ИГОРЬ АЛЬМЕЧИТОВ

 

 

 

 

Родился в г. Воронеж, окончил Воронежский Государственный Университет, факультет романо-германской филологии.

Проходил срочную службу в рядах российской армии"

 

Двадцать пятая весна...

…Почему он, в конце концов? Мысль навязчиво преследовала. Как ни пытался он доказать себе, что был полностью равнодушен к ней, сам процесс постоянного доказывания медленно сводил с ума. Почему он? Что определило их выбор? Его неуравновешенная натура? Прошлое, где его единственным умением было убивать? Козел отпущения со стороны? Наверняка, все вместе и каждый аспект в отдельности… Восемь тысяч долларов наличными за заказ. Отчего-то он сумел подавить спонтанное желание сразу согласиться, оговорив несколько дней на раздумье, чуть ли не впервые изменив привычке начинать и заканчивать все на одном дыхании. Несколько раз подходил с противоречивыми чувствами к телефону готовый или твердо согласиться, или отказаться. Однажды даже набрал номер, но услышав первый гудок, нервно опустил трубку. Мысли – от успокаивающих до абсолютно безумных в бешеном ритме проносились в мозгу. Ни одна не удовлетворяла его. Голова раскалывалась от невозможности принять решение. То же происходило и с настроением – огромные скачки от истерической эйфории, где он хохотал пугающим даже себя самого смехом, сменялись полным упадком физических и истощением моральных сил – падал на кровать, зарывался лицом в подушку, ожидая, что решение само найдет его или, на худой конец, чтобы провалиться в черный и глубокий сон без сновидений.

Но раздразненное воображение не успокаивалось и во сне. Нарисованные картины смешивались с реальностью, причудливо переплетались с ней, пугая несуществующими подробностями…

 

…Шум ветра за окном, едва слышная вибрация стекол, журчание воды в трубах, редкие звуки падающих в подставленную тарелку капель из протекающей батареи. Он лежал, не двигаясь, медленно переползая ото сна к реальности, все еще не совсем понимая в полудреме, где находится.

…Звук старых, отстающих от стены обоев отозвался резким спазмом в животе и ударил по нервам, застывшим в напряженном ожидании хоть какого-то сигнала извне. «Двадцать пять лет… Чего я жду?.. Манны небесной?.. Откуда эта бесконечная усталость?.. Сколько можно драться с ветряными мельницами, кожей чувствуя бессмысленность и неопределенность происходящего?.. Неужели это последний шанс?.. Все, что я заслужил?..» Он приоткрыл глаза: большие, мутно-желтые квадраты света на стенах, темные силуэты полок, забитых книгами, уходящих к потолку, письменный стол, заваленный бумагами… «Что дали сотни книг, кроме почти полного неприятия всех их?.. Книги…» С горькой усмешкой он повернулся к окну. Луна светила в глаза, желтым пятном зависнув между ветвей деревьев. Несколько минут он всматривался в мягкий отраженный свет, отрешенно думая, что завтра опять не избежать упреков матери в том, что спит по полдня и не работает. Попытался задуматься о чем-то еще – в голове всплыло лицо незнакомой девушки, увиденной в городе вечером. «Почему я?..» Он повернул голову от окна к стене. Мысль возвратилась опять. «Да пошли они все!..» Взгляд упал на лунный блик. «Улететь бы сейчас туда, ко всем чертям от этих проблем… Отказаться?.. Что я еще умею?.. Да ни хрена ты не умеешь и никогда не умел…» Словно чужой голос больно кольнул в самое уязвимое место, напомнив о разбитых мечтах и ожиданиях. «Что я скажу им?.. Да и что сказать, когда им одно только слово нужно…» Он протянул руку, нащупал на столе пачку сигарет и зажигалку. Хотел прикурить, но ясно представил себе запах табачного перегара в комнате с утра, вздохнул и поднялся с кровати. «Надо форточку открыть…» Старые доски пола жалобно заскрипели. Он недовольно поморщился. Мысль, что даже вещи противопоставляют себя ему, неотвязно преследовала в последнее время. Зажигалка не работала. Он пощелкал несколько раз, надеясь выбить искру. «Дерьмо…» Небрежно бросил сигарету на стол и вдруг, не выдержав, с размаха швырнул зажигалку о пол. Пластмассовый корпус с треском разлетелся на куски. Тело трясло мелкой дрожью. «Неужели я отсюда никогда не выберусь?..»

За окном лежал ночной двор. Черные силуэты деревьев, бесформенные очертания гаражей, согнутые, проржавевшие качели как символ украденного временем детства, разбитая асфальтовая дорожка, изорванная колесами машин земля, глубокие колеи в грязи, пятна света, танцующие нереальные танцы с тенями под завывания ветра.

Сколько ночей провел он так, бесцельно бродя по городу или простаивая у окна в ожидании каждой новой весны, с жадностью вдыхая свежий, приторный запах обнажившейся после долгой зимы земли? «Но весна все-таки наступала, хотя каждый раз было страшно, что она могла так и не наступить…» Вспомнилась любимая фраза из Хемингуэя. Он грустно и нежно улыбнулся; слова чуть ли не впервые остались просто словами… «Сейчас даже спрятаться за ними не получается… Почему я не могу отказаться?.. Последний шанс?.. Неужели я и вправду ни на что не способен?.. В этой стране даже проиграть достойно невозможно… Надо быть просто все время в игре… Может, потому и не могу отказаться, не начав даже заведомо проигрышную партию… Еще один шанс проиграть по-крупному… Последний раз… Что я еще могу сделать?.. Французский легион?.. Несколько лет… Счет в банке, французское гражданство… А в результате?.. Нет, это последний вариант… Если ничего больше не останется… Господи, что со мной сделала эта страна!..»

Дико хотелось курить – хоть чем-то успокоить расшатавшиеся нервы. Он вышел на кухню и, не включая света, на ощупь нашел спички. После пары затяжек исчезла дрожь в теле, и расслабились мышцы. «Ладно, – сигарета медленно тлела между пальцев, – черт с ним со всем, может, завтра что-то прояснится…»

 

Уже лежа в кровати, беспомощно цеплялся за незнакомое понравившееся лицо, опять неожиданно всплывшее в памяти, пытался дорисовать ускользнувшие при встрече детали, не сразу заметив параллельную мысль, постепенно заслонившую все остальное. Все еще глупо улыбаясь, вдруг почувствовал новый подвох. «…Сколько нужно денег, чтобы купить дом за границей?.. Тысяч сто?.. Или больше?.. Еще счет в банке… Человек пятнадцать – двадцать… Ч-черт, о чем я думаю?!» Простыня сбилась в комок. Он поднялся, расправил ее и сел на кровать. Рука автоматически потянулась за сигаретами. «Где решение?.. Всего «да» или «нет»… Одно слово…» Механически покрутил пачку в руках и бросил на стол. «Одно слово… Как же я их всех ненавижу…» Встал, подошел к стене, уперся в нее лбом и положил обе ладони на прохладную поверхность. Сон полностью ушел, оставив гнетущее ощущение надвигающегося утра. «Что я еще умею?.. Что?..» Резко отвел голову и с силой ударил о стену… Еще раз… И еще… С единственным желанием выбить само воспоминание о том предложении… Перед глазами поплыл туман, колени противно задрожали, из рассеченного лба тонкой струйкой полилась кровь, пачкая обои. «Как же я вас ненавижу…» Чтобы не упасть, вцепился судорожно в грядушку, сделал пару шагов и свалился на кровать. Кровь заливала лицо, стекала по щекам на подушку. Он вытер ее рукой, поднес к глазам потемневшую, влажную ладонь и тихо засмеялся. «Позер херов… Легче стало?..» На глаза навернулись слезы. «Еще немного и я сорвусь…» Ныла шея, кровь мучительно ударяла в виски. Он закрыл глаза и представил лицо вчерашней девушки. Отчего-то захотелось найти ее, отдать остатки нерастраченной нежности, почувствовать тепло чужого тела, вкус влажных и мягких губ… «Киллер…» Слово было как хрупкая игрушка – предмет зависти и восхищения друзей в детстве. «Детство, – он попытался усмехнуться; слабое движение отозвалось болью в голове. – Нечего даже вспомнить… Киллер… Господи, ну почему я?..»

