные вопросы случайных попутчиков, лишенных обычного общения. Потом он привык. Хотя, это не было даже привычкой. Просто уже во сне, каким бы пугающим тот ни был, он знал, кто он, и где проснется.

Юношеская мечта – быть постоянно одному – воплотилась в реальность, приняв достаточно странные формы. Но он быстро смирился и с этим, получая удовольствие от многодневного молчания. Если бы не чужой паспорт и сумка, набитая оружием, он мог бы сказать, что был первый раз по-настоящему счастлив. Но реальная ситуация перечеркивала все. Сейчас его звали Павлом, и он ехал в гости к родственникам на Урал.

Ноги занемели на бетонном полу. Он поменял положение, плотнее закутываясь в куртку.

Его не волновало, куда пойдет перевезенное им оружие. Не надо было обладать светлой головой, чтобы понять дальнейшую судьбу содержимого его сумки. Он нисколько не переживал за последствия в той цепи, звеном которой и сам сейчас являлся. Важнее были деньги, тем более что с каждым новым рейсом он получал все больше. Те, на кого он работал, знали, за что платили – его нервы и постоянное напряжение, длящееся теперь уже неделями.

Когда-то государство вытерло об него ноги. После этого он понял, что работать нужно только на себя. Схема была до гениального проста – государство, как казино, никогда не проигрывало. Жаль только, чтобы понять это потребовалось несколько лет.

Он сонно открыл глаза, стараясь не шевелиться, боясь растерять тепло, заботливо накопленное за последние минуты... Полтора часа... Справа раздавалось то же гулкое хрипенье. Ступни начинало ломить от холода. Знакомое ощущение. Семь месяцев дисбата постоянно напоминали о себе.

Вспомнился плац в двадцатиградусный мороз, офицеры, бегающие греться через каждые десять минут в соседнюю казарму. Комбат, уехавший на обед, и весь батальон, ждущий его без движения на пронизывающем ветру. Две недели в лазарете после четырех часов ожидания. Легкие теперь болели даже в нулевую температуру... Отбитые не раз почки… Сгустки крови, которые он отхаркивал вместе с обломками зубов, лежа в душевой...

Никто не знал о его прошлом. Он и сам вспоминал о нем все реже. От того времени осталось лишь подорванное здоровье и ощущение постоянной безысходности.

Именно тогда он плюнул на принципы, с которыми жил раньше, отказавшись сразу ото всех. С ними пропали большинство моральных и этических проблем. Цинизм, пришедший им на смену, оказался совсем не пугающим и со временем гармонично вписался в его жизнь...

Он резко вдохнул холодный воздух. Тело тотчас же скрутило в чахоточном, рвущем горло и легкие кашле. Краем глаза он увидел, как старик оторвался от книги.

– Вот что значит – без шапки ходить...

– Да... Без шапки… – эхом отозвался он. Приступ уже заканчивался.

– Может, таблетку дать?

– Н-нет, спасибо, – к старику он так и не повернулся.

Снова пытаясь согреться, он поднял воротник и закрыл глаза. Старик, ворча себе под нос, углубился в чтение.

Вспомнилась мать, умершая восемь лет назад… Отец-алкоголик, пропивший дом к его возвращению из армии. С тех пор они больше не виделись. Казалось, отец даже не знал, что он женат, и что у него есть ребенок. Впрочем, слово "отец" не несло в себе никакой личной оценки. Просто человек, которого он называл так для собственного удобства во избежание путаницы и лишних вопросов окружающих...

Вдоль соседнего ряда кресел шли двое патрульных с собакой, направляясь к пьяному, спящему в конце зала…

Он наблюдал за неспешными движениями патрульных и пьяным из-под приспущенных век, готовый в любую секунду покинуть здание вокзала и дожидаться поезда на улице. От прежней осторожности сейчас не осталось и следа. Втайне, даже не признаваясь себе в этом, он желал, чтобы его остановили. В последние дни он исчерпал остатки воли и теперь пустил все на самотек, надеясь, что кто-то другой примет за него решение. Твердое и однозначное, что бы оно ни несло в себе.

Давно, больше месяца назад его остановили на вокзале в Москве, потребовав показать документы. Краснея и заикаясь от испуга, он стоял и нес какую-то чушь о родственниках, живущих в столице. Молодые сержанты, отнеся его испуг на счет своей внушительности, рассказали, как лучше добраться до места и покинули его мокрого от напряжения, с ватными ногами, стоящим на перроне.

Он улыбнулся, сам не зная чему. Контрасту, наверно. Или, точнее, контрастам. За то время, что он не был дома, он изрядно похудел и устал от жизни. С каждым днем он все больше изнашивался морально. Отчаяние и безысходность все сильнее поглощали его. Когда-нибудь он точно сорвется. Может, даже сегодня. Он давно уже балансировал на еле заметной грани, ожидая хоть какой-то развязки.

Было в нем и еще что-то, что не участвовало в реальных событиях, с интересом следя за его судьбой со стороны. Может, потому он еще и не надорвался, вовремя умея отключиться от всего вокруг, отвлеченно анализируя свои поступки и безучастно наблюдая за ними, нисколько не ассоциируя себя с тем, кто совершал их.

Чуть больше часа...

Он был в дисбате, когда умерла мать. Ему не раз казалось, что одной из основных причин ее смерти был он сам. Тогда, на могиле, он долго разговаривал с ней. Давясь словами и подбирая выражения, пытался высказать вслух все осевшее в нем. С мертвыми было намного легче – они не требовали пояснений, не задавали глупых вопросов и умели слушать. Он пробыл там целый день – пил и говорил, говорил и пил, словно что-то в первый раз за долгие годы прогнулось в нем и дало слабину. Уже под вечер, с недоверием прислушиваясь к хриплым и сухим рыданиям, забыв на время о матери, обнаружил, что разучился плакать. Его пьяного ошеломила тогда еще одна потеря. Он долго сидел молча после этого, вспоминая прошедшие часы – весь день отдавал фальшивой игрой плохого актера. Уже там, на кладбище, он понял, что не испытывает тех боли и нежности, которые, пытаясь доказать себе обратное, столь наглядно демонстрировал. Придя домой, он дико напился, избив пьяного уже отца, не в силах как-то иначе выразить пустоту и то чувство потери, с которыми теперь приходилось жить.

Мать олицетворяла того, кто принимал решения и нес в себе всю ответственность, и та тупая боль, что он вдруг ощутил, была связана не с ней, а со своей разбитой юностью.

Теперь надеяться было не на кого. Он знал, что рано или поздно такой момент должен был наступить и, тем не менее, его приход был настолько неожиданен, что надолго вышиб его из колеи.

Через четыре дня безостановочной пьянки, с мутной еще головой, он сосчитал оставшиеся деньги, собрал вещи и ушел из дома. С тех пор он ни разу не появился в родном городке...

Он поежился опять. Сейчас осталась только усталость.

Деньги, деньги... Последние годы он только это и слышал. Деньги и сила определяли все. Причем сила в любом ее проявлении: от грубой физической вплоть до политической власти. Он был слабее и, тем не менее, выше, идя на поводу и одновременно презирая их.

Никогда не умея зарабатывать, он трезво оценивал даже нынешние свои шансы как нулевые. Это были не его стихия и не его призвание. Давно хотелось бросить бесполезную гонку, но деньги давали свободу выбора – как раз то, к чему он стремился и чего ему всегда не хватало.

“Еще несколько поездок...” Это “несколько” показывало всю его слабость. Слово существовало уже в течение месяца. Он боялся, что спустя такой же срок все так же будет верить своему нехитрому обману.

Он опять посмотрел на часы. Сорок семь минут... С каждым днем нетерпение и панический, подсознательный страх нарастали с геометрической прогрессией. Мелочи, которых раньше он просто бы не заметил, раздражали своей навязчивостью, выливаясь в приступы бешенства.

Раз, два, три, четыре... Размеренно и неторопливо, намеренно растягивая про себя слова, он считал секунды, пытаясь успокоиться и внутренне собраться.

...Пятьдесят восемь, пятьдесят девять... Протянув еще мгновенье, он мысленно произнес "шестьдесят" и сразу поднял руку к глазам. Заскрежетав зубами от злости, чтобы не выругаться вслух, он медленно выдохнул воздух. Его минута закончилась на восемь секунд раньше. Эффект, которого он ожидал, был обратно пропорционален тому, что он получил.

До отправления оставалось сорок шесть минут. “Ладно, всего три четверти часа. Поспим в поезде”.

Со злобной радостью он вычеркнул из жизни минуту, чувствуя, что принесенная жертва не пропала даром: прежнее настроение постепенно возвращалось.

Он никогда не оправдывал себя и никого не обвинял. Из него вышло то, что реально должно было получиться из человека, идущего на поводу у окружающих и придавленного обстоятельствами. Он ушел от жены так же легко, как ушел из дома несколько лет назад – без сомнений и сожалений, вполне допуская, что может никогда больше не вернуться. Два дня бесцельно бродил по городу, ночуя у друзей, пока совершенно случайно ему не предложили работу. Потребовалось еще несколько часов, чтобы согласиться. Все произошло настолько буднично, что предложение, покоробившее или испугавшее бы его год назад, было воспринято без малейшего колебания. Те полдня, что он якобы потратил на обдумывание, были посвящены обычному соблюдению приличий и воспоминаниям...

