АЛЕКСАНДР ТИ

 

 

 

АЛЕКСАНДР ТИ  г. Мурманск

Возраст 35 лет, специального образования нет. Пишу не так давно, раньше дело заканчивалось идеями и синопсисами для других, писать самому времени недоставало. В основном короткая проза, рассказы и новеллы, но в процессе написания и роман.

ДЕПРЕСУКА  ИЛИ ЧУЖИЕ - БЛИЗКИЕ

На часах было без пятнадцати минут час ночи. Новый год уже сорок пять минут как вступил в свои права, но праздничного настроения не было абсолютно. Да и какое, к черту, праздничное, настроения не было вообще никакого. Ни плохого, ни уж тем более хорошего. Только раздражение и злость, больше не чувствовалось ничего.

Раздражение, злость, гнев, обида. Всё это Игорь незаметно для самого себя скопил в душе за несколько дней. Как дети катают маленький снежок, пока не выйдет большой снежный ком, так и он. Только вместо снега был миллиард обид, сцепленный ледяной хваткой злости, а в итоге огромный ком обиды и даже ненависти. С таким балластом в душе и мыслях невозможно прочувствовать праздник, как ни старайся. И Игорь не чувствовал.

Погода, впрочем, тоже не очень-то и смахивала на Новогоднюю. Уже почти час как наступило первое января, зима в самом разгаре, а на улице не чувствовалось ни января, ни зимы. Снега не было вовсе. Он вроде и пытался было выпасть в декабре, но прожить дольше суток ему не удавалось. Моросил противный дождь, и было тепло, даже для осени слишком тепло, что уж говорить о январе. Ну и как можно почувствовать праздник в таких дурацких условиях? Если даже погода против...

 

Игорь шел к троллейбусной остановке быстрым шагом, практически бежал и материл про себя абсолютно всё. Новый год, погоду, пьяного батю и училку истории, ему было кого ненавидеть в свои пятнадцать лет. Сильно ненавидеть. Остановка была отправной точкой к спасению. Троллейбус как раз и должен отвезти его туда, где хоть на одну ночь он сможет избавиться от этой ненависти. Просто забыть обо всем на несколько часов. Ему это было очень нужно, просто жизненно необходимо забыть о плохом и почувствовать, наконец, этот праздник. Там, куда он спешил, для этого есть все условия: музыка, шум, веселье, компания друзей, алкоголь. Его ждала Новогодняя дискотека в ДК. Первая в жизни Игоря настоящая, взрослая дискотека.

Был Игорь и до этой ночи на дискотеках, конечно, но это всё были редкие школьные танцульки, которые заканчивались ровно в восемь вечера. Да и не дискотеки это были вовсе, по крайней мере, Игорь их не признавал.

Что это за дискотека, когда все песни откровенное старьё, ну просто потому что выбираются учителями, дождешься от старпёров чего нового, да еще и родительский комитет, чтоб его, блюдёт за порядком на вечере. Ни девчонку пригласить, больно надо при учителях и родителях, ни тем более выпить чего алкогольного, даже втихаря. Никаких условий для подросткового отдыха, тоже мне, дискотека.

 

Всё началось три дня назад, как раз на такой вот школьной псевдодискотеке, на новогоднем вечере для старшеклассников. Именно тогда в душе Игоря выпала первым снегом злость. Он не хотел этого, но и предотвратить не смог.

Всё было как всегда, посреди спортзала возвышалась слегка кривая ёлка, учитель ОБЖ, превратившийся вдруг в школьного диск-жокея, поочередно включал разрешенные завучем песни, окрашенные в разные цвета лампочки периодически мигали (цветомузыка!), девчонки, сбившись в стайки, обсуждали мальчишек и хихикали чуть ли не громче музыки, мальчишки же отирали стены и пялились на девчонок. Как всегда скучно и до отвращения правильно и пристойно. За тем, чтобы всё происходило так и никак иначе, строго следили парочка особо рьяных мамаш из родительского комитета во главе с училкой истории Эльвирой Юрьевной. Игорю даже казалось, что они следят не за порядком, а за тем, чтобы не дай бог кому-нибудь не стало весело этим вечером, слишком весело. Школа вообще не место для веселья.