 

…Большие, тяжелые капли дождя, тонкими струйками стекающие по спине… Мутный свет фонарей какой-то давно забытой улицы… Прозрачные лужи на сыром асфальте… Пузырящаяся, будто живая вода… Тишина и одиночество, если бы не дождь… Ветви берез, выступающие из темноты… Когда это было? В каком году?.. Мокрые волосы, пахнущие весной… Огромные серые глаза, полные сомнения…

Где-то за стеной отвратительным металлическим лязгом отозвалась чужая жизнь. Не открывая глаз, он повернулся на другой бок, ожидая продолжения. В полудреме сам начал дорисовывать упущенные подробности, но сон не держался, постепенно тая, пока, наконец, не пришлось отказаться от безуспешных попыток… Неосознанным жестом потянулся к столу, вытащил из пачки сигарету и засунул в рот. Ни зажигалки, ни спичек не было. «Ах, да… зажигалка… и спички на кухне…» Осторожно ощупал опухоль вокруг лопнувшей кожи. Засохшая корка крови, ушибленная кость… С каким-то безучастием, удивившим даже себя, подумал, что через пару дней все пройдет. «Шрам, наверно, останется… Да, ладно, бог с ним…» – раздраженно, перебивая собственную мысль вернулся к предложению, на долю секунды все же успев усомниться, не приснилось ли оно ему.

К чему он пришел? Чужие жизни, равные загнутым пальцам на руке…Нехитрая арифметика в уме. Чужие жизни… Шкура неубитого медведя… Что они значили, когда не было возможности устроить даже свою судьбу. «Потерянное поколение… Чему удивляться?.. Каждый просто пытается выжить и в меру сил устроиться… Этика отдельного человека, – он растерянно усмехнулся. – И где? В стране, где общество предлагает единственное безальтернативное решение и само же наказывает за свою систему ценностей… Ценностей…» Сильно зажмурившись, он глубоко вдохнул и долго, пока не заболели глаза, вглядывался в расцвеченную оранжевым черноту.

Растерянные как-то незаметно друзья и перспективы, давно забытые мечты и амбиции… Где все это сейчас? Неужели все для того, чтобы остаться наедине с этим предложением в захламленной комнате старого дома, наедине с тишиной и собственным страхом? Как ни крути, а выходило именно так…

 

Часто вечерами он одевался и уходил бродить по спящему городу, спасаясь от нестерпимого, почти физического ощущения удушья. Пожалуй, так было всегда, сколько он помнил себя… Потом была война, контузия… Зная, что обманывает себя, он все же продолжал считать началом всех психических и моральных срывов именно войну. Так было намного удобнее, по крайней мере, находилась точка отсчета, за которую можно было зацепиться, чтобы привязать к ней и неуравновешенность, и свои неудачи. Война расколола сознание, сделав его тем, чем он был сейчас, сломала и из кусков собрала нового человека. От старой жизни – нереального книжного мира – осталась лишь лицемерная потребность обращаться к совести, как многолетняя привычка, с которой давно сжился и уже не обращаешь на нее внимания, и умение оправдывать любое действие рациональными причинами…

Ночь успокаивала почти полным отсутствием людей и тишиной. Огромный вымерший город. Появлялась даже иллюзия того, что не все еще потеряно.

Он улыбнулся, вспомнив, как месяц назад ходил по городу, засыпанному снегом. Нарочно шел, не выбирая дороги, проваливаясь в сугробы, с наигранным усилием передвигая ноги. Оборачивался иногда посмотреть на собственные следы, двумя темными колеями выделявшимися в мягком свете фонарей… «Может, на улицу выйти?..», – совсем неуверенно спросил себя, ожидая твердого отказа, заранее зная, что не пересилит себя, не сможет даже подняться с кровати… Лень.

Небо за окном серело все больше, селя в душе беспокойство и страх. «Что я еще могу?» Лежа, он прислушивался к воспоминаниям и ощущениям. Пытался воскресить в памяти безликие фигуры, встречавшиеся иногда на пустых улицах. Уже тогда он смотрел на них как на мишени… Ничего ни ужасающего, ни волнующего… Просто мишени… «Какая разница, чем я займусь, если давно уже не нужен даже сам себе… Все равно кто-то получит эти деньги… Почему не я, в конце концов?.. Жизни… Смерти… А посередине я … Год, два и все… И ради такой ерунды столько нервов… Смешно…» Потянулся было за сигаретой, но вспомнил, что нет спичек. «Ч-черт, а?.. Может монету подкинуть?.. Решка – нет, орел – да… И сразу позвонить, чтобы не успеть передумать?..» Решение было настолько глупым и простым, что он заулыбался, предчувствуя, что найдутся тысячи оправданий и аргументов «за» и «против», что бы ни выпало.

«Что я еще умею?..» Первый раз мысль появилась как простая констатация факта, не напугав и не разозлив. Он посмотрел на оборванные местами обои, выцветшие вырезки из журналов на стенах, до которых не доходили руки снять и устало прикрыл глаза. «Наверно, ничего…»

 

Не было ощущения чего-то аморального или внутреннего разлада в том, что все так быстро и просто определилось. Одновременно пропали страх и неуверенность. И уже проваливаясь в сон, с удовлетворением и смутной, неокрепшей еще радостью по поводу принятого, наконец, решения подумал, что все-таки отыскал свою нишу в жизни, пусть и не самую лучшую… «В конце концов, кто виноват, что в этой стране мне не нашлось другого места?..»

Весна 1999 года

Against  a  Blank  Wall

 Стертые распухшие ступни ныли. Как всегда, последние метры казались непомерной дистанцией. Лифт не работал. Он отдыхал на каждом лестничном пролете, привычно злясь на себя за то, что опять нарушил собственное обещание – пошел бродить по ночному городу, наперед зная, что завтра повторится то же самое…

Последние шесть лет превратились в бардак. Ни логики, ни последовательности – рваные толчки, бессмысленное ожидание и постоянное бездействие, за которое он уже устал презирать себя. Вечная нехватка денег и лень родили странные хобби и пристрастия – он собирал воспоминания и ощущения. Просто наблюдал за жизнью, от неумения пользоваться ей…

Ключ не поворачивался в замке. Стараясь не поддаваться нараставшему нетерпению, он уперся лбом в дверь, надеясь, что механизм все же даст слабину. Не хотелось звонить – будить домашних, и совсем не было желания дожидаться утра на улице. Мелкие неразрешимые, казалось, на первый взгляд дилеммы преследовали его ежедневно, усложняя жизнь. Слишком много времени уходило на обдумывание и принятие простых, по сути, решений. Подолгу приходилось балансировать на еле заметной грани, укрепляясь лишь в нерешительности и прочих «не», так и не находя выхода из элементарных ситуаций…

Он отошел к перилам и с неприязнью посмотрел на закрытую дверь, перевел взгляд на рассвет, сереющий за немытыми окнами, и улыбнулся: образы и ассоциации всегда получались чересчур личными. Часто накладывались не на воспоминания, а на производные от них, так что изначальной причины тех или иных картин, запахов, преломления теней отыскать было попросту невозможно. Он и не делился ими ни с кем, зная, что его образы будут непонятны никому, кроме него самого, сомневаясь к тому же, что сумеет правильно выразить то, что и сам улавливал где-то на уровне безмолвного знания. Кто бы, например, сравнил свет одинокого фонаря с ночными дорогами Новой Англии или мимолетный жест прохожего с блестящими глазами той девушки, с которой он встретился ночью и расстался на рассвете, так и не договорившись о следующей встрече?