Детство не было радостным и счастливым. Долго роясь в себе и цепляясь за детали, можно было восстановить отдельные эпизоды. Очень редко, всего несколько раз, он опускался на дно памяти. Но то, что он находил там, напоминало старые черно-белые фильмы, отчасти засвеченные и далекие от его реальности. В том, что он видел, не было ничего личного – отдельные неинтересные сюжеты, на которые жалко тратить время. Детство воспринималось как нечто цельное, имеющее звуки и запахи, окрашенное в определенные тона: усталое предзакатное солнце, цвета строек и свежевыкопанной глины. Ничего личного. Серо-коричневое время.

По сути, все было закономерно: серое здание провинциального вокзала, как отражение детства, сумка полная оружия, отсутствие перспективы и определенности. Одна из тысяч судеб, оказавшихся на задворках истории. В конце концов, на что он должен был рассчитывать при отсутствии явных талантов и даже отсутствии самого желания надеяться на что-то? Кто-нибудь из старых знакомых мог бы сказать, что большего от него и не ожидали. Но ему было уже плевать.

Он поднялся с кресла и повесил сумку на плечо. До поезда оставалось двадцать минут. Жизнь текла рядом, не задевая его. Он взглянул на старика. То же ждет и его через несколько десятков лет: одинокая и бестолковая старость. Он перевел взгляд на зал ожидания: десятки людей прохаживались, сидели, спешили по делам. “Нет, так нельзя. Когда-то надо и самому принимать решения”. Он опустился в кресло и устало посмотрел на сумку. “Почему не сегодня, в конце концов?” Не он сделал себя таким... Просто он был слабее прочих.

Осторожно, чтобы никто не видел, он вытащил из сумки новый армейский пистолет и засунул его под куртку.

Незнакомый город, чужой паспорт. "Впрочем, какая разница?"

Холодному металлу постепенно передавалось тепло тела. Тихо и аккуратно он передернул затвор. До обидного было жаль себя. Хотелось заплакать от тоски и одиночества. Он посмотрел вокруг и усмехнулся. И это все, к чему он пришел.

Металл нагрелся. Он развернул дуло к сердцу и последний раз взглянул в окно. Он всю жизнь шутил над другими. Настало время пошутить над собой…

“Прожить столько лет, чтобы закончить свою жизнь бог знает где...”

Палец опустился на курок. “Все-таки уходить нужно тоже вовремя...”

 

 

Зима 1999

Без Определённого Места Жительства

…Тяжелее всего было зимой, в морозы. Бетонные стены покрывались инеем, переливавшимся при свете мутной электрической лампочки, ныла несуществующая уже почти двенадцать лет нога. В такие моменты он натягивал на себя все тряпье, что у него было, ложился на грязный, в желтых разводах матрац, накрывался дырявым одеялом и, молча, наблюдал за клубами белого пара, вырывавшимися изо рта. Эти стены давили на него, особенно поначалу, когда пьяный он бросал им обвинения односложным матом... Но они понимали и всегда угрюмо, виновато молчали. Постепенно он свыкся с ними и часто, сам того не замечая, отдыхал на мысли о возвращении в свой подвал и о вечернем отдыхе в полной тишине и изоляции.

В углу, на ящике стояла начатая бутылка водки. Рядом с ней полбуханки черствого хлеба. На сегодня должно было хватить.

Он не выходил отсюда уже больше двух суток, прячась от холода и греясь одной лишь водкой. Человек без прошлого и будущего – последним и, пожалуй, единственным доказательством его существования был он сам.

Все вокруг неуловимо менялось с каждым днем. В глубине души он чувствовал, даже знал наверняка, что и его предел где-то рядом. Еще совсем недолго. И, тем не менее, он боялся перемен даже в мелочах. Перемены несли новое и далеко не лучшее новое. Слишком много изменений было в его жизни, чтобы он мог еще доверять им. И только водка оставалась чем-то неизменным все эти годы, гася боль и давая временное забвение. С ней рука об руку шла и цель каждого дня – достать хоть сколько-то, чтобы не вернуться в подвал пустым – цель всей оставшейся жизни, разбитая на отдельные равные участки.

Последней нитью, что связывала его с прошлым, была черно-белая армейская фотография, начавшая уже перетираться на сгибе. Он прикрепил ее к стене над ящиком, покрытым засаленным куском картона, служившим столом. Специально ночью выбирался на улицу, ковылял до ближайшего киоска, в полутьме, негнущимися пальцами на ощупь пытался найти выплюнутые кем-то жевательные резинки. Потом долго, уже в подвале разжевывал серые окаменевшие комки и, придав им гибкость, прилепил на них фотографию. И все это после того, как неожиданно проснулся в слезах от старых, давно забытых, казалось, снов, наполненных войной и болью, чувствуя, что уже почти потерял человеческий облик.

На фотографии их было пятеро. Вернулся только он. Четверо остались там, на Саланге. Четверо и его нога.

Сейчас он был никому не нужный калека. Всеми забытый. В тридцать один год…

Он всегда пил вместе с ними и рядом с ними. С каждым последующим стаканом язык все больше развязывался. Он плакал и ругался, в пьяном угаре обвиняя их в предательстве, в том, что не взяли с собой или в том, что из-за них он стал калекой. Но чаще клялся, что эта, именно эта и есть последняя бутылка и что проживет жизнь за всех них, заработает денег и поставит им памятник. Всем вместе. Таким, какими они были на фотографии – молодыми и здоровыми...

Пить запоями он начал еще в госпитале, потом, после выписки, не имея денег, стал пропивать все, что у него было. Нигде не работал и даже не пытался хоть как-то устроиться в жизни, убедившись после нескольких попыток в тщетности любых усилий.

Точки, когда он просто безвольно покатился по кривой, не было, хотя, даже не признаваясь себе, долго еще краснел в одиночестве, вспоминая, как пропил две свои медали...

Он встречал многих таких же, как он сам. В рваной, провонявшей запахами помоек одежде они крутились возле рынков и вокзалов, воруя всякую мелочь или клянча деньги. Не раз он пил с ними, напиваясь до беспамятства, затевая драки, часто просыпаясь в одиночестве с разбитым лицом и кровоподтеками на теле: не мог ужиться даже с теми бродягами, что окружали его. Иногда он завидовал им, наблюдая, как они ели – боясь проронить крошки, сжимали хлеб в потрескавшихся ладонях, словно это был последний кусок в их жизни. Он не ценил того, что имел, и никогда не думал о будущем, вкладывая все силы в тот момент, в котором находился, одновременно живя в прошлом, пока, наконец, не разучился делать даже этого. Просто молча смотрел на фотографию и пил, не закусывая.

Теперь дни были похожи один на другой. Когда-то каждый был наполнен до отказа ожиданием постепенных, безболезненных перемен к лучшему. И хотя где-то в глубине его тихий предательский голос шептал о том, что свою жизнь он уже проиграл, тормозя все попытки к действию сомнениями и ленью, он все же верил в решающий перелом в будущем и возможность все начать с начала. По-своему, это как-то держало на плаву, пока не проснувшись однажды утром, он не смог вспомнить, какой сейчас месяц и даже время года: понял вдруг, что давно уже дни и ночи отличались только количеством света и тьмы.

Никто не считался с ним последние годы, но все, кто знал, боялись за непредсказуемый, психованный нрав, угрюмое молчание и ощущение постоянной угрозы, исходившее от него.

И сейчас не только мороз был причиной его безвылазной лежки в подвале. До сих пор ныли отбитые ребра. Одно, наверное, было сломано – при каждом глубоком вдохе, правое легкое пронизывала резкая боль…

Три дня назад, уже под вечер, он сидел в центре города с картонной коробкой для мелочи перед собой. Один из здоровых бритоголовых парней, проходя мимо, презрительно кинул, даже не глядя в его сторону: "Заебали эти козлы уже. Сидят по всему городу..." И он, слышавший такое не раз, равнодушный обычно ко всему, не выдержав, неожиданно для себя самого взорвался. То оскорбление было не просто словами. Оно полностью перечеркивало его жизнь и делало напрасными все смерти – последняя иллюзия, с которой он не мог и не хотел расстаться, последнее, благодаря чему он еще жил и помнил о них, что было его реальностью и оставалось единственным убежищем. "Заткни свою пасть, урод!" – "Чего?!" – "Заткни свой ебальник, я сказал!"

Он всегда жил по своим придуманным правилам, не считаясь ни с силой, ни с авторитетом. Уже здесь его не раз пытались сломать, издеваясь и жестоко избивая. Но он никогда не прощал унижений, встречая обидчиков поодиночке и избивая вдвойне жестоко. Со временем его перестали трогать и, не видя попыток сближения, просто обходили стороной.

...Парень сделал сразу две ошибки – подошел и оскорбил еще раз. Что было сил, он ударил его костылем между ног и когда тот упал, корчась от боли в паху, ударил второй раз, целясь в висок, но только рассек бровь...