Кстати, роль предводительницы надзора за отдыхающими учениками обычно играла завуч, но в тот вечер по каким то причинам её заменяла историчка Эльвира Юрьевна. Ну не должно было быть её в тот вечер, никак не должно. Но она была, и именно она стала причиной, первой звонкой монеткой в копилке злости Игоря.

 

Где-то в середине вечера к Игорю подошел приятель Женька по кличке «Вареник» из параллельного «А» класса. Игорь с Вареником дружили очень давно, еще с детского сада, жили по соседству. Их дружбе не мешало даже то, что два параллельных класса «А» и «Б» друг друга, мягко говоря, недолюбливали и часто конфликтовали. Хитро подмигнув, Женька отозвал Игоря в туалет. Там их уже ждала компания из трех человек и двух бутылок «Агдама», деньги на вино собирали две недели, экономя на школьных обедах. Продолжение вечера обещало стать наконец более веселым, Игорь надеялся, что алкоголь подарит это самое веселье, но не стало. Он успел лишь несколько раз отхлебнуть из бутылки дешевого вина и закурить сигарету, как в туалет влетел благославлёный мамашами из родительского комитета на проверку уборной завхоз Петрович. Вот так всё и началось.

В принципе, ожидания не обманули Игоря, дальше стало и вправду весело. Только не ему. Ему, как и другим четверым приятелям, попавшимся за нарушение школьных моралей и устоев, очень не хотелось участвовать в этой развлекательной программе. Но деваться было некуда, взрослые были решительно настроены отбить у них желание и впредь разлагаться морально. Всех пойманных с поличным на месте преступления приговорили к вызову родителей на ковер к директору, а перед этим решили отчитать по полной программе. Ей богу, лучше бы они этого не делали...

 

— Игорян! — раздался крик за спиной Игоря.

Обернувшись, он увидел также спешащего к остановке пухлого Женьку «Вареника». Игорь уже не помнил, за что Вареник получил свою кличку, за фамилию или за свою слегка полную комплекцию. Скорее всего, и за то, и за другое. Игорь махнул ему рукой, показывая на остановку, и продолжил свой путь. Можно было конечно и подождать друга, но противный дождь не очень располагал к этому.

— С Новым годом, Игорян! — закричал Женька и по-дружески хлопнул Игоря по спине. Он нагнал его уже у самой остановки. — С новым тысяча девятьсот девяносто вторым! Чего хмурый такой? Праздник же!

— Да какой, на фиг, праздник, — протянул Игорь руку Варенику. — Здорово, Варёный! И тебя тем же самым и по тому же месту! С Новым годом, короче.

— Чё, дома фигня? Из-за исторички, что ли? Понимаю, мне тоже от мамани досталось. Еле вырвался на дискач.

От Женьки приятно пахло алкоголем. Впрочем, по горящим озорным пьяным глазам и без запаха было понятно, что Вареник навеселе. Везёт дураку! Игорю за домашним столом не досталось даже шампанского. Не положено, мал ещё, видите ли. Хорошо хоть в клуб отпустили, хотя если бы батя не напился в первый же час нового года, не видать бы Игорю дискотеки. Случившееся в школе отец, как пить дать, ещё очень долго будет ему припоминать, а мамка отходчивая, отпустила.

— Да ну её на фиг, эту Депресуку! — махнул рукой Игорь. — Весь праздник испортила, блин. Батя второй день орёт как потерпевший: «Нельзя так с женщиной разговаривать, нельзя!»

— Ну да, — хохотнул Женька, — не слабо ты ей там высказался на ёлке. Маманя говорит, она там плакала даже.

— Да чё такого сказал-то? Всё ж правда. Да и сама виновата, не фиг было меня трогать.

На самом деле Игорь не считал себя абсолютно правым.