Места и даты смешивались. Подчас критерий связующий их полностью отсутствовал. Оставалась только память. Или просто память о памяти…

 

Он вспомнил первые недели после войны, когда голова болела постоянно, и приходилось не выползать из запоя по нескольку суток кряду, сбивая боль самым дешевым портвейном, единственным достоинством которого было его количество, а потом часами висеть на раковине с пальцами, достающими до глотки, пытаясь опорожнить давно пустой желудок…

Вспомнил, как гулял по вечернему городу с девушкой, радуясь тишине и пустоте улиц, тому, что жив и дышит этим пыльным и таким родным воздухом, тому, что даже рубашка липла к телу от духоты и пота, а она не поняла и принялась рассказывать о своих, далеких от него проблемах, и тогда он засмеялся, а она вдруг обиделась, думая, что над ней, и молчала до самого дома…

Полдня, что он провел в лесу, валяясь на траве, слушая шум ветра, наслаждаясь одиночеством и значимостью всего, на что раньше не обращал внимания…

Серые дождливые дни, когда часами он наблюдал за постепенно меняющимся пейзажем за окном, прислонившись лбом к холодному стеклу, чувствуя кожей струи дождя, стекающие по гладкой поверхности. Как чередовал книги и дождь, наполняясь спокойствием, уже тогда зная, что второго такого момента может просто не быть…

Вспомнил лицо или, точнее, глаза Егорова – глаза побитой, больной собаки. Лицо, плечи, грудь были замотаны бинтами: три пули в теле и оторванный осколком нос. Чуть ли не впервые осознал, что никогда не сможет понять настоящей боли даже близкого человека, понял вдруг, что на войне нет компромиссов, и чтобы выжить самому, надо убивать, не думая, оставив все сомнения на потом, когда проще будет договориться с собственной совестью…

Мелкие предательства, на которые тоже был способен и которые никогда не называл их настоящими именами, умея оправдаться перед собой в чем угодно, так, что со временем и сам начинал верить в невозможность что-либо переменить тогда, когда совершал их. Веря даже в то, что и сейчас не смог бы поступить иначе…

Как однажды не хотелось просыпаться, потому что впереди ждала ночь и духи, и никто не мог сказать наверное, что вернется живым. Треск горящих домов, бьющий по нервам и страх, облизывающий кости, замирающий напряженной истомой где-то в паху. Липкий пот, пропитывающий насквозь бушлаты и бронежилеты. Вымершие улицы, пугающие вдвойне, оттого что не слышно было даже лая собак… И веселое равнодушие, когда организм, наконец, устав тащить груз страха, сбросил его как ненужный балласт и стало наплевать, вернешься назад или нет…

 

Внутри тоскливо защемило, как всегда, когда наваливались отчаяние и понимание, что того времени уже не вернешь. Оторвался с неохотой от перил и посмотрел на заплеванную лестницу, освещенную мутным светом наступающего утра. Представил вдруг, как открывается чья-нибудь дверь. Хмурый, неуютный взгляд, полный заспанного удивления и свое немое чувство вины и неудобства. И не успев еще представить, уже начал оправдываться перед собой и злиться, в очередной раз выдувая из мухи слона…

Ужасно хотелось принять холодный душ, смыть запахи и давление ночного города, залезть под прохладную простыню и заснуть…

Он развернулся и, стараясь не ступать на старые мозоли, осторожно пошел вниз по лестнице.

Отчего-то всегда вспоминались последние лет пять-шесть. Где-то именно там прошла граница между детством и нынешней жизнью. Армия, пожалуй. Хотя тогда это не воспринималось так тоскливо, да и самого ощущения, что что-либо меняется кроме декораций, никогда не возникало. Впрочем, случись невозможное и представься такая возможность, он и теперь не променял бы то время ни на что другое.

И сейчас, глядя на лестницу в предрассветных сумерках, и даже не задумываясь, он твердо знал, что смутное, готовое родиться воспоминание пришло как раз из того промежутка времени. Утро, лестница, разбросанные по ступенькам окурки, он, с трудом спускающийся навстречу спящему городу. Ощущение было скомканным и в то же время очень ярким, словно когда-то давно он также шел вниз по лестнице, испытывая те же чувства, с тем же невнятным беспокойством, угадывая еще в полутьме размытые тени под ногами. Все словно бы повторялось с точностью до мельчайших оттенков…

Подобные воспоминания приходили не раз, тревожащие или успокаивающие. Бывало, он даже пробовал задумываться над этими параллельными рядами, удивляясь четкости и достоверности каждого из них.

Сколько он ходил по этой лестнице? Стирающиеся, под мрамор, каменные ступени, грязные, редко просыхающие лужи в углах, спертый запах туалета… Тысячи, десятки тысяч раз?

Но каждый раз он возвращался, словно это было залогом того, что придется уйти снова…

 

Вспомнил вдруг, как однажды за ним пришли ночью. Суетливые люди в штатском. Слезы матери, вечное, тупое равнодушие отца. И он, уставший от долгого сопротивления, молча пошел с ними, отвлеченно думая, что ничего не изменилось. То же, что и тридцать, шестьдесят лет назад – те же нетрезвые лица, выбирающие ночь себе в союзники. И на улице шел снег, в полной тишине, огромными белыми хлопьями. И, пожалуй, впервые он не почувствовал уюта и объема темноты. Винный перегар в разболтанном «газике» и утро, не принесшее облегчения… Занесенная рука военного комиссара и свои злые и насмешливые глаза. Рука нерешительно опустилась, и он откровенно усмехнулся, пообещав себе, что когда-нибудь найдет того полковника и сломает эту руку… Но когда вернулся, воспоминание вызвало лишь улыбку – слишком многое пришлось пережить, чтобы тратить силы на такие мелочи…

Вспомнился скверик в центре города, большие ярко-желтые даже в темноте листья каштанов, мягко падающие на землю в полном безмолвии. Не было ни ветерка, и он смотрел на листья, один в пустом городе, пытаясь отпечатать где-то внутри эти мгновения, уже тогда чувствуя, что скоро что-то изменится. И затем встал, пересилив себя, и ушел, так и не повернувшись, боясь испортить впечатление. И позже не раз возвращался к тем минутам, когда, казалось, ни на что уже не оставалось сил, и сам был как натянутый нерв…

Огромная армейская палатка, ноги, вязнущие в слякоти по щиколотки. Шел дождь и, как всегда, им досталась самая грязная работа – грузить трупы. Вонь от разбросанных вокруг окровавленных бинтов, запах сырости и вкус тушенки, которую они ели здесь же, укрывшись от дождя. Сидели на пустых носилках, в разводах от пропитавшей их крови, жевали куски мяса с хлебом, запивая дорогим трофейным коньяком и хохотали над своими же похабными шутками…

 

По многу часов он просиживал на своей «старой, доброй, облезлой кухне», с какой-то даже нежностью называя ее так про себя, с кружкой чая или кофе, давно остывшей и забытой на столе, вглядывался в знакомую вязь плитки, покрывавшей стены, думая о своем. Всегда хотелось быть сильным и независимым. Что он, в общем-то, и получил, променяв привязанности на свободу и одиночество. Впрочем и об этом он не жалел нисколько – прожив четверть века он до сих пор не знал чего хотел от жизни, но по крайней мере успел увидеть и понять то, чего не хотел от нее. Его мир был жестким и циничным, где не было места слабости. Чтобы выжить в нем, каждую минуту надо было следить за собой и не делать того, чего можно было избежать. Все это было у него. Все, кроме воли и работоспособности. Как раз того, что придавало смысл всему в его понимании.