Они били его безостановочно минут пятнадцать, потом он потерял сознание, а когда очнулся, то еще долго не мог пошевелиться, глядя на звездное небо, такое же чистое, как в Афгане…

Не было ни бессильной ярости, ни бешенства. С тех пор как стал калекой, он никогда не выигрывал даже в мелочах, но каждый раз с тупым упрямством бросался в

драку, ни на что не надеясь, с отчаянием обреченного. Накопленное на войне требовало выхода, оставаясь в нем нерастраченной злостью на уровне эмоций и смутных ощущений.

Он редко возвращался в мыслях к Афгану. Только когда не мог ответить на оскорбление, как сейчас. То время было самым ярким островком памяти, спасительным утешением, за которое он все яростнее цеплялся. Иногда, с испугом обнаруживая, что не может вспомнить деталей, сам дорисовывал и разукрашивал провалы в памяти.

Что он делал тогда? Была нынешняя жизнь платой за те смерти и грехи Афгана? Сколько человек убил он там? Десять? Двадцать? Его ли были те пули, что поставили точки во многих жизнях? Те несколько семей, что они расстреляли, когда поблизости не было особистов, тот пацан, что кинулся на него с ножом, которого он застрелил в упор. Они никогда не снились ему, и он почти не вспоминал о них. Лишь иногда, чтобы убедиться, что война не была сном, и в его жизни были не только эти стены, голод и водка. Он не жалел их. Он жалел себя и тех, что до сих пор улыбались ему с фотографии. Но больше он жалел себя и свою поломанную судьбу.

В такие моменты он острее, чем когда-либо, ощущал свою обреченность и одиночество. Закутываясь в одеяло, пытался поскорее заснуть, зная, что утро не будет казаться таким безнадежным, как вечер. Вся ненависть, ни к кому конкретно не обращенная, застревала в одной бесконечно повторяемой фразе – "ебал я вас всех в рот, уроды". Он не находил более грязных слов, чтобы выразить все презрение к тому и тем, что окружали его. И так, пока не проваливался в глубокие, тяжелые сны.

Он никогда не просил и ничего не давал в долг. Даже побирался молча – ставил перед собой коробку и наблюдал, как она постепенно наполняется мелочью. Он ненавидел всех без исключения, особенно презирая жалость бросавших ему подачки.

 

Однажды он почувствовал в себе что-то новое, внутреннюю силу, возможность измениться. Не пил два дня, накапливал спокойствие, стараясь свыкнуться с мыслью о переменах. Потом еще целый день сидел возле церкви, не решаясь войти. Но, в конце концов, пересилил себя и, уже под вечер, вошел внутрь, удивляясь тишине и незнакомым, дурманящим запахам. Церковь была пуста, лишь откуда-то из дальних помещений доносились приглушенные голоса. Он подошел к первой иконе и провел рукой по гладкой, стеклянной поверхности, ощутив неожиданно новый прилив спокойствия. В этот момент из боковой двери вышли двое служек в рясах и, увидев его, замерли на месте. Затем почти насильно поволокли к выходу и уже на улице грубо посоветовали никогда не заходить в храм божий. "Шатается тут всякий сброд..." В этот же вечер он напился в одиночестве, ругая матом и бога и "всю церковную сволочь".

Позже ему не однажды пьяному случалось бывать там, но никогда больше он не заходил внутрь, издеваясь над набожными старухами, которые, крестясь и шепча молитвы, в испуге шарахались от него.

 

После госпиталя он остался в Москве. Возвращаться домой одноногим калекой было страшно. Была уже середина лета восемьдесят восьмого. По госпиталю упорно ползли слухи, что войска скоро выведут, некоторые части уже выходили из Афгана. От этого было вдвойне обидно. В конце войны, на случайной мине...

Была смутная надежда осесть в городе и устроиться, но с самого начала он пустил все на авось, надеясь, что шанс сам найдет его. Спал на вокзалах и в городских парках, проедая и пропивая свои вещи и ту мелочь, что еще оставалась.

Он отчетливо помнил тот день, когда в палату принесли их солдатскую зарплату, а некоторым деньги за ранение, офицера из финансового отдела с нахальной улыбкой на лице. Помнил, как постоянно молчавший парень – если бы не врач, называвший всех по именам, никто бы не знал даже, как его зовут – тупо, непонимающе смотрел на несколько купюр, потом сжал их в кулаке и что есть силы ударил прямо по той ухмылке и еще долго бил ногами свернувшегося на полу в комок, хрипящего от боли и страха капитана, пока его, с остекленевшим взглядом, трясущегося в припадке бешенства, не оттащили до смерти перепуганные врачи и медсестры...

Спустя неделю он встретил старика бомжа. Именно старик привел его в этот подвал, накормил и показал целый пласт жизни, о котором он знал только понаслышке. Подвал находился в новом высотном доме, и их не раз пытались прогнать оттуда, но они упорно возвращались назад. Постепенно даже участковый махнул на все рукой, и со временем на них двоих просто перестали обращать внимание.

Старик умер через два года...

…Несколько дней он ходил по районным комитетам, заходил к участковому, но его прогоняли отовсюду, даже не выслушав. Тогда он похоронил старика в том же подвале. Рыхлил землю палкой и выгребал руками...

С того времени он начал пить каждый день, полностью разочаровавшись в людях, ненавидя государство и город, в котором жил. Пил в ущерб питанию, иногда вспоминая, что не ел почти ничего по нескольку дней. Старик был единственным родным человеком, но спустя годы он вспоминал о нем все реже. Память надолго застряла в Афгане, пока, наконец, он не начал забывать и о нем... Медленно плыл от утреннего похмелья к вечернему, выползал на улицу, ждал, пока наполнится мелочью коробка и тут же пропивал собранное.

Каждое пробуждение, вырывавшее из бесформенных снов, успокаивало определенностью предстоящих часов. Он сразу тянулся к окуркам, подобранным накануне, выкуривал несколько штук и подолгу отхаркивал затем желтую, со сгустками крови слюну.

Хотелось еще раз дожить до весны. Просто дожить, почувствовать запах апреля, горький вкус набухших на деревьях почек, увидеть мелкие резные листья. Даже умирать весной было не так обидно. Продержаться еще пару месяцев, дождаться настоящего обжигающего солнца, а там плевать... Что будет, то будет…

 

…Он высунул руку из-под одеяла, подтянул к себе бутылку и сделал несколько глотков. Водка даже не обожгла давно сожженное алкоголем горло, но все же в желудке потеплело. Он сделал еще несколько глотков. По телу медленно стало разливаться тепло. Старые, полустертые в памяти ощущения лета, палящего солнца, раскаленного песка и резкого очертания гор на фоне бесконечного неба... Избавляясь от наваждения, он потряс головой и выполз из-под одеяла. Воздух с остервенением вырывался из простуженных легких и бледно-молочным паром поднимался к потолку.

Он оперся на костыль, встал на ногу и обессилено откинулся на стену. "Ничего, ребята, бывало и похуже". Впервые за многие месяцы он улыбнулся им, весело скалившимся ему со стены. "Только бы дотянуть до весны…"

 

Весна 1999 года

 

Москва - Благовещенск

…В начале 10-го я таки не выдержал и написал ей… Просто вырвалось… криком души. (Хотя, что уж там… говоря откровенно, сообщение было не более глупым, чем большинство моих поступков). ”Ну, и спокойной ночи… И даже совсем не соскучился по тебе… Ну, ни капли не соскучился…” Сообщение ушло. Я положил телефон на тумбочку возле кровати и бездумно стал переключать каналы телевизора, ожидая ответа.

В течение часа сообщения от нее так и не пришло. (И вполне логично, что не пришло. Тогда ведь я еще не знал ее характера…) Я оделся, спустился в кафе гостиницы, оставив телефон в номере, и просидел там вплоть до закрытия, пока от кофе и пирожных уже не начало подташнивать…

Глупо, скажете? Глупо… согласен… Но просто ничего не мог с собой поделать… Не я первый и, думаю, не я последний… такой идиот… даже в ее жизни…

Сообщения от нее так и не пришло. Я провалялся на кровати еще часа полтора, смотрел очередной фильм, периодически поглядывая на молчащий телефон. Один раз даже проверил, работает ли он – настолько невыносимой была тишина…

А потом, как-то вдруг неожиданно для самого себя подумал, что завтра она обязательно приедет. Точнее, может приехать. Если почувствует или прочитает между строк то, на что я надеялся, когда отсылал смс (хотя сейчас, хоть убей – не помню, на что же конкретно я надеялся…) Просто кто-то постучит рано утром в номер, когда я буду еще спать, а я со сна успею только завернуться в полотенце (ну, да, сплю голым – а что здесь такого, в конце-то концов?), в полудреме даже не вспомнив в первые секунды, о чем думал вечером накануне… И за дверью будет стоять она. Радостно и одновременно смущенно улыбаясь…

Отчего-то захотелось дать себе слово, что, если это произойдет, то я никогда больше не расстанусь с ней, но, как всегда, испугался слишком однозначного обещания – сколько их было дано и не выполнено, и сколько мертвым грузом висело на моей совести?..