 

Остановка была до отказа забита людьми, по-новогоднему пьяными и веселыми. Они плотно кучковались под крышей остановки, мокнуть под дождем не хотел никто, и жили праздником. Все стремились к этому празднику в новогоднюю ночь, кто-то ждал троллейбуса до центра города, желая попасть на главную городскую ёлку на площади Кирова, кто-то, так же как и Игорь с Женькой, планировал попасть на дискотеку. Всем было весело, они чувствовали праздник, наслаждались им. Кто-то даже слишком сильно чувствовал и блевал за остановкой, видимо, перебрал веселья. Они смеялись, жгли бенгальские огни, кто-то даже пел песни, поглощали шампанское прямо из горла. А Игорь им завидовал. Завидовал даже тому неудачнику, что поливал землю за остановкой съеденным за новогодним столом. Они ощущали этот праздник, им было хорошо, а Игорь не чувствовал ничего.

Игорь вдруг понял, что находиться рядом с пьяной веселящейся толпой ему совсем не хочется, неприятно. Даже беззаботно счастливое лицо друга Женьки раздражало.

Чему они радуются? Где этот праздник, где? Даже снега нет, какой, к черту, Новый год? Ни снега, ни настроения, ничего... Как у всех вокруг получается забыть обо всем, о проблемах, о делах и радоваться празднику? Просто радоваться.

Игорь не понимал их. У него так не получалось, он не мог даже всего на одну ночь послать все свои переживания куда подальше и влиться в толпу веселящегося люда. Ну не получалось у него. А ведь это возможно, у всех этих людей это ведь как-то получилось, они это умеют. Как? Где этот механизм управления своими мыслями и эмоциями? Ведь должен он где-то быть, чтобы просто раз, и переключил в нужный тебе режим. И вот ты уже пьяный, веселый, беззаботный гуляка, тебя не волнует, что дома вечные ругань и скандалы, что учеба не клеится, а училку истории ты довел до нервного срыва, и за это тебе грозит отчисление, что одноклассница Ольга не обращает на тебя никакого внимания, а тебе она до слез нравится. Вот чтобы хоть одну ночь всё это не бередило душу и не резало. Где этот хренов переключатель? В сердце, мозгу, или, может, в душе, без разницы. Просто скажите, где он и как им пользоваться! Дайте шанс побыть счастливым хоть пару часов!

 

— Игорян, ты чё загрузился? — вернул Женька закопавшегося в мыслях Игоря в настоящее, в праздник.

— Да, блин! Никакого настроения нет. — Игорь махнул рукой.

— Ты чё, всё из-за Депресуки паришься? Да забей! Ничего не будет. Лекцию прочтут, как всегда, какой ты негодяй, и всё. Не парься. О, а хочешь вмазать? У меня водяра есть. Настроение надо поднимать градусом!

— Где ты водки-то взял?

— Да батя вырубился, я и отлил у него из бутылки. Во! Как раз чекушка вышла, думал на дискаче вмазать. Будешь?

— Только давай не здесь, народу вон до фига, мало ли. Пошли до ДК пешком прогуляемся, что ли, на фиг этот тралик. По пути и выпьем.

Женька очень нехотя согласился.

 

Дом культуры Офицеров находился не так уж и далеко. Если идти коротким путем, дворами, то буквально двадцать минут ходьбы. Просто ходить этой дорогой ночью обычно мало кто решался. Короткий путь к ДК лежал через Бермуды, не самый благополучный район города. По сути, Бермуды не были отдельным микрорайоном города, просто с десяток деревянных двухэтажек, сильно смахивающих на бараки. Располагались они неким подобием треугольника, вот и прозвали Бермудами. Население бермудского треугольника было под стать названию, не пираты и не морские разбойники, конечно, но тоже много пьющее, мало работающее и откровенно криминальное. Так, по крайней мере, все говорили. Другие жить в этих домах просто отказывались, не желали. Это был не район, а маленькая, но страшная язва на теле города, на которую долгое время просто не обращали внимания. Болячка и болячка, сама пройдёт! Но не прошла. Старые, давно аварийные деревяшки с печным отоплением и удобствами на улице, появившиеся лет тридцать назад как временное жилье для строителей, словно губка впитывали в себя всё самое плохое из города. В общем, приличные люди здесь не жили и по ночам не ходили.