Наверно, он был не готов к нынешней жизни. Всего лишь шесть лет выжали его до отказа, и он отдал им все силы, не умея правильно распределить их. И теперь подолгу просиживал на кухне, с застывшим взглядом, вспоминая и уже подбивая итоги. Единственное, что оставалось, и чему он был искренне рад…

Одни воспоминания спонтанно накладывались на другие без видимой связи между собой и уходили так же неожиданно, уступая дорогу следующим…

 

Вспомнил жену и своего умершего ребенка, которого так и не увидел ни разу за три недели. Не успевшего, по сути, родиться. Не видевшего еще ни солнца, ни леса, не ощутившего запаха ветра и вкуса дождя. Теплый комок его плоти, оставшийся в серых стенах больницы под холодным светом ярких электрических ламп… Вспомнил, как плакал несколько часов, закрывшись в пустой ванной, не переставая удивляться, как поначалу не хотел этого ребенка и как сейчас готов был отдать все, что угодно, чтобы тот был жив…

Вспомнил, как не имея больше ни сил, ни работы опускался почти на самое дно… Ходил по ночам и собирал пустые бутылки. Стесняясь и ненавидя себя за неумение жить, заглядывал в урны и мусорные баки…

Как однажды в то немногое, что у него, казалось, еще оставалось – ночь – грубо попытались вмешаться. Их было двое, и они были пьяны, а он был один. Но они не знали о его прошлом и его усталости… Одному он сломал несколько ребер, другому проломил череп и забрал все деньги, что у них были. И потом еще долго пытался успокоиться, уговаривая себя забыть опять накатившую память о войне, заливая дрожь в разбитых пальцах второсортной водкой…

 

Жизнь наваливалась перепадами от плохого к хорошему, но с каждым разом груз ее становился все тяжелее. Уходили время и желания, пропадали или погибали друзья и даже книги, в которых раньше были ответы на многие вопросы, теряли свое значение. Оставалось место только для пустоты и памяти…

 

Вспомнился блок-пост в Ханкале, серая пелена дождя и сырые стены землянок… Залпы «града», выбивающие почву из-под ног… Землистые, небритые лица с красными от хронического недосыпания глазами… Труп духа в сотне метров от землянки, чуть присыпанный землей, до которого так и не дошли руки откопать, чтобы пройтись по карманам… Черные сны, перемешанные с реальностью и реальность похожая на дурной, липкий сон… Спирт, разведенный водой, в обмен на не учитываемые никем ящики с патронами и гранатами, которые те, что уезжали отсюда в прежнюю, мирную жизнь, брали с собой… И опять дождь, водка и сырость…

Как в бессонные ночи вспоминал погибших друзей и отчаянно, по-звериному, выл в подушку, а в голове одинокая и бесконечная стояла строчка из песни Цоя: «…И дрожала рука у того, кто остался жив…»

 

Почти каждый вечер темнота вытягивала из дома постоянством своей неопределенности. Если хватало сил, и было не лень, он одевался и выходил на улицу. Не зная куда идти, мысленно выбирал отдаленный ориентир и, уже не думая ни о цели, ни о расстоянии, шел в нужную сторону.

Мысли были разрозненными и непрочными, легко перескакивали от одного к другому, следуя обычно за взглядом, запахами и ассоциациями.

…Было обидно за свою жизнь, дни и годы напряжения неизвестно чего ради. Он знал, что не сможет изменить ни этих людей, ни эту страну. Он мог измениться сам и попытаться, по крайней мере, изменить жизнь тех, кто был ему близок…

Хотя, иногда надоедало разыгрывать комедию перед собой, и он начинал называть все своими именами. Просто разумный эгоизм. Но и чтобы измениться самому не хватало сил. Впрочем, и мысль об эфемерных близких была не более чем костью остаткам совести, которые, как ни странно, все еще посещали его. С каждой новой потерей слабли и без того уже призрачные связи с окружающими – живые требовали обязательств и участия, нередко гораздо больше, чем он мог дать…

Почти тоже было и с женщинами. Как только он начинал чувствовать, что смутное, теплое ощущение привязанности давало корни, сразу же пытался избавиться от него. Просто уходил и не возвращался. Долгие объяснения пугали, к тому же он не был уверен, что будет правильно понят. Хотя, пожалуй, и это был самообман. Он не признавался себе, но и здесь все было намного проще – естественное желание здорового эгоиста уйти раньше, чем бросят его самого, чтобы не чувствовать ревности и отчаяния. С совестью можно было договориться, с чувствами приходилось бороться. Причем, потери были всегда – уязвленная гордость умела ставить подножки…

 

Подумалось вдруг, что всегда нравилось бродить по вечернему городу, рассматривать женские лица, морщиться от яркой косметики и дешевых духов и в то же время радоваться постоянству этих красок и запахов, нисколько не задумываясь над мелочностью подобных парадоксов. Темнота скрадывала очертания, потертые лица и фигуры разжигали игру воображения, фонари добавляли глазам блеск и, казалось, все еще впереди, все только начинается, и не было тех лет, переполненных смертями, тоской и одиночеством…

 

Лифт, как всегда не работал. Он отдыхал между этажами, тоскливо рассматривая темные силуэты строений напротив. Город все также манил, отнимая время и силы и будоража воображение. И он привычно злился на себя за то, что опять нарушил собственное обещание – пошел бродить по ночному городу, наперед зная, что завтра повторится то же самое…

 

Лето-осень 1999 года

Анна

– Извините, – она удивленно повернула лицо и посмотрела ему прямо в глаза, – можно к  вам под крыло? – на мгновение ему показалось, что сейчас он услышит что-то резкое, но она лишь утвердительно кивнула, задержав взгляд на каплях дождя стекающих по его лицу, поднятом воротнике сырого уже пиджака, сгорбленных от холода плечах и веселом блеске где-то в глубине глаз.

– Залазьте… – она символично подвинулась, уступая место под зонтом.

Он протянул руку:

– Давайте я понесу…

Она покорно отдала ему зонт, улыбнулась чему-то и покачала головой.

– Вам в какую сторону?

– А вам?

Он весело улыбнулся.

– Пока не знаю…

– А когда узнаете?

– Когда скажете, в какую сторону вы едете.

– С чего вы взяли, что я вам скажу?

– Ну не скажете… Бог с вами… Значит покажете…

– Это еще почему?

– Ну не бросите же вы меня под дождем… без зонта.

– Ну хорошо… А как будете возвращаться?

– Возьму у вас зонт, а завтра завезу.

– Это что, шутка?

– Какая же шутка? Вполне нормальное желание – не промокнуть до нитки. Не думаете же вы, что я его у вас банально украду?

– Откуда же я знаю? Мы ведь даже не знакомы, – она вдруг улыбнулась и в глазах ее, как в лужах после дождя заиграли огни фонарей.

Он посмотрел на ее влажные губы, ямочки на щеках и на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл, спокойным и очень серьезным голосом произнес, глядя на ее губы:

– Зря вы улыбнулись.

– Почему? – она неожиданно нахмурилась, не в силах угнаться за перепадом его настроения.

– Теперь я вас точно не брошу…

– А если меня встречает муж?

– Да не врите, никто вас не встречает…

– Вот те на! С чего это вы взяли?

– Не знаю… Только никто вас не встречает.

Она опять загадочно улыбнулась и посмотрела на пустую мокрую дорогу, уходящую вниз к реке, и огни противоположного берега, размытые серой пеленой дождя. Лужи еще мелко дрожали от падающих капель, но все сильнее пахло сырой землей и опавшими, гниющими уже листьями.