…Я оторвал голову от подушки. Сквозь неплотно задернутые занавески пробивался луч солнца. В комнате, за исключением тихого гула холодильника, стояла тишина. Я замер в ожидании. Секунда, две, три… Тишина. Я медленно прикрыл веки и осторожно начал склонять голову на подушку. И тут словно что-то оборвалось внутри – будто ударом по нервам или в солнечное сплетение – раздался стук в дверь…

P.S. Думаете что-то произошло? Да, черта с два… Ни стука в дверь, ни ее приезда… Ни солнечного утра следующего дня… Да и само завтра еще не наступило. И неизвестно, насколько солнечным будет оно, это завтра. И концовку эту я пишу ночью, в ожидании рассвета. И только завтра сяду за начало. И даже самому мне еще неизвестно, насколько верно здесь слово “концовка”, потому что до сих пор не уверен, в какой части рассказа помещу ее… Хотя, какая разница? В конце концов, я всегда смогу изменить и эту концовку, и этот постскриптум, если что-то все же произойдет завтра ут… Хотя, почему завтра? Уже сегодня утром :) Ведь поезд ее приходит часов в семь, и я ни за что не побьюсь об заклад, что она не спит сейчас где-нибудь в купе на верхней полке, в пятом, например, вагоне… ну… хотя бы потому, что она всегда покупает нижние полки…:)

…А ведь сначала она мне даже не понравилась… Хотя, не то, чтобы не понравилась. Скорее, поначалу я просто не обратил на нее внимания.

…Глупая, наверно, привычка… Хотя, почему обязательно глупая? Привычка как привычка, не хуже и не лучше прочих – рассматривать пассажиров одного с тобой рейса в поисках симпатичных девушек. Чтобы не быть превратно понятым – рассматривать, значит рассматривать, и не более того. (Как говорил один мой знакомый: “Я умру, как мужчина, когда перестану смотреть на женщин…”). Просто дань эстетическому чувству – всегда приятно сознавать, что в салоне есть красивые лица, а не только однородная серо-буроватая масса несвежих мужиков. (Вот и поди пойми – почему они предпочитают грязновато-серые тона в одежде, и почему многие из них считают уместным не принимать душа перед полетом. По крайней мере, на внутренних рейсах. Обидно, конечно… за свой народ… ничего конкретного – просто обидно…)

Не помню точно, но, наверняка, я отметил, что девушек на рейсе не так уж и много, когда и ее голубовато-бледный силуэт, увешанный сумками, протиснулся в автобус, довозящий пассажиров от здания аэровокзала до самолета…

Я дождался, пока все не поднялись по трапу, и двинулся последним. Еще одна глупая привычка – идти последним. Знаю же, что наших пассажиров не исправить – все свое добро те привыкли возить ручной кладью и отыскать свободное место для собственной сумки будет невозможно, но немая битва за первые места у трапа, однозначно, не моя стихия…

…Естественно, ни над, ни даже под креслами свободного места уже не было. Я уточнил, какое из трех кресел в ряду было моим, выложил из сумки книги и пошел в хвост самолета, искать место для сумки…

Да, кстати, именно она и была моей соседкой… Должна была стать. Вместе с субтильным парнем, который, судя по всему, уже пытался вызвать ее на разговор. Хотя, на тот момент это мало меня волновало.

В хвосте было два ряда свободных кресел. Я уточнил у стюардессы, не заняты ли они и разместился сразу на трех сиденьях. Еще раз сходил в начало салона, забрал книги и предупредил соседа, что он может занять и мое место тоже…

…Она заняла соседний ряд. Даже не помню, кто пришел первым в конец самолета – вполне возможно, именно она... Так мы и оказались рядом. Разделенные узким проходом.

…Не помню также, кто начал разговор первым, но сомневаюсь, что это был я. Каюсь, моя беда – могу влюбиться в человека за считанные минуты, поэтому и страхуюсь таким ненадежным способом – избегаю общения. Так что будем считать, первой заговорила именно она. (Кстати, как оказалось позже, первое на что она обратила внимание – были мои ботинки… Так что будь моя обувь в тот раз чуть похуже, вполне возможно, что ничего этого так и не было бы написано…)

Не думаю, что и тогда ее инициатива подействовала на меня как-то особенно. О чем можно говорить с незнакомым человеком? Разовым знакомым на семь часов полета? Наверняка, что-то избито тривиальное – о погоде либо о неудобствах самолета. Но все же начало было положено…

Постепенно мы нащупали общие интересы – она рассказала о Сейшелах, где была недавно, о куче денег, потраченных на двухнедельный отпуск. И хотя она с удовольствием вспоминала и расписывала подробности, где-то в оттенках ее интонаций, я уловил разочарование поездкой… Естественно, прошлись вкратце и по работе… И ее, и моей…

Так… о чем же еще мы говорили? Не могли же мы просто молчать часов пять полета?.. Ага… Потом принесли напитки, потом обед, он же ужин… Вот-вот… где-то здесь мы и начали переглядываться и ухмыляться друг другу довольными физиономиями, что-то все еще рассказывая с набитыми ртами… А поскольку мы сидели в самом хвосте, почти у туалетов, то и тем разговоров значительно прибавилось сразу, как только поток несвежих мужиков с озабоченным видом выстраивался в очередь, в основном, чтобы покурить незаметно ото всех. Она забавно морщила нос, разочарованно и с персональной обидой на лице принюхиваясь к сигаретному перегару, вперемежку с запахами немытых тел.

Так вот, обсасывая подробности несвежего потока, мы как-то незаметно перешли на “ты”… Сначала она сделала пару пробных попыток, весело о чем-то рассказывая, наклонялась ко мне через проход и касалась моего предплечья. Я косвенно поддерживал ее, ни разу за то же время не обратившись к ней ни на “ты”, ни на “вы”. Выжидал, как обычно, в личных вопросах, чужой инициативы…

Вот так незаметно она и вползла в мое интимное пространство, а вместе с тем и ко мне в душу. Ведь понимаю, что ничего особенного в ней не было… по крайней мере, в ее внешности, а поди ж ты – как мало мне, оказывается, нужно, чтобы влюбиться: полчаса общения, улыбки и заинтересованности во мне…

Часов после трех безостановочного общения, она вызвала стюардессу и попросила принести плед. После чего улеглась на трех сиденьях и… (ну, и что здесь написать? “отошла ко сну”? ”заснула”? ”уснула”? Нет, не то… как уж больно избито… На самом деле, она лежала на трех сиденьях сразу, поджав ноги, и еще долго полусонно, из-под прищуренных век улыбалась мне… Ну, вот… так и напишем – ”постепенно уснула”) …постепенно уснула… (опять не то… Ну, что это за фраза – ”постепенно уснула”? А где же сбившийся в ногах плед, я, аккуратно приподнявший ей ноги и расправивший его? Где ее хитрющая и одновременно благодарная улыбка? Это-то куда все пропало?! А то, как она ворочалась, устраиваясь поудобнее, стараясь не выпускать меня из вида? Как я сам, по-идиотски, глупо, улыбался ей всякий раз, когда поворачивался к ней? ”постепенно уснула…” Где неиссякающий “туалетный” поток, постоянно задевающий ее ноги? Это-то куда все пропало? Впрочем, поток к тому времени действительно подиссяк… да и ноги ей, по-моему, никто не задевал…)

…и постепенно уснула. Я еще долго читал газету и книгу, взятые с собой, периодически поглядывая на то, как мирно она спала рядом, пока не почувствовал, что и мне самому необходимо поспать хотя бы немного…

Почему-то мне кажется, что сквозь сон я открывал глаза, а она, разбуженная тем же, чем и я, но мгновением раньше, с интересом наблюдала за мной. Хотя поручиться за это не берусь, конечно…

…Меня разбудил яркий свет и общая атмосфера просыпающегося самолета. Стюардессы суетились в противоположном конце прохода, разнося завтраки. Я сонно еще повернулся к Ольге. Она все так же мирно спала, поджав колени…(кстати, совсем забыл написать – звали ее Ольга. Вся проблема в том и состояла, что к тому времени я этого еще, по-моему, не знал. Хоть убей, не помню, когда мы представились – до этого или после. Так, судя по всему, и провели ночь вместе, не зная, как зовут друг друга:-) Хотя, мы же говорили об избито-шаблонной привычке некоторых обмениваться визитками, втайне гордясь громкими или не очень титулами и должностями. Но вот когда это было, дай бог памяти?.. До или после сна? Из чего-то же должна была вытекать подобная тема?..)

Я протянул руку, осторожно положил ладонь ей на лодыжку и мягко погладил ее ступню. Она приоткрыла глаза, сонно щурясь от яркого света, посмотрела на меня и улыбнулась… (Не спешите ухмыляться – все пока еще было достаточно прозрачно в наших отношениях… Только сейчас вспомнил, о чем мы, шутя, договорились – я разбужу ее именно таким способом перед завтраком – мягко погладив лодыжку и ступню ее ноги… Ступня, кстати, предусмотрительно была “обута” в голубой шерстяной носок…

Ну, кому, спрашивается, интересно, что было на ее ступнях?! Да и к чему, казалось бы, такие подробности?! И почему погладил именно ногу?