 

В Бермудах оказалось на удивление тихо и безлюдно. Игорь с Женькой преодолели неприятный район минут за десять и практически не встретили ни души на пути, кроме одного пьяного деда, вышедшего по нужде, и стаи бездомных собак. Видимо, праздник тоже сторонился этого места и решил не появляться. За последней двухэтажной деревяшкой находилось почтовое отделение, на его крыльце друзья и решили приговорить чекушку Вареника. Здесь были все удобства, ржавый козырек укрывает от дождя, фонарь светит аккурат на крыльцо, перила заменят стол, красота!

 

— Ну, давай! — Женька достал из внутреннего кармана куртки маленькую бутылку и протянул Игорю.

— Закусить-то нет ничего? — спросил Игорь, принимая чекушку.

— Не-а. Пара конфет вот только. Будешь?

— Давай. Хоть что-то. — Игорь откупорил бутылку, вытащил пробку, сделанную из туго свернутой в рулончик газеты, и сделал большой глоток.

— Ээээ... — протянул Вареник, — «с новым годом» забыл сказать.

Игорь сморщился и быстро сунул в рот четверть шоколадной конфеты. Внутри всё страшно обожгло, глотку, легкие, казалось, что вздохнуть не получится уже никогда. Игорь усердно жевал шоколад, но вкуса не чувствовал. Рот горел и заполнялся горькой слюной.

— Чё, фигово пошла? На, держи. — Женька взял из рук Игоря бутылку и протянул прикуренную уже сигарету без фильтра.

Игорь сделал несколько глубоких затяжек и вернул сигарету другу.

— Ну, с новым годом, Игорян! — зачем-то очень торжественно и громко сказал Женька и присосался к бутылке.

— И тебя, блин, с новым годом! — тихо ответил Игорь, оглядываясь по сторонам.

Последующие глотки водки уже не так сильно обжигали внутренности, Игорь чувствовал, что быстро пьянеет. Алкоголь укрывал хмельным туманом, но веселья не дарил. Даже не веселья, он и облегчения не приносил. Ледяная глыба злости внутри Игоря была слишком велика. Может, нужно больше выпить? Может, тогда станет легче? Но маленькая бутылочка слишком быстро опустела, а на душе как было хреново, так и осталось.

— Слышь, Игорян, — спросил вдруг Вареник, затягиваясь сигаретой, — тебе родаки чего на новый год подарили?

— Пиздюлей! Что мне еще могли подарить? Бате как сообщили, что я ДепреСуку до срыва довел, он мне таких отвесил, мама не горюй.

— Эт да, нехило ты её конечно опустил. — Женька сплюнул, — да так ей и надо суке!

— Ну да, сама виновата.

 

Игорь не считал, что так и надо было Эльвире Юрьевне, прозванной учениками Депресукой, совсем не считал. И не считал, что она виновата сама. Он прекрасно понимал, что обидел человека, сильно обидел, смертельно. Он сказал всего несколько слов. Злых, гневных, обидных слов. Но попал в самую точку, в незажившую, еще кровоточащую рану. Да, он этого не хотел, да, всё вышло случайно, слова сами сорвались с губ, его просто задело её замечание, и он ударил в ответ. Но ударил слишком сильно и получается, что исподтишка, подло. Он понимал это, прекрасно понимал, но все парни почему-то вдруг сразу восприняли его чуть ли не как героя. Молодец! Уделал училку! Игорь же не понимал, что геройского в унижении женщины. Ему было стыдно, по настоящему стыдно, возможно, даже впервые в жизни. Он даже сам мечтал об отчислении из школы, просто чтобы больше никогда не встречаться с учительницей истории, не чувствовать этот стыд. Ничего этого Варенику он не сказал.

 

— А мне, прикинь, родаки компьютер купили, — похвастался довольный Женька.

— Какой еще компьютер?

— Настоящий! Спектрум. Слыхал?

— Эт как у Генки Рыжего? Ну да, круто!