Он посмотрел на ее точеный профиль, несколько широкие скулы, коротко стриженые волосы, покрашенные в белый цвет, в каком-то ухоженном беспорядке.

– Не страшно?

– Чего?

– Ночью… Одна… Без мужа… Уже почти двенадцать.

– Нет, не страшно.

– Меня зовут Игорь.

Она опять улыбнулась:

– У вас так всегда?

– Что именно?

– Без перехода… От одного к другому.

– Не знаю… Не обращал внимания…Наверно постоянно.

– Ну, тогда меня зовут Анна.

– И куда же вы идете ночью, Анна? К тому же совсем одна? – Она подняла на него глаза и улыбнулась, и опять он почувствовал то же, что и пару минут назад – что влюбился и уже боится потерять то, чего еще не приобрел. – Если не секрет, конечно. – Добавил торопливо, опасаясь получить насмешливый ответ.

– С работы

– В двенадцать ночи?!

– Да… в двенадцать ночи.

– Не хочется о работе?

– Не хочется, – она опять улыбнулась.

– Господи, и что у вас за улыбка?

– И что у меня за улыбка?

– Не знаю даже как объяснить, – он запнулся, не в силах оторваться от бликов фонарного света в ее глазах.

Она милостиво согласилась:

– Ну раз не знаете, то не объясняйте, – улыбка уже не сходила с ее губ.

Они приблизились к очередному фонарю. Теперь блики заиграли на ее губах. Он замер на мгновение, борясь с желанием без предисловий и долгих окольных фраз здесь же обнять ее и зарыться лицом в невообразимый беспорядок на ее голове. Затем прикусил изнутри губу и осторожно, унимая искушение, засмеялся, предчувствуя, что она не поймет. Или испугается. Да и сам он не решится. По крайней мере, прямо сейчас.

– Не буду…

Она чуть прищурила глаза, читая на его лице отголоски одолевающих его чувств.

– И откуда же вы идете так поздно? – подстраиваясь под его тон. – Игорь, – добавила насмешливо-многозначительно и улыбнулась опять.

– Черт его знает… Шатаюсь без толку…

– Ночью?

– Ночью…

– Совсем без толку?

Он пожал плечами:

– Совсем.

Они уже стояли на пустой остановке. Редкие машины проносились мимо, разбрызгивая осколки света. Дождь почти утих, и стало ощутимо тихо.

– Простудиться не боитесь? – она вдруг протянула руку и медленно провела

пальцами по его мокрым волосам.

– Нет, не боюсь.

– И успешно? – она опустила глаза, растирая между пальцев капли воды.

– Что именно?

– Шатания без толку…

– Сегодня – да.

– Это не в связи со мной?

– Да…

– Смотрите, компания из меня жалкая…

– Меня устраивает… Да и черт с ними, с компаниями. Может, я от них и прячусь в городе по ночам.

– И часто прячетесь?

– Часто.

– И под дождем тоже?

– И под дождем…

– А почему без зонта? – она помедлила секунду и с усмешкой добавила, – чтобы был повод под крыло попроситься?

– Нет, это случайно…

– Что именно? Без зонта? Или под крыло? – она хитро прищурилась, наблюдая за его замешательством.

– И то, и другое…

– Понятно… – она подняла глаза на пустую дорогу.

– Так куда вам, Анна?

Она назвала остановку.

– Ого!.. И как вы собирались добираться?

– На такси.

– Значит хорошо, что я встретился.

– Почему?

– Потому что я вас и отвезу…

– Давайте лучше выпьем кофе, а доеду я сама.

– Выпьем и кофе, и доедем вместе.

– Ну вот, а потом я буду беспокоиться, как вы добрались.

– Вот уж за меня беспокоиться не надо. Со мной ничего не случится…

– Уверены?

–Да.

– Ну хорошо, тогда идем пить кофе.

– Слушайте, Аня, давайте на “ты”, хорошо?

– Хорошо…

– Так чем вы все-таки занимаетесь? В смысле – ты… – он-таки смутился оттого, что начал первым.

– Работаю…

– И кем?

Она хотела было ответить, но лишь вздохнула и улыбнулась. Глаза ее опять засияли в свете фонарей. Чувствуя, что опять тонет в ее глазах, уже боясь долгих секунд молчания, он спросил первое, что пришло в голову:

– Все еще не хочется о работе?

– Все еще не хочется…

– И часто так работаете? – он посмотрел на часы.

– Сегодня пришлось задержаться…

– И успешно?

– Успешно… – она усмехнулась, отвернулась в сторону и потянулась в карман легкого пальто за сигаретами.

– Куришь?

– Курю… Иногда.

Пока она доставала из пачку сигарету, ковырялась в сумке в поисках зажигалки, он молча пожирал ее глазами, чувствуя, что уже переигрывает со своим неумелым восхищением. Точнее, попыткой показать его намеренно наглядно.

Она глубоко затянулась и, не поднимая головы, тихо произнесла:

– Уже сентябрь…

– Да, – эхом отозвался он, – уже сентябрь.

Она подняла на него глаза, поежилась от сырости, еще раз затянулась и задумчиво посмотрела на сигарету. Он протянул руку, мягко забрал у нее сигарету и бросил ее в искрящийся поток воды, несущийся по краю дороги.

– Холодно?

– Да, прохладно…

– Держи, – он протянул ей зонт, нырнул под него и обнял ее сзади.

– Сожми кулаки…

Она покорно сделала, как он просил, не поворачивая головы, лишь спина чуть напряглась в неуверенном ожидании.

– Не бойся… – он обхватил ее кулаки своими ладонями, согревая ее руки, прижался губами к ее затылку и нежно выдохнул горячий воздух.

– Так теплее?

– Да… – он скорее почувствовал ее улыбку и осторожно поцеловал ее волосы.

– Извини…

Она мягко освободила свои руки и передала ему зонт. Потом взяла его левую руку в свои ладони, поднесла к лицу и, словно боясь нарушить зыбкое спокойствие, молча поцеловала ее.

Неожиданно зазвонил телефон. Он механически сунул руку в карман.

– Это у меня… – она потянулась к сумочке, расстегнула молнию и вытащила телефонную трубку.

– Да?.. Привет… – лицо ее как-то сразу осунулось, – все в порядке… Нет… Не могу…– она пристально посмотрела на него, – нет, я уже около дома… Нет, не хочу… Сегодня нет… Хорошо… Ладно… Нет, не смогу… Звони… Пока… – она сложила трубку и отвернулась от него.

– Я покурю, хорошо?

– Хорошо…

Она положила телефон в сумку, вытащила пачку сигарет, но после секундного раздумья положила ее обратно.

– Дождь закончился… – она подняла лицо к фонарям.

– Замерзла?

– Да… чуть-чуть.

– Иди сюда… под крыло, – он улыбнулся ей, и она осторожно придвинулась к нему. Он мягко обнял ее и выдохнул горячий воздух ей в затылок. Она поежилась, как от щекотки, и он всем телом снова почувствовал ее робкую улыбку…

 

…Он вернулся мыслью во вчерашний день. Вспомнил ее глаза в отсветах фонарей и от неожиданности радостно улыбнулся – на некоторое время совсем забыл о ней – самом объемном воспоминании последних часов, опять зациклившись на самом себе. “Анна, – мысленно растянул слово и улыбнулся. – Надо же… Анна…”

Он закрыл глаза и укрылся с головой одеялом. Чтобы отгородиться ото всего мира, пусть даже такой ненадежной стеной. В знакомой себе вселенной… знакомой от края до края…

 

На следующее свидание он так и не пошел, боясь привыкнуть к ней… к той, которую все равно пришлось бы потерять рано или поздно…

Он улыбнулся про себя… мечту захотелось оставить в памяти мечтой, не окуная ее в реальность… хотя, удержаться от звонка и встречи с ней стоило неимоверных усилий воли и душевных терзаний...