Во-первых, вся ее одежда была голубого или серо-голубого цвета, начиная от куртки и заканчивая кроссовками.

А во-вторых… да просто потому, что ступня была ко мне гораздо ближе, чем, например, ее голова…

С другой стороны, почему бы не описать или, на худой конец, не упомянуть ступню понравившегося человека? И в чем описание ее будет проигрывать, например, описанию очередного шумного серо-бурого идиота, сидевшего на два ряда впереди нас, который только и делал, что пил пиво всю дорогу и доставал стюардессу убогими шутками и двусмысленными намеками?..

Да и о чем вообще вся эта история, в конце концов? С размытым и смещенным началом, промежуточным то ли концом, то ли эпилогом, то ли эпитафией на первых строках… С весьма условной канвой повествования и, наверняка, без сколько-нибудь логичного окончания…

Впрочем, окончание-то как раз будет зависеть от моего настроения. Жаль, конечно, если настроение будет неважным, и все оборвется на полуслове… Но всегда есть возможность отредактировать что угодно, если не в жизни, то хотя бы на бумаге. ”Помахать немного кулаками после драки”… Впрочем, я опять ухожу в сторону… Так вот…)

Она приоткрыла глаза, сонно щурясь от яркого света, посмотрела на меня и улыбнулась, не убирая моей ладони со своей ступни… (Хотя здесь я, пожалуй, немного приврал – руку я убрал сам, как только она приоткрыла глаза… На самом деле и немудрено приврать – прошло уже три недели, и сейчас я сижу уже дома, в Москве и чувствую, что опять соскучился и надо бы собраться с силами и духом и то ли написать ей, то ли позвонить…

Опять все свалил в кучу и который раз ушел в сторону… Все как в жизни – сумбурно и нелогично…

Ладно, пока буду решать, что же мне сделать лучше сегодня вечером – написать ей сообщение или позвонить – пожалуй, вернусь на время в самолет и продолжу…)

…и улыбнулась… Пожелала доброго утра и еще раз улыбнулась…

(Опять открываю скобки – как раз по ходу рассказа и вспоминаются основные мелочи, которые и сформировали ее образ…

Совсем забыл написать об одной ее особенности – хотя, наверняка, пропустил еще массу деталей, но сейчас пока об этом – звук “р” она произносила мягко раскатисто, как-то по-детски, что ли, так, что слыша и слушая ее, накатывал какой-то необъяснимый приступ нежности… Впрочем, вполне может быть, что это было только мое восприятие ее, не более того…)

Не успел закрыть одни скобки, приходится открывать другие… Да, действительно, что ни говори, а все, как в жизни… так же сумбурно и нелогично…

(Вот и сейчас поговорил с ней по телефону, и словно какой-то осадок остался. Все-таки никогда не стоит показывать женщинам насколько они нравятся – либо сядут на шею, либо потеряют интерес… Да, кстати, за то время, что знаком с ней, уже раз пятнадцать пытался удалить номер ее телефона из памяти своего мобильного, чтобы даже если сильно захочется, не было возможности первым набрать ее… Но так и не удалил… Может, просто искал повода дописать рассказ? Черт его знает, может и так…

Впрочем, ладно, бог с ней, вернемся еще раз в самолет…)

Хотя, если уж начал сваливать все в кучу, то даже эту нелогичность надо доводить до ее нелогического (или нелогичного?) конца… Это я к тому, что открывание и закрывание скобок, а, точнее, “лирические” отступления у меня, похоже, уже входят в привычку, а привычки тем и плохи, что от них сложно избавляться… Так вот…

(Я уже написал, что мы говорили о работе – я о своей… вкратце и в общих чертах. А она о своей… упоминала. Упоминала, что вообще работает, да еще сделала несколько размытых мазков, чтобы дополнить отсутствовавшую картину. А в свете того, что о работе она почти не говорила, могла позволить себе дорогие поездки и вещи… в голову мою периодически вползали не очень красивые мысли относительно способов ее заработка, от которых я отмахивался обеими руками…В принципе, развивать тему смысла нет – все равно зайду в тупик, но мысль в голове уже появилась, черт бы ее побрал…)

Ладно… Теперь уже действительно пора вернуться в самолет, а то до Благовещенска такими темпами мы, похоже, просто не долетим.

…Да, судя по всему, такими темпами мы действительно никуда не долетим. Хотя… А впрочем, куда нам спешить? Сколько еще отступлений и ремарок я успею сделать? Кто его знает?! Но похоже, и вправду немало…

(Вчера – естественно, прошло еще несколько дней между последними абзацами – я таки стер ее номер из памяти телефона. Не выдержал и удалил после очередного разговора ни о чем, растянувшегося на полчаса, очередной, как мне показалось, игры в одни ворота… Моя беда – мнителен, каюсь… А что прикажете чувствовать, когда, по сути, проводил ее до дома, приготовил с ней ужин, да еще, похоже, успел постирать с ней белье… Только вот беда – каждый оставался на своем конце Москвы… А может это и к лучшему? По крайней мере, есть возможность дописать то, что начал до конца, уже в спокойной обстановке без лишней мнительности. А если она и не позвонит первой, что видите ли выше ее условных принципов, то адрес я все равно знаю… Ну, хотя бы брошу в почтовый ящик готовый рассказ… если ничего другого больше не останется…)

Так вот… Самолет проснулся. В иллюминаторе яркой тонкой полосой на горизонте забрезжил рассвет… (Ну, слава богу, вроде бы и дело пошло – сам не заметил, как оказался в очередной раз в самолете. Что ни говори, а и в радикальных мерах есть свои плюсы…) Она, все еще в каком-то сомнамбулическом состоянии, приняла с кресле горизонтальное положение, как-то медленно и неуверенно хлопая ресницами. Официантки… в смысле стюардессы (черт бы побрал эту бесконечную череду бизнес поездок и ресторанов за казенный счет в каждом городе!) подали завтрак, затем чай, затем… нет, похоже, больше ничего уже не было – затем они просто убрали остатки завтраков и пластиковую посуду…

Мы все это время хохотали над какой-то ерундой и весело перемигивались с набитыми ртами…

Она уже несколько лет жила в Москве и сейчас летела в гости к родителям. В первый, похоже, раз за последние года три-четыре.

Она опять принялась рассказывать о чем-то нейтрально веселом, все так же периодически ненавязчиво касаясь моего предплечья… (нет, чувствую, что сейчас загнул с предплечьем… на этот раз – это уже перебор).

Неожиданно все внутренности самолета окрасились призрачным ярко-оранжевым светом восходящего солнца. Мы схватили фотоаппараты и прилипли к иллюминаторам.

(Как тут описать эмоции при виде такой красоты? Проще, думаю, пропустить лишнее описание, чтобы, не дай бог, не сфальшивить…)

Постепенно самолет пошел на посадку, и я уже начал жалеть, что и у этого путешествия есть свои границы…

На мои нейтральные вопросы она давала развернутые ответы о тех местах, где мы пролетали, о Благовещенске, какие-то уклончивые сведения о себе и о своем прошлом…

(Нет, чувствую, что здесь уже не выжму из себя ничего стоящего… Самолетные темы, судя по всему, себя действительно исчерпали… Разве что ретроспективой вспомню еще несколько деталей да сделаю по привычке пару лирических отступлений… Пора уже и вправду приземляться…

А как бы хотелось, черт возьми, нагородить здесь еще столько, чтобы глаза полезли на лоб и волосы встали дыбом… Ну, например, что шасси не раскрылись, и мы в критическом состоянии еще часа два… нет, лучше три… кружили над аэропортом, а пилот бы все так же безуспешно жал на кнопку “Enter” открытия шасси или на что он там обычно жмет… И за это время произошло бы еще, бог знает, сколько мелких и крупных событий…

Но ничего этого не было… А жаль… Все же интересно было бы понаблюдать за обделавшейся серо-бурой массой, суетившейся в салоне…)

Самолет благополучно приземлился. Я помог Ольге донести ее сумки, дождался с ней выдачи багажа, помог… (Да ладно, что уж там – “помог”… Так и тащил весь ее багаж, все 4 сумки на себе вплоть до стоянки такси. Благо, было до нее идти всего ничего…)

Я хотел было предложить ей доехать на такси, но ее уже встречал знакомый ее шапочного знакомого, так что мы вполне благополучно добрались до города, точнее, до городского вокзала на его машине…

(Ну вот, наконец, мы и подошли к новой стадии наших отношений, если можно всего пару встреч назвать отношениями…)

У здания вокзала мы выгрузились, увешанные сумками – она, с одним портмоне, на лямке через плечо и я, увешанный пятью сумками, включая свою собственную, не такую, кстати, и легкую, надо отдать мне должное – набрал, бог знает, зачем с собой книг, к половине из которых даже не притронулся…

Вот здесь и начались новые нестыковки… Поначалу я так и не понял, зачем же мы все-таки ехали к вокзалу. Попросить высадить меня у гостиницы было как-то неудобно, спешить было тоже некуда, поэтому совершенно спокойно я следовал за собственной кривой-наклонной, которая на этот раз вывела меня на вокзал Благовещенска.