— Круто, — согласился довольный Женька, но тут же тяжело вздохнул, — только мне его не видать, блин, как своих ушей. Всё из-за исторички этой, дуры! Батя купил еще месяц назад, хотел мне подарить, а со школы как позвонили, сказал, что я его не получу. Такой вот подарок, сука.

— Да сами виноваты, спалились, как салаги. А кто родителям-то настучал? Депресука?

— Не-а, — ответил Вареник, — батя говорит, это мамаша Люськина всех сразу обзвонила, ну она же тогда дежурила на вечере в школе. Родительский комитет, чтоб его! Рассказывала всем, как мы пили в туалете, курили, а ты потом ещё и училку довёл до слёз.

— Понятно.

Вареник вдруг резко засмеялся, словно вспомнил очень смешную шутку или анекдот. Игорь удивленно смотрел на друга, ему было непонятно, что такого смешного сейчас произошло.

— Ты чё, Варёный?

— Прикинь, — хохоча, стал выдавливать из себя Женька, получалось плохо, из-за смеха было трудно понять слова, — прикинь, мы сейчас у Депресуки под окнами бухаем. Я только сейчас понял. Вот прикол еще и сейчас запалиться.

— В смысле — под окнами? Ты чего несешь-то?

— Дык, вот дом её. — Женька показал рукой на стоящую рядом двухэтажку, — она же здесь в Бермудах живет. Вот дом её, а вон и окно как раз сюда смотрит. Я ж к ней ходил осенью, когда реферат сдать забыл, вот и относил домой.

 

Игорь только сейчас обратил внимание на это окно. Деревянная двухэтажка стояла почти вплотную к зданию почты, их разделяла только узкая дорожка. Дом, казалось, спал, свет нигде не горел кроме одного окна на первом этаже. Именно того окна, на которое показал Вареник. За этим окном не спали, там горел свет, занавески были не задернуты, и Игорю было видно, что происходит в комнате. Он видел, что там не спят, женщина в этой комнате не спит. Игорь видел её. А еще Игорь понял, что праздник к ней тоже так и не пришел.

Свет в окне был неяркий, но Игорю была отчетливо видна почти вся комната. В комнате была вовсе не учительница истории, Игорь даже не сразу узнал её, если бы Вареник не сказал, что это её окно, точно бы не узнал. Это была не Депресука, а другая, совсем другая женщина. Вместо засаленных волос, наспех собранных в хвост, была красивая прическа. Женщина явно долго её делала, старалась. Вместо уже привычной мешковатой шерстяной кофты и длинной черной юбки, красивое, строгое вечернее платье цвета лазури. Привычных громадных уродских очков не было вовсе. Лицо было видно плохо, но Игорь догадался, очки убраны в эту ночь не просто так, вообще всё это не просто так, а для кого-то. Кто-то должен был увидеть её красивой, увидеть нарядной, увидеть просто другой. Женщина кого-то ждала. Но праздник к ней не пришел. Она была одна.

Женщина сидела за небольшим столом абсолютно одна. Перед ней были блюда с приготовленными салатами и закусками, но всё было практически не тронуто. По крайней мере, так виделось Игорю. Посреди стола стояли два красивых подсвечника с длинными свечами, их так и не зажгли в эту ночь, и открытая бутылка шампанского. Женщина смотрела телевизор, периодически брала со стола бокал с шампанским, делала короткий глоток и возвращала его на стол. Второй бокал стоял рядом пустой.

 

— Игорян, ты чё завис? — сказал вдруг Женька, толкая Игоря в бок, — пошли в клуб, а то время-то идёт.

— Слушай, ты иди, Варёный, а я домой, наверное, пойду. Настроения нет ни фига, да и батя протрезвеет — всыплет мне еще и за дискач. Я же без спросу свалил.

— Ну смотри, как хочешь. — Вареник подозрительно покосился на друга и пожал плечами, — давай тогда, с новым годом!

 

Женька протянул Игорю руку и, быстро попрощавшись, развернулся и пошел в сторону ДК. Игорь тоже спустился с крыльца, но уходить не стал, лишь сделал вид, что уходит, подождал, пока Вареник скроется из виду и вновь поднялся на крыльцо. Одинокий свет окна на первом этаже не собирался его отпускать.