 

…Больше он ее не видел… Разве что единственный раз в городе, спустя почти целый год. Да и то издалека…

Март 2013г.

 

A Fall Time *

…Он лежал на кровати, привычно рассматривая плохо побеленный потолок. Отсутствие дела тяготило, и он пытался занять себя подсчетом старых трещин, паутиной растянувшихся над головой.

Сегодня он порвал с женой. Казалось в последний раз. Хотя сколько их было “последних раз”? С обещаниями, просьбами, обидами, приступами нежности, бешенства и отчаяния?

Они и без того уже не жили вместе больше двух лет, но от этой мысли легче не становилось.

Он отдавал себе отчет, насколько был слаб и податлив. Вид молчавшего телефона особенно отвратительно действовал на психику именно в незанятые вечера. Настроение сразу портилось, в голову лезли навязчивые картины: рисовалась та, другая квартира, где сейчас была она, возможно, не одна. Убеждая себя, что это его не касается, уже не касается, он подходил к телефону, садился на корточки и начинал искать предлог, чтобы позвонить.

Он знал, насколько был неправ, считая ее своей вещью, но ничего не мог поделать с собой. Само отношение прочно осело где-то в подсознании…

Корча от смущения рожи в зеркало, он напряженно слушал зависшую в трубке тишину и облегченно вздыхал, лишь когда раздавались короткие гудки. Это давало недолгую передышку перед новой попыткой. Но чаще гудки были изнуряюще долгими, и уже после нескольких секунд ожидания он начинал жалеть, что поддался соблазну набрать номер. Ложился на кровать, закрывал глаза и отдавал себя в руки больному воображению, предчувствуя, во что оно превратит его через четверть часа…

Что их удерживало так долго от окончательного разрыва? Все его “загоны”, как она говорила, давно и прочно вросли в него, став даже не второй, а, пожалуй, единственной натурой и справиться с собой он был не в состоянии. Тем более – измениться. Впрочем, так ли уж он хотел меняться?.. Вот именно…

…С каждым днем становилось все холоднее. Отопление не работало. Он закутывался в одеяло и нагревал свой собственный мир, который знал от края до края… Что-то было в нем от смирения. В такие моменты он думал о бездомных, мерзнущих в подворотнях и на чердаках, и жизнь казалась вполне сносной, а собственные проблемы мелкими и переносимыми… Десятки образов двигались параллельно. Совершенно незаметно можно было затеряться в них, лишь по положению часовых стрелок обнаруживая, что мир внутри был не менее интересен, чем снаружи и требовал таких же внимания и терпения…

 

…Он не выдержал через два дня. Ощущение свободы было слишком необычным, чтобы не проверить его. К тому же жизнь вообще воспринималась большой шуткой. И он пытался относиться к ней соответственно: смеялся, когда было весело, обижался, когда смеялись над ним, психовал или грустил, когда оставался в одиночестве. Но восприятие всего как большого розыгрыша, придуманного специально для него, не оставляло никогда…

– Здравствуйте, вы не пригласите…– он намеренно запнулся, не желая произносить ее имя. Знал же, что кроме нее все равно никто не поднимет трубку, но продолжал ломать комедию даже перед самим собой.

– Пригласим, пригласим, – как всегда она перебила его не совсем уверенный голос и, казалось, даже обрадовалась.

Нужно было сказать что-то, но он молчал. Наконец, молчание, осязаемой тишиной, стало давить на слух.

– Как жизнь?..

Она засмеялась:

– Как обычно… не лучше чем у тебя…

– Просто позвонил узнать как дела…

– Ты определись, мальчик, – этот покровительственный тон с неизвестно откуда выуженным, до банального обидным обращением, всегда бесил его. Но сейчас он дал себе слово не обижаться.

– Что нового?

– Все по-старому, – она намеренно издевалась над ним, наслаждаясь его подвешенным состоянием. Отчего-то вдруг дико захотелось положить трубку, но он чувствовал, насколько нелепым будет выглядеть даже в собственных глазах.

– Чем занимаешься? – опять не то. Он никак не мог нащупать твердую почву.

– Ничем…

– Я тебя не очень отвлекаю? – “Господи, ну что за идиотизм!”

– Да, нет, не очень… Ты чем занимаешься? – наконец-то.

– Да вот, решил позвонить… Соскучился, – последнее слово чересчур бодро. Нарочито бодро. И фальшиво. Настолько фальшиво, что она не выдержала и засмеялась.

– Не прошло и полгода, – он смущенно кусал ногти, подыскивая следующую фразу.

– Чем занимаешься? – Еще несколько секунд передышки.

– Сказала уже. Ничем.

– Не хочешь погулять? – Он уже знал ответ, но тянул время, надеясь отыскать что-то нейтральное, чтобы выровнять разговор.

– Не-а, уже поздно, – подумала секунду, – не сидится дома?

Она всегда была в более выгодном положении, чем он. Общение для нее было просто словами, несущими смысл. С ним все было иначе. Слова, их оттенки, интонации… Он слишком много времени тратил на поиск вторых, скрытых значений, упуская часто саму суть.

– Да, не сидится, – как затихающее эхо. – Может все-таки выйдешь? – вышло совсем просительно.

– Нет, правда, уже поздно… Случилось что-нибудь?

– Да нет, все в порядке... Просто хотелось тебя увидеть.

Молчание.

– Мы же договорились больше не видеться… – он смущенно кивал отражению в зеркале.

– Понимаешь, я не могу с тобой… и без тебя тоже не получается, – старая, избитая фраза, которой он уже привык заполнять пустоты в разговоре.

Опять молчание.

– Когда имеешь – не ценишь, когда теряешь – жалеешь.

Он вдруг разозлился на ее привычные банальности, но вздохнул, подтверждая.

– Ну, сколько это будет продолжаться?

– Не знаю.

– Мы же все решили.

– Да, решили.

Надо было прощаться, но он намеренно тянул время. Его никогда не хватало на что-то крупное. Сплошные импульсы. Он не знал, чего хотел от нее, не знал, о чем говорить, если увидит, не знал, зачем пытается продолжать то, чему давно уже пора было закончиться.

– Идиотизм какой-то. Не знаю даже, зачем звоню. – Она молчала. – Каждый день одно и то же. Расстаюсь с тобой, думаю – закончилось. И потом опять все заново. – Он не был уверен, что говорит правду, но останавливаться не хотелось – сейчас он и сам нравился себе, одинокий и несчастный.

– Ты сама говорила, чтобы познакомился с кем-нибудь. – Он резко замолчал, ожидая реакции.

– Ну и что?

– Что?.. Да, ладно, не важно… – он уже жалел, что заикнулся об этом.

– А все-таки?

– Все-таки?.. Стоит начинать, заранее зная, чем все закончится?

– Ну и чем все закончится?

– Ничем… Хотя какая разница? Дело ведь не в них, а во мне… – он вдруг почувствовал, как устал. – Ладно, извини, что позвонил, – ужасно захотелось положить трубку, надеть наушники, залезть под одеяло и спрятаться за хриплым ревом саксофона. На что он надеялся, когда набирал номер? На приглашение? Пожалуй. Хотя теперь было уже все равно.

Она молчала.

– На улице холодно… Заходи, просто чаю попьем… Только потом ты пойдешь домой.

– Хорошо… – голос сел. – Где-то через полчаса. Ладно?

– Давай, я жду.

– Ну, все. Счастливо.

– Счастливо.