Оказалось, что ехать Ольге надо было еще дальше – на самый край Амурской области, да и сам поезд отправлялся только ближе к вечеру, часов через восемь. Так вот мы и стояли, смотря друг на друга в недоумении. Она – удивляясь, что я этого до сих пор не понял, и я, не понимая, когда же должен был все это понять, если до того момента от нее не последовало ни одного внятного объяснения.

Женщины… Как ни странно, даже лушие представители этого племени страдают подчас полным отсутствием логики…Какая уж тут дискриминация?.. И где уж тут “people must take care of women…”? Вот тебе и слабый пол… вьющий веревки изо всего, что попадается под руку… И как логическое завершение напрашивается банальный вывод – на кой черт вообще что-то с ними планировать? Не говоря уже о том, чтобы жениться… Каждый день, да что уж там – каждую минуту…

Впрочем, зачем о грустном… но, ей богу, как только подумаешь о том, что в собственной квартире, заходя в туалет, придется закрывать дверь на шпингалет, и полную невозможность вскочить с унитаза в самое неподходящее мгновение, услышав, что наши, например, забили шайбу в чужие ворота, желая увидеть это своими глазами… вскочить и выбежать, естественно, со спущенными штанами… Не говоря о том, чтобы просто голым ходить по дому... Нет, становится просто не по себе… Ведь знаю же обо всех неудобствах, но все равно каждый раз добровольно сую голову в петлю. А так ведь когда-нибудь можно и допрыгаться…

…Только на вокзале я понял, что значила ее одинокая фраза безо всякого контекста: “я свободна сегодня до пяти часов…”

(Что там пишут в таких случаях? “Я вдохнул полные легкие и выпалил…”)

Я вдохнул полные легкие воздуха и поднял все сумки:

– Поехали…

– Куда?

– Как куда? В гостиницу, конечно.

– Зачем?

– Ну, не будем же мы здесь восемь часов дожидаться поезда, когда у меня забронирован двухместный номер в отеле?

Она на мгновение задумалась. (Иногда мне кажется, что женщины вообще не думают – они просто оценивают свои и чужие шансы. Так вот и сейчас… на мгновение задумалась, глядя на меня снизу вверх…)

Естественно, она согласилась не сразу. Несколько раз мне пришлось прямо и в то же время витиевато объяснять, что ничего плохого я не имел в виду, и между строк моего предложения нет никаких подсмыслов. Одновременно, я искренне и безотрывно смотрел в ее глаза, объясняя прописные истины о том, что в гостинице она, по крайней мере, примет душ после дороги и сможет нормально выспаться… (по-моему, где-то после этой фразы я и начал витиевато извиняться и говорить о том, чтобы она не искала потаенных смыслов в моих словах и… ну, и так далее…)

В конце концов, она согласилась, и мы поехали в гостиницу… Предварительно, естественно, поругавшись с привокзальными таксистами. (Упаси вас господь садиться в машины к этим горе-финансистам… Люди, которым суешь палец в рот, а они откусывают его по самую шею… Впрочем, нет, это, по-моему, уже не из этой оперы… О чем это мы? Ну, да – о таксистах… Возникает мысль, что одной поездкой за ваш счет они пытаются закрыть все месячные дыры в собственном бюджете… Так, наверно, и стоят весь день, ожидая манны небесной… Естественно, мы доехали до отеля за сумму вдвое меньшую, отойдя от стоянки метров на двадцать и остановив свободное проезжавшее мимо такси…)

В гостинице тактично не удивились, что я приехал не один, но заказал на все время проживания завтраки на одного. Что ни говори, а молчаливая воспитанность в больших городах по России импонирует гораздо больше, чем холодная учтивость аналогичных столичных деятелей.

Вот так мы добрались до гостиницы и даже остались наедине в номере… “Ну, – спросите, ну!!!” – ”Что ”ну”? – отвечу, – что ”ну”?! А чего вы ждете? Эротических сцен? Не было их. И даже не планировалось… Ну, или почти не было… Да и что считать интимной близостью? Где ее границы? Или, как говорит Андрей Бейрит: “С чего начинается куча?” Впрочем, я опять удаляюсь от темы…

То, что, не успев войти, я оторвал ее от пола и… (как ни странно, но даже здесь нет ни малейшего желания приврать и нагородить бог знает чего)… и закружил по комнате, а она, сначала не поняв и, наверняка, испугавшись в первое мгновение, также обняла меня…

(Черт, вот здесь уже точно не помню и начинаю городить отсебятину… Ведь помню, что обнял ее, подойдя сзади, как она подалась и прижалась ко мне, а я уткнулся в ее волосы, улыбаясь, как идиот… Как оторвал ее от пола и закружил по комнате, а потом… нет, наверняка, просто поставил и… черт, не помню… ну да, ладно, оставим…)

Сцена номер два… Я стучу в дверь ванной и спрашиваю, можно ли войти… Она спрашивает, не буду ли я подглядывать за душевую занавеску… Нет, отвечаю, буду просто сидеть и разговаривать с ней. Точно, спрашивает. Точно, отвечаю, честное слово…

Так и сидел на принесенном в ванную кресле и разговаривал с ней. Даже не помню о чем. Не верите? А зря… Было-то все именно так. Рад бы и приврать, но так, по-моему, даже интереснее…

А вы что, полезете в душ к девушке, если дали честное слово, если и она сама нравится настолько, что кроме приступов нежности уже и не испытываешь ничего? Хотя, кто-то, может, и полез бы. Может и, не снимая одежды. А я остался. Мне было и так неплохо. Романтика, мать ее… Как там у Галича? ”…если б была она на западе, но она же, бля, на севере…” Это к чему приплел и сам не знаю, но раз приплел – значит не зря… раз захотелось…

Написать бы сейчас, что сидел, глядя на ее размытый силуэт за занавеской и… ну, и что-нибудь еще в том же духе… абстрактно-романтичное… но занавеска была непрозрачной, так что слушал я только шум воды и ее голос и улыбался ее забавному ”р”…

Наконец, она сказала, что собирается выходить и попросила меня подать полотенце. Вот оно, понеслось, скажете… Ничего подобного опять – попросила она меня после того как сама не смогла дотянуться до вешалки и чуть было не вывалилась из ванной… Вот тогда я и предложил помочь…

Нет, и с этой сценой пора завязывать… Ни черта там больше не было интересного, не считая, конечно, моего почти тотального привыкания к ней. Ведь сколько раз давал себе слово не влюбляться и постоянно… да нет, не то, чтобы постоянно, и не то, чтобы нарушал, скорее, обещание мое начисто стиралось из памяти в такие моменты… Романтик, черт меня… Впрочем, это я уже писал…

Итак, сцена номер три… Хотя, бог с ними, со сценами… Чуть ли не с приезда с вокзала в гостиницу я просил ее остаться еще на один день и уехать домой назавтра, вечерним поездом…

Что может подумать девушка о таких просьбах? Вот и я о том же. Сам знаю, да и тогда знал, но… просто не мог остановиться… Ужасно боялся потерять ее, до какой-то паники и истерии в душе. В очередной раз придумал себе человека и влюбился в него…

До поезда еще оставалось несколько часов, и я предложил ей немного отдохнуть, потом сходить пообедать в ресторан, в душе надеясь, что она все же переменит свое мнение и решит остаться. А на что мне было еще надеяться, скажите на милость? Так и надеялся… на что хватало воображения…

Вот теперь можно перейти и к сцене номер три.

Хоть убей, не помню, как это случилось, но отчего-то в памяти всплывает только запах ее волос. И романтика тут ни при чем… Просто за полчаса до того она помыла голову шампунем… Оттого, я думаю, волосы и пахли… хорошо пахли… Только дело было, конечно, не в этом, а в том, что лежали мы вместе (Что в таких случаях пишут? “Сплетясь телами?” Или это я сам так пишу? Впрочем, я опять уклоняюсь от темы), ее голова лежала на моем плече и волосы пахли… Хотя, кто его упомнит, чем они там пахли? Не могу вспомнить, что связывало между собой основные сцены, а пытаюсь вспомнить детали… Так вот… волосы пахли… Впрочем, об этом я уже написал…

Я лежал, обняв ее сзади, ее голова на моем плече, одной рукой она обхватила мое предплечье, осторожно касаясь и поглаживая мою руку. Естественно, мы не были полностью раздеты, и все же кроме маек и у кого – трусиков, а у кого – трусов, ни на ком больше ничего не было. (Как и что тут написать, когда уже любимая теперь девушка лежит рядом, доверчиво обнимая тебя, а у тебя не хватает даже слов, и остается только тихо улыбаться и дышать как можно ровнее, потому что иначе легкие и сердце, кажется, просто разорвутся от радости и нежности…)

Так и лежали. И, наверняка, не меньше часа… Естественно, чуть позже, выдержав необходимую паузу, я развернул ее лицом к себе (что уж тут, каюсь в очередной раз – воспользовался грубой физической силой) и осторожно, касаясь губами ее губ, лица, шеи, не переходя никаких границ, лишь губами показывал, что и насколько я уже чувствую к ней…

Волосы ее чем-то там пахли, мои ноги нежно обнимали ее бедра (или ее обнимали мои?), даже резинка ее трусиков плавно огибала талию, в одном лишь месте – между берцовой костью и пупком – не прилегая плотно к животу, образуя впадину, которую я нежно, боясь нарушить хрупкое равновесие, поглаживал подушками пальцев.