Женщина больше не смотрела телевизор. С бокалом в руке она стояла спиной к окну и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Она танцевала. Мерно покачивая бедрами, она стала кружить по комнате, глаза были закрыты. Игорь не мог слышать музыки, под которую она двигалась, но он сразу представил её. Это была красивая музыка. Чертовски красивая и очень грустная мелодия. Просто женщина в комнате танцевала одна, очень красивая женщина, а значит, музыка просто обязана была быть красивой. И грустной. Потому что праздник к ней не пришел.

Игорь не мог оторвать от неё глаз, но и видеть больше этого не мог. Ему было стыдно. Он вдруг понял, что часть её праздника украл он. Он не виноват в том, что она одна, но именно он своими жестокими словами несколько дней назад лишил её какой-то части радости. И мало того, он и у себя это украл. Он и только он виновник того, что не получается почувствовать этот чёртов праздник. Себя лишил такой возможности и вот у этой прекрасной женщины отнял пусть маленькую, но возможность радости в эту новогоднюю ночь.

 

Спустившись с крыльца, Игорь быстрыми шагами пересек узкую дорогу и оказался у подъезда старой двухэтажки. Успокоившийся было дождь вдруг стал усиливаться. Дверь в подъезд была не заперта, хотя Игорь даже удивился, что она вообще была. Покосившаяся, с дырой в самом центре, но дверь была. В Бермудах это было настоящей редкостью.

Почему? Почему эта женщина, очень красивая женщина живет в таком месте? Как так получилось? Так не должно быть! Это неправильно! Быть может, это как раз место крадёт её красоту? Ведь Игорь тоже раньше её не замечал. Это неправильно! Несправедливо и неправильно!

 

Войдя в пахнущий мочой и дымом подъезд, Игорь без труда определил нужную дверь. За дверью была слышна музыка. Чертовски красивая и очень грустная музыка. Дрожащей рукой Игорь нажал на обгоревшую кнопку дверного звонка. За дверью раздалась короткая звонкая трель, и через секунду музыка утихла. Игорь не был уверен, что сможет вернуть праздник этой женщине, он просто хотел попытаться. Попытаться вернуть то, что украл несколько дней назад и у себя, и у неё. Ощущение праздника.

За дверью послышалась легкая суета. Игорь закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он вдруг испугался, захотелось броситься наутек, но тело не слушалось, оно делало так, как надо. Так, как должно быть.

Время, казалось, просто остановилось. Игорь, словно окаменев, стоял у старой двери и ждал. Он не знал, чего ждет и зачем вообще это делает, но почему-то был твердо уверен, что так правильно. Так правильно потому что... правильно. Ну не мог он даже сам себе объяснить почему. Просто был уверен и всё тут.

Дверь не открывали. Сердце колотилось с бешеной скоростью, работало на запредельных оборотах. Игорь каждой клеткой тела ощущал каждый удар.

Беги! Уходи! Беги! Вали отсюда! Тебя здесь не ждут! Уходи!

Охватившая его паника, словно истеричная дура, кричала, убеждала уносить ноги, пока не поздно, но при этом цепко держала за горло ледяными руками, не позволяя даже пошевелиться.

 

За дверью вдруг послышались мягкие шаги, Игорь глубоко вдохнул и открыл глаза. Замок дважды щелкнул, дверь распахнулась, и на Игоря обрушилась теплая волна света и головокружительно приятных нежных запахов. Несколько секунд потребовалось, чтобы привыкшие уже к темноте коридора глаза смогли видеть как прежде, чтобы Игорь смог разглядеть прекрасную женщину, появившуюся в дверях. Эльвира Юрьевна была по-настоящему красива.

Раскрасневшаяся от выпитого вина, со счастливой слегка кокетливой улыбкой на милом, пусть и уставшем лице, она появилась в дверном проеме всего на мгновение. Мгновение, которого Игорю хватило, чтобы увидеть всю её красоту, узнать её тайну. Мгновение, за которое он понял, что сейчас натворил. Он её РАЗОЧАРОВАЛ.