 Он положил трубку и вдруг ощутил всю абсурдность ситуации. Теперь, после полученного приглашения, мгновенно расхотелось куда-либо идти. Он подумал, было бы ли это так, если бы его не пригласили. Вряд ли.

Он опять запутался в паутине собственных сомнений…

 

…На улице было холодно и сыро. Он поежился от ветра и поднял воротник пальто. Полчаса по пустому городу. Хотя, это было привычно. Пугало другое – бессмысленность очередной попытки вернуть все на прежние места. Пусть даже ненадолго.

Он шел, не выбирая дороги, переступая лужи, изредка обходя самые большие из них. “Господи, как же глупо… Ну, зачем я иду туда?.. Одно и то же…” Он злился на свою слабость, неумение сказать твердое “нет” прежде всего, самому себе, неумение вовремя уйти. “Пытаюсь удержать ее… Зачем?.. Сейчас опять буду врать себе и ей, что не могу один… Хотя, почему врать?.. Ведь действительно не могу…” Он подумал обо всех знакомых, что пытался и пытается удержать. Желание приобретать, не теряя, владеть, не делясь. Он боялся потерять их всех, сотни раз давая себе слово не привыкать ни к кому, сотни раз нарушая его, обманывая себя и их, пытаясь любым способом удержать всех сразу. “Где я сам, настоящий?.. Готов клясться каждой, повторяю одни и те же слова всем подряд…” Вспомнил десятки случаев, когда и сам начинал верить себе, слыша одинаковые слова и даже те же самые интонации, которые уже произносил в других местах, другим людям.

Он разогрелся от ходьбы и уже не обращал внимания ни на сырой ветер, ни на лужи под ногами. Где-то именно сейчас, в промежутке между депрессией и встречей, он, наконец, почувствовал уверенность и умиротворение. Ощущение было совсем зыбким. “Было бы так всегда – прожить в этом состоянии ожидания чего-то нового… или может быть лучшего… Бог его знает…”

Вспомнил вдруг, как несколько недель назад у нее на кухне слушал музыку. Она сидела напротив и напряженно разглядывала его. Он был не против – так повторялось почти каждый раз, когда над столом повисало молчание. Потом неуверенно произнесла:

– Знаешь, звонила Татьяна, просила данные паспорта… – он ожидал привычного разговора о разводе и немного удивился, услышав неожиданную просьбу.

– Чьи?

– Мои, твои…

– Зачем? – он встряхнул головой, пытаясь вникнуть в смысл слов.

– Они собирают подписи за какой-то референдум…

– Понятно… – он не смог скрыть разочарования.

– Да, нет, ты не понял… Там много пунктов. Например, чтобы в Чечне была только профессиональная армия. Я имею в виду по контракту.

– А против войны они не хотят проголосовать?

– Не знаю… – она растерянно смотрела на него. – Так ты дашь паспорт?

– Нет.

– Почему?

Он опустил глаза на пустую чашку.

– Понимаешь… – слова липли к языку. Он знал, что она не поймет. Этого не понимал никто, кроме тех, кто бывал там. “Тех, что погибнут, сделают героями или забудут, те, что вернутся научатся ценить или презирать жизнь…” Он вспомнил себя на той войне, но сразу отогнал мысль. Ничего не изменилось, и ничего не изменится. Он уже не верил.

– Хочешь, скажу страшную вещь? – она испуганно посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

Он кивнул и отвернулся…

“Одно и то же… Не понимаем друг друга, отдаляемся все больше, а расстаться не можем…” Представил вдруг ее в постели, но не почувствовал обычного возбуждения. “Куда я иду?.. К ней?.. Или к своей привычке возвращаться?.. Десятки раз вхожу в одну и ту же реку… Черт, как же глупо…”

Как обычно, задумавшись, он потерял счет времени. Поднял руку к глазам, посмотрел на часы – двенадцать минут. Встряхнул кисть, нет, стрелки двигались. “Двенадцать минут… Странно…” Казалось, прошло, по меньшей мере, вдвое больше. И хотя прекрасно знал, что обычно такой промежуток дороги занимает именно столько, почувствовал знакомое раздражение. Время словно бы играло с ним шутку, намеренно водя за нос.

Уже тысячи раз он разыгрывал спектакль по неизменному сценарию, упрашивая себя не поддаваться провокациям больного воображения, зная, к чему это ведет… “Шизофрения, как и было сказано”. Усмехнулся вслух и осторожно посмотрел по сторонам. Рядом никого не было…

Неожиданно вспомнил, как совсем недавно она улыбнулась незнакомой улыбкой, от которой у него что-то сжалось внутри, и сказала, словно отвечая их отношениям за все эти годы: ”Ты ведь ничего обо мне не знаешь…” За фразой крылись десятки часов, в которых он не принимал участия. Десятки часов, каждый из которых мог вдребезги разбить его наивную уверенность в прочности их отношений. Он попытался было мягко и покровительственно улыбнуться, но вдруг понял, что то первое чувство не обманывало его, что он действительно ничего о ней не знает. Ее мысли, желания. Он никогда не задумывался над ними, считая, что досконально изучил ее маленький мир с примитивными потребностями.

Она смотрела ему прямо в глаза, и тогда он не выдержал и отвернулся. “Я ведь действительно ничего о ней не знаю… Кто она такая?.. Чем живет?.. О чем думает?.. Что нас связывает, кроме общей фамилии?..”

Он вдруг почувствовал растущее чувство неуверенности и, чтобы не поддаться ему, начал негромко насвистывать привычные мелодии, укладывая их в такт шагам. “Шизофрения, как и было сказано…”

Как-то уже под вечер он сидел на той же кухне и наблюдал, как она моет посуду. Голова была полна бесформенных, размытых мыслей, пока, наконец, он не уперся в то, чего и следовало ожидать при подобном потворстве себе: вернулся к тому, что обдумывал тысячи раз, каждый раз портя настроение и не находя никакого выхода. Он смотрел на ее спину, плечи, стройные ноги и прикрывал глаза, лишь когда привычная волна бешенства захлестывала его. Она была его вещью, последней иллюзией, тем, без чего он уже не мог жить. И все это было разбито после того, как однажды, не выдержав, он спросил, стараясь выбирать нейтральные слова, был ли у нее кто-то еще. Тогда она удивленно взглянула на него и спокойно ответила, что да, был. Ничего не поясняя. Просто смотрела и ждала, что он скажет. В тот момент словно чья-то грубая лапа сдавила горло, но он заставил себя засмеяться и перевел все в шутку.

Бог его знает, как он провел тот вечер. Что-то говорил, что-то отвечал, что-то рассказывал. Очень смутно. Еще тогда он понял, что не сможет избавиться от ощущения ее измены, кроме как спать со всеми, что попадались на пути, намеренно внушая себе, что мстит ей. Знал, что обманывает себя и то чувство не рассеется, разве что со временем, но не хотел расставаться с новой иллюзией.

Мысли перекинулись на последний разговор. Опять недоговоренности и фальшивые интонации. И снова сомнение стало выбивать остатки твердой почвы у него из-под ног. “Не стоило в свое время ни к чему привыкать, тогда бы и терять было нечего… Все эти хорошие мысли, приходящие с опозданием… Хотя поступки от этого вряд ли изменились бы…”

Он вдруг отвлекся от себя и посмотрел по сторонам. Сам того не заметив, он уже подходил к ее дому. Время опять играло с ним, дразня и презрительно издеваясь. Он не решился посмотреть на часы, неожиданно испугавшись, что даже такая мелочь может что-то испортить…

 

Она встретила его напряженно, как всегда страхуясь от перепадов его настроения. Он мысленно улыбнулся – все осталось как прежде. Но сразу же осекся, подумав о том, до чего довел ее…

Они сидели на кухне, пили кофе и молчали. Говорить было не о чем. Он не смог бы объяснить, зачем пришел, и она чувствовала его неуверенность.