Потом… потом после долгих сборов, а до того еще более долгих попыток подняться и оторваться друг от друга (хотя, говоря откровенно, больше, конечно, из-за моего нежелания отрываться от нее), мы все же пошли искать ближайший ресторан. Администратор отеля долго вспоминала, куда можно пойти, в промежутках между размышлениями ненавязчиво рекламируя кухню гостиницы. Но мы твердо стояли на своем – только китайский ресторан и никакой больше – она – в смысле – Ольга и я, также стойко. С ее подачи.

Наконец, администратор (или администраторша? Хотя, нет, звучит как-то оскорбительно, тем более что и женщина была действительно неплохая…) сдалась и вспомнила…

(Китайские рестораны… Сказка… Заметили, сколько их воспето в мировой литературе? Сколько ностальгии, любви и тепла? “Полтора миллиарда китайцев не могут ошибаться”, ”…самая… самая… кухня…” Чего я только не читал – одно лишь упоминание о подобном месте настраивает главного или не очень героя на романтический/ностальгический/позитивный лад…

Так что рискую быть первым, кому китайская кухня не нравится совершенно… Ну, скажите на милость – что может сравниться с украинским борщом, овощным салатом, заправленным оливковым маслом, развалистой, свежесваренной картошкой и хорошо прожаренным стейком? И почему китайская кухня постоянно напоминает мусс или бутафорию – масса визуального объема и минимум сущности?.. А, может, кстати, полтора миллиарда китайцев и не видели другой пищи? Где им, беднягам попробовать настоящего борща, например? Так и живут несчастные, наивно полагая, что количество обеспечивает качество… ”полтора миллиарда…”

Впрочем, я, в который уже раз, удалился от темы…)

…а наевшись “объема”, мы снова вышли на солнечную, морозную улицу…она, во всем спортивно-голубом и я, с урчащим желудком, бесплатным приложением к собственным чувствам.

Я просил ее остаться до завтра, она тактично улыбалась… Естественно, ее ждали родственники, и по-моему, я требовал слишком многого. Но не невозможного же?!

В конце концов, я предложил ей подкинуть монету. Решка – она уезжает сегодня, орел – остается до завтра. (Варианты, кстати, выбрала она сама… Ведь чувствовал, как сильно ей самой хотелось остаться, но не мог ни найти, ни даже нащупать решающего аргумента…)

Выпал орел… Она засмеялась и запротестовала, сказала, что так нечестно. Нет бы и мне засмеяться, а я напрягся и погрустнел, сказал, что нечестно переигрывать сыгранную партию. Мы смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, секунд пять. Я не выдержал первым… Хорошо, сказал, пусть будет так, как она просит, но это будет окончательный вариант. Да, сказала она, это будет окончательный вариант. Хорошо, сказал, пусть будет так, как она просит.

Я подкинул монету еще раз. Естественно, высоко и не стал ловить ее. Монета долго крутилась в воздухе и… (конечно, все не было так акцентированно-замедленно, как в голливудских фильмах – монета просто упала на заснеженный, утоптанный тротуар)… и упала на заснеженный, утоптанный тротуар. Орлом вверх…

(Думаете, многоточие здесь для многозначительности? Кульминации? Переломности момента? Да ничего подобного – она присела перед монетой, посмотрела на то, что выпало, и опять сказала, что так нечестно… мать ее…

С женщинами вообще невозможно иметь дело – постоянная игра в одни ворота… в чужие… для собственной выгоды…)

… Я подкинул монету еще раз. На этот раз выпала решка. Хотя теперь мне было уже все равно. Поезд уходил в пять, сейчас было около двух, и я ждал ее решения. Точнее, ждал того, насколько она сдержит свое слово.

Мы вернулись в гостиницу, не поднимаясь в номер, зашли в кофейню и сели друг напротив друга, не говоря ни слова… Подошла официантка, приняла заказ и через несколько минут принесла две чашки кофе…

(Немного отвлекусь, успокаивая нервы… Знаете, чем отличается плохой кофе от хорошего? Нет, я сейчас не о вкусовых качествах, а вообще… и о грамматике в частности…

Начну издалека. Есть в лингвистике такое понятие – двойные стандарты, когда, например, одно и то же слово принято произносить с ударением и на один, и на другой слог. И первый, и второй вариант верны. Со временем один из них отмирает, и нормой становится более употребляемый…

То же самое и с кофе, только здесь все еще намного сложнее. Слово “кофе” в русском изначально было мужского рода. Сейчас, благодаря многим необразованным энтузиастам, большинство употребляет его в среднем роде. Так, что “он” уже почти стал ”оно” окончательно. Возможно, потому и уровень качества резко пошел на убыль…

Не углубляясь дальше в лирику, скажу, что принесли нам не ”его”, а “оно”. И хотя он/оно и не был растворимым, но с трудом дотягивал даже до среднего рода…)

Кофе был отвратительным. Поговорка ”седьмая вода на киселе” сюда подойдет как нельзя лучше. Но на этот раз даже я не стал портить себе настроение и указывать персоналу на качество их работы. Хотя возможно, в их двойном стандарте один вариант вообще отсутствовал напрочь… Впрочем, Бог им судья. Да и мысли мои на тот момент были заняты совершенно другой проблемой. Проблемой ее удержания…

 

(Может, здесь и стоило бы написать – ”чем бы я только не пожертвовал, чтобы…”, но жертвовать было нечем, более того – не уверен, что вообще захотел бы ставить вопрос таким образом.

И откуда вообще взялась подобная постановка вопроса? Тем более в личных отношениях. Не коммерция же это, в конце-то концов?! Как говорил незабвенный Киса Воробьянинов: ”Торг здесь неуместен!” …Так и я… торговаться за свое счастье не собирался…

Но проблема стояла… точнее, сидела напротив и… (написать бы – ”и в ус не дула”, но уж как-то явно будет “не из той песни”… из которой, однако, слова не выкинешь)… и в ус не дула совершенно… По крайне мере, внешне именно так это и выглядело…

И все же у кого проблема, а у кого проблемка существовала. На моей повестке дня и на ее… Уже с моей подачи…

Скрепя сердце (еще одна, кстати, фраза непонятного происхождения, мать его… нашего великого и могучего…), я думал о том, что и как могу сделать, чтобы удержать ее…)

Все так же молча, мы пили “оно” и ели пирожные, натянуто улыбаясь друг другу из-за чашек, пока я, наконец, не выдержал и не… (думаете, напишу: ”прямо спросил ее?..” Черта с два! (еще одна непонятная, но до боли привычная фраза… ну, да бог с ней, сейчас не об этом...) Упертости и упрямства у меня самого хватит на двоих)… и не плюнул на ожидания. Будь, что будет… Не все же время гонять мяч в одни ворота…

Так и сидели, разговаривая обо всем подряд и ни о чем, одновременно. Я достал фотоаппарат и начал откровенно фотографировать ее. Впрочем, она и не особенно сопротивлялась… Забегая вперед – те полдюжины фотографий и было единственным, что от нее осталось… в моей жизни, естественно…)

Отчего-то впоминаю ее постоянно, когда бы ни слушал музыку “Vaya Con Dios”… Странно… Непостижимая смесь блюза и смены десятков настроений от песни к песне, вытягивающая из меня все жилы… Но больше всего тоски, ностальгии, тревоги и, главное, надежды… в каждом оттенке голоса.

Самое поразительное, что и музыку эту я открыл для себя после того, как видел Ольгу во второй и последний раз. Случайно услышал в случайном музыкальном магазине. Даже и не знаю, какая ассоциация связала их обоих. Впрочем, не хочется и задумываться… (Написать бы – ”непостижимость ни одной, ни другой…”, да только фраза настолько заезжена, что боишься лишний раз употребить ее…)

Ничего из ряда вон так и не произошло. Она уехала. Спокойно собралась, иногда поглядывая на мое заупокойное лицо. Созвонилась с еще одним шапочным знакомым по поводу встречи ее на обратном пути из дома. Я вызвал такси и отвез ее на вокзал. Она купила билет, я занес ее вещи в вагон, мы как-то скомканно попрощались, договорившись через пару недель встретиться в Москве.

А на следующее утро… Хотя об этом я уже писал… На следующее утро так ничего и не произошло…

А в обед пришло сообщение от нее: “Мне действительно стоило остаться с тобой на день. Сейчас жалею, что не сделала этого. При встрече объясню, почему”.