– Как день прошел?

– Нормально.

Молчание.

– Как работа?

– Хорошо… Как у тебя?

Он сдержал улыбку – бессмысленные фразы, не требующие ответа. Глупая привычка – боязнь тишины и молчаливых сомнений. Он кивнул:

– Хорошо.

– Ну, что будем делать?

Он пожал плечами.

– Так и будем сидеть?

– Нет, почему… – он запнулся, делая вид, что задумался.

Она грустно улыбнулась, и в который раз уже он почувствовал, что она видит его насквозь. Его беспомощность, слабость и самонадеянность.

– Знаешь… Мне бы, наверно, было проще написать все, что думаю… – он не смотрел на нее, но периферийным зрением держал в фокусе, ожидая ответа, надеясь увидеть на лице тень ее настоящих чувств. Старый трюк, который неизменно действовал. Или ему казалось, что действует.

– Хорошо, напиши…

 

…Он сидел на пустой кухне и прислушивался к равномерному гудению воды в трубах. Приглушенно работало радио. Она ушла купаться в ванную. На столе лежали ручка и открытая тетрадь.

Он потянулся к ручке и вывел первую фразу. “Зря я, наверно, пришел… зря не пошли гулять…” Посмотрел на кривой почерк, хотел зачеркнуть, но передумал. “Какая разница, все равно нет мыслей…” Прислушался на мгновение к радио, вздохнул и продолжил: ”Просто мы не с того начали, поэтому и закончить никак не можем”.

Перечитал то, что написал, и откинулся на стену. “Господи, ну что за бред… Зачем я вообще здесь?.. Просто устал… В конце концов, не на всю же это жизнь… Месяц, два, и все пройдет…” Повернулся к тетради и собрался было совсем закрыть ее, но данное обещание пересилило. Взял ручку и нервно постучал ей по бумаге. “Ну и что дальше?..” Улыбнулся и решил продолжать, не оглядываясь на написанное.

Но сразу переключиться к настоящему моменту не удалось. Вспомнился вдруг звонок недельной давности, ее неуверенный и отчасти испуганный голос, словно кто-то на том конце трубки намеренно прислушивался к разговору. Она была не одна, и он понял это сразу и потом еще долго корил себя за то, что не удержался и позвонил. “Ну и на что ты надеялся?.. Что тебя примут?.. Не слишком ли много?.. На что ты надеялся, ты, идиот?.. В этом только твоя вина, что все так произошло… Неужели ты и вправду думал, что тебя будут ждать постоянно?.. Кто ты такой?.. Откуда такое самомнение?.. Что в тебе такого, чтобы ждать тебя?.. Кому ты вообще нужен, кроме себя самого?..” Он презирал себя и ненавидел за свою слабость, за неуверенность и беспочвенную веру в то, что его где-то ждут…

Он осекся и посмотрел по сторонам. Ночь за окном, монотонное гудение воды в трубах, музыка... Прошлое тянуло его, но он изо всех сил цеплялся за настоящее. “Проще всего пустить в себя гнев и жить прошлым… Ни обязательств, ни воли, только злость… А что дальше?.. Что дальше, кроме пустоты?..”

Опустил глаза на бумагу, перечитал неровные строчки, густо зарисовал их и уже более спокойно переписал начисто, решив, не отвлекаясь ни на что, дописать то, что начал.

“Теперь ищу повод, чтобы остаться. Наверно и это я зря написал… Пока шел сюда постоянно думал о тебе. Пока ты курила, я все время смотрел на твои губы, руки, пытался вспомнить их на своем теле. Или представить… Не знаю… Жаль, что ты сама была часто сдержана еще в той, прежней жизни. Может, все было бы иначе. Кто знает…

Хочется, чтобы ты вышла из ванной, села мне на колени, сняла все с меня и, не стесняясь, разделась сама...

Ладно, довольно… Так можно зайти бог знает куда”.

Уже не думая, поднялся со стула, подошел к двери в ванную, постучал и, когда дверь приоткрылась, просунул тетрадь в щель. “Еще раз обманул и себя, и ее… Зачем?.. Если бы знать… Но ведь зачем-то сделал… Да, зачем-то сделал, а зачем не знаю…” Намеренно, от смущения жонглируя словами, он ожидал ее реакции, предчувствуя в душе, что все произойдет именно так, как он и рассчитывал…

 

…Он повернул голову и посмотрел на зеленоватое мерцание в углу. Третий час. Она лежала рядом, отвернувшись к стене. Он с неприязнью прислушался к ее хриплому сопению и в очередной раз подумал, что все произошедшее не стоило затраченных сил и нервов.

Объективно существовала только одна причина его прихода и поведения. По-своему каждая встреча ломала что-то в его отношении к ней, меняя привычки и сглаживая бывшие когда-то сильными чувства. Он надеялся, что со временем перестанет воспринимать ее как неотъемлемую часть своей жизни. Но на деле все оказывалось не так просто, как он планировал…

Ее затылок навязчиво раздражал, смутно белея в темноте. Он поднялся с кровати и, стараясь не шуметь, начал одеваться. “Дело ведь далеко не в ней… Наверно, и любил я не ее, а свое к ней отношение, свою любовь… Что я здесь делаю?..” Он вдруг и сам удивился последней мысли. Сейчас впервые он отчетливо почувствовал весь абсурд своего поведения. Границы, казавшиеся незыблемыми, стали до смешного нелепыми, а поступки, вроде бы логичные и обоснованные, неожиданно превратились в смехотворно глупые. Он замер на секунду, чувствуя, что краснеет, глубоко вдохнул и, лишь когда краска отлила от лица, продолжил одеваться.

Отчего-то стало даже стыдно, что закончилось все так обыденно. Он подумал, что они обязательно разведутся после ее следующей просьбы: смысла упорствовать больше не было.

Он усмехнулся, сам не зная чему, вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. Рассохшиеся полы отвратительно скрипели. После каждого шага он нервно морщился. В прихожей долго стоял, глядя на свои испачканные ботинки, думая, что все-таки неудобно уходить, не попрощавшись. “Нужно дать ей еще один шанс… Почему бы и нет, в конце концов?..”

От такого вдохновенного вранья на душе стало легко и радостно. Он словно бы переваливал всю вину и ответственность за решение на ее плечи, заведомо зная, что неправ.

Зашел на кухню, поставил на огонь чайник, сел на стул и стал ждать. “Если не проснется, то уйду молча, если проснется, то…” Что именно, выдумать не получалось. Он пытался абстрагироваться от мысли, но она навязчиво возвращалась. Чайник вскипел. “Ну и чего я опять жду?.. Отсрочки на пару дней?..” Он вдруг представил, как все это выглядит со стороны. Самоувещевания и самообманы, словно комедия дурного тона. Вздохнул, поднялся и пошел в прихожую. “Ну вот и все…”

…Замок щелкнул оглушительно громко. Он быстро спустился по лестнице и вышел на улицу. Поежился от сырости и посмотрел на небо. “Хорошо хоть ветра нет…” Неожиданно вырванная у себя самого свобода не радовала. “Да пошла она, эта свобода…”

Хотелось поскорее добраться до дома, лечь в постель и заснуть. “Осень… A fall time… Время падения… Хорошее название для чего-нибудь…”

Теперь спешить было некуда. Он поднял воротник пальто, посмотрел по сторонам и усмехнулся. “Время падения… Господи, до чего же похабно звучит…”

 

Осень 1999 года – зима 2000 года

*  Fall time (англ.) – 1) Время падения, 2) (амер. англ.) Осень.

Комментарии: 0