”Вот, б…”, – в смысле, – “вот, черт”, – думаю, – “опять все произошло через задницу… В который раз уже встречаю девушку мечты, и каждый раз все идет наперекосяк”. Может и не настолько дословно подумал, конечно, но, зная себя, могу сказать, что попадание, наверняка, близкое.

Забегая вперед (или теперь уже – откатываясь назад…) могу сказать, что ждали ее именно на следующий день, соответственно, и у нее самой изначально все пошло наперекосяк, со всеми последствиями – и втекающими, и вытекающими.

Теперь… теперь, пожалуй, остается переместиться на пару недель вперед. Уже в Москву. За время пребывания в Благовещенске я написал ей еще пару сообщений, на которые она благополучно не ответила, сделал все необходимые дела в командировке и прилетел назад…

Обратная дорога… а, впрочем, не важно – почти ничего и не помню из нее… Наверняка, проспал весь полет…

Итак, действие номер очередное… Я сижу на работе, чем-то недовольный и загруженный… Вот тут-то и раздался звонок мобильного телефона… (Надо сказать, на тот момент голова была забита действительно бог знает чем. Только что поговорил по тому же мобильному с… хотя, отношения к делу это не имеет, но настроение все равно испортилось. И тут раздался звонок, и на мониторе телефона высветилось ее имя. ”Черт возьми!!!” (Ну, или что-то в этом роде) В смысле – это я уже произнес вслух и довольно громко к тому же…)

– Привет, – смущенно-радостный голос с той же самой ”р”, за которую хотелось отдать даже… впрочем, спокойно… без лишнего пафоса…) Так вот… с той же самой ”р”, за которую хотелось отдать… ну, может и не все, но тоже немало… при определенных обстоятельствах (как там у Семена Альтова – “размеры моей благодарности не будут иметь границ… в разумных пределах…” Все, как и у меня сейчас… Кроме ”пределов”… С ”пределами” у меня всегда были нелады…)

Она прилетела только сегодня и ужасно устала. Господи, Боже, когда это-то меня останавливало?! Так, что и приводить пятиминутный диалог, думаю, нет смысла. За нее с ней же я договорился, что приеду к ней домой вечером на полтора-два часа. Попить чай и просто поговорить (может же человек просто соскучиться, в конце-то концов?!). Естественно, потом уеду домой, чтобы у нее не возникало сомнений в чистоте моих намерений и чистоте моего отношения к ней. И, естественно, к чаю привезу полный пакет фруктов и овощей. Какие только не найду по дороге. (Впрочем, фрукты/овощи предложил привезти я сам. Но идею она поддержала. С удовольствием… А вот презервативы я не покупал. И даже не собирался. Зачем? Ехал-то я пить чай – и это не фигура речи…)

По дороге в метро пару раз от нее проходил звонок с мобильного. Я благоразумно не отвечал. Что еще она могла сказать, кроме того, о чем мы уже договорились?

Только на Шаболовской я перезвонил сам. Уже на выходе из метро. Естественно, она звонила, чтобы отменить встречу, потому что уже легла спать, и сил не было ни на что после суток пути. А завтра ждал институт (конечно, второе образование. Не думаете же вы, что я бы стал бегать за восемнадцатилетней девицей?! Все-таки двадцать восемь – это уже серьезно… Или ей было двадцать девять? Или двадцать семь? Не помню… Или даже так и не узнал ее возраста… Кстати, я вообще писал-то о ее возрасте? А то и впрямь мог нарисоваться образ молоденькой институтки с ветром в голове…), куча домашних дел, что-то еще (все же здесь, ради полноты картины, ей надо было составить список посерьезнее, а то ”институт”, ”домашние дела”… Как-то больше смахивает на неумелое и непродуманное вранье спросонья, чем на планы следующего дня…

Естественно, меня не остановило и это (раз уж приехал), естественно, фруктов/овощей я купил уже у выхода из метро (не потащусь же я с ними через всю Москву?!) и, естественно, своим звонком я уже разбудил ее (впрочем, об этом я написал).

Одна остановка на трамвае, и я у дома номер пятьдесят один, набираю на домофоне ее восемьдесят пятую квартиру (понятно, что за время моих закупок она задремала еще раз…)

Она встретила меня на своем шестом (седьмом или восьмом… или их всего было семь в здании?) этаже, я оторвал ее от пола и… (в принципе, не стоит повторять себя же – все было почти как две недели назад в Благовещенске… Иными словами: “чем бы дитя не тешилось…”)

Девушка мечты была все той же девушкой мечты, разве что немного сонной, но основные атрибуты оставались теми же – и рост, и вес, и глаза, и тепло, и даже ”р”, за которую хотелось что-то там отдать без остатка… (Кстати, даже волосы пахли тем же шампунем… Хотя нет, опять, похоже, приврал – на мытье головы сил у нее уже не хватило. Это дело она оставила на утро).

Вот так мы и воссоединились. Две недели спустя после нашего первого непреднамеренного свидания. Воссоединились, чтобы утром расстаться на… Впрочем, насчет утра я поспешил – приехал-то я, чтобы увидеть ее и попить чая. Хотя, одно другому, по-моему, не мешает…

Впрочем, что уж там… раз начал, приходится договаривать…Чая мы так и не попили (“…сорвав друг с друга одежду, мы бросились в постель…” На самом деле – это все из дешевых бульварных романов. Не думаете же вы, что все могло произойти так банально?)

Я помыл, почистил и порезал фрукты на кухне, налил ей сока и мелко поломал плитку шоколада (кстати, совсем забыл – за соком и шоколадом все же пришлось идти в соседний супермаркет, потому путь от метро и занял столько времени, что она успела задремать еще раз) и принес все в гостиную (она же спальня, она же ее рабочий кабинет).

Ольга лежала на кровати (естественно, одетая), я сидел рядом, мы ели фрукты и смотрели телевизор с выключенным звуком, слушая CD проигрыватель (может, кстати, тогда и играла “Vaya Con Dios”? Хотя, вряд ли – такое я бы, наверняка, запомнил), говоря о чем-то (хоть убей, уже и не вспомню, о чем).

Через некоторое время я подумал и решил (естественно, спонтанно, и, естественно, вслух, как и все… ну, или почти все у меня), что останусь у нее на ночь. Так прямо и сказал, что домой поеду утром, чтобы переодеться перед работой, что никакого секса не будет, что просто давно мечтал заснуть с ней и проснуться. Проснуться и чтобы она была рядом…

Она из приличия посопротивлялась несколько минут, потом совершенно спокойно согласилась и начала стелить постель…

Секса, кстати, так и не было, если называть сексом банальное спаривание. Зато было намного большее (как объяснить здесь, что это не просто слова? Я целовал каждый сантиметр ее тела, кончиками пальцев касаясь каждого ее изгиба, всех мягких и жестких впуклостей и выпуклостей под ее кожей, нереально бледной в слабых отголосках света уличных фонарей и горящих окон в соседних домах. А она подавалась и отзывалась на каждое мое прикосновение…

Знаете, что такое полная гармония?.. Хотя здесь я, и вправду, перегнул с пафосом… Итак… Знаете, что такое полная самоотдача… черт, опять не то… Ну, да бог с ним… Вот в ту ночь мы реализовались процентов на восемьдесят от абсолюта… ну, хорошо – плюс-минут восемьдесят… Думаете мало? Не скажите…

А наутро все было с точностью до наоборот – процентов на семьдесят пять – но уже по отношению ко мне… Вот это, вкратце, и значит – ”большее”…)

И хотя и спать мы нормально мешали друг другу, с трудом помещаясь на узкой кровати, до сих пор возникает ощущение нереальности всего произошедшего… Даже сейчас не уверен, было ли это на самом деле или я сам нафантазировал бог знает чего…

Но домой-то я уехал утром… Значит, все было… И огромные сугробы снега, навалившего за ночь, и давка в метро, и опоздание на работу… Значит, было…

…договорившись вечером созвониться…

Созвонились… И не один раз. И не один раз я пытался удалить номер ее телефона из памяти своего мобильного… и не один раз удалял… А потом судорожно вспоминал одиннадцать цифр, каждый раз боясь, что она больше не позвонит (думаете, впоминал? Черта с два… Не мог вспомнить ни разу… Просто места себе не находил, ожидая звонка или сообщения от нее… Ну, может, все было и не так плохо, но ждал же, черт меня побери, ждал…)

А потом… потом она больше не перезвонила…

И сегодня прошло уже больше двух месяцев с тех пор как я видел ее в последний раз. (Кстати, с названием рассказа определилась именно она, Точнее, согласилась… Даже таким банальным… Естественно, я ей сказал, что пишу/напишу рассказ. О ней. Ну, или почти о ней. И о себе…)

Что ж это за девушка мечты, скажете, которая, даже набирая мой номер, сразу отключалась, ожидая, что я перезвоню сам? Экономия средств, мать ее.

Вот я и сам думаю – какая она, к чертям собачьим, девушка мечты?.. А забыть все равно не могу…

Так что остался последний шанс – отнести ей готовый рассказ. Адрес-то я помню, в конце-то концов. А там и посмотрим… Ведь обещал же.

 

 

Февраль 2006-Май 2006 г.г.

 

Комментарии: 0