Появившаяся перед Игорем прекрасная женщина исчезла в тот же миг. Просто потому что Игорь разочаровал её своим появлением. Да, именно разочаровал. Игорь понял это и тут же пожалел, что не поддался панике и не сбежал. Женщина ждала не его! Она ждала кого-то другого, кто должен был принести ей счастье, радость, возможно даже любовь. Она ждала праздник и ему открывала дверь. Но появился Игорь, и он её разочаровал. Его появление было женщине абсолютно не нужно, и она сразу исчезла. Вместо неё перед Игорем стояла строгая учительница истории, Депресука.

 

— Руденко? — удивленно спросила Эльвира Юрьевна нежданного гостя, улыбка на её лице пропала вместе с той красивой женщиной. — Ты чего? Поздно вроде...

— Я извиниться, Эльвира Юрьевна, — еле слышно выдавил из себя Игорь, — шел вот мимо, извиниться, в общем, надо. Я так думаю. Нет, знаю. Надо... — Игорь сделал глубокий вдох, пытаясь хоть как-то привести в логический порядок мысли, но ничего вразумительного выдать так и не смог.

— Извиниться?

— Да. Знаете, Эльвира Юрьевна, у меня мамка говорит, что в Новый год нужно входить без долгов и обид. Примета такая, вроде. Вот я и пришел. Извиниться, в общем, — всё так же, еле слышно, скороговоркой выпалил Игорь. — Я честно, извиниться просто.

Эльвира Юрьевна молчала. Просто молчала и смотрела Игорю в глаза, словно пыталась разгадать, прочесть что же такое пытается донести до неё нерадивый ученик, какую мысль. Видно же, парень старался и предмет ведь знает. А выразить своими словами, сформулировать, не может.

От её взгляда Игорю было не по себе. Он чувствовал, что жутко краснеет, лицо просто горело от стыда. Но и отвести взгляд от её строгих синих глаз он не мог.

— Простите, пожалуйста. — Игорь сам себя не услышал, голос пропал полностью.

И вдруг она улыбнулась. Честно, искренне и чертовски обворожительно. Это вновь была она! Не Депресука, а прекрасная милая женщина, которую Игорь боялся уже не увидеть никогда. Это вновь была ОНА!

— Знаешь, Руденко, а я вот другую примету знаю. — сказала она, улыбаясь. — Если в Новый год первым в дом войдет мужчина, то в доме будет достаток. А ты, я смотрю, как раз самый что ни на есть настоящий мужчина. Ну раз не боишься признавать свои ошибки. Так что проходи. — Эльвира Юрьевна чуть отодвинулась в сторону, приглашая гостя в свою квартиру, — Достаток мне совсем не помешает.

 

 

— Так, Руденко, давай всё же по существу. — Следователь снял очки, положил на стол и устало потер пальцами переносицу, — кто-то кроме тебя приходил к Эльвире Юрьевне в ту ночь?

— Нет, наверное. Я не знаю.

— Так нет или не знаешь?

— Не знаю, она ждала...

— Это я уже слышал, Руденко. Кого она ждала? Кого?

— Мужа. Бывшего. Она говорила что всегда...

— Что всегда?

— Ждет его всегда. Каждый Новый год ждет. И в ту ночь ждала.

— Погиб её муж. Понимаешь? Погиб. Два с половиной года уже как погиб. Или ты хочешь сказать, что она не знала этого?

—Я не знаю. — Игорь был растерян, он устал от этих вопросов, — она не говорила, что погиб. Ждала его.

— Ну допустим. Что ты там делал?

— Я же говорю, пришел извиниться. Она пригласила чаю выпить с тортом. Сидели, разговаривали, а потом я ушел, и все.

— Да ничего не все, Руденко! — следователь взял со стола очки и вновь водрузил их на нос, — не все! Твой товарищ, Варенков, утверждает, что вы вдвоем распивали возле дома учительницы водку. Было дело?

— Ну да. Вареник сам её из дома притащил.

— Он утверждает, что водка была твоя, но не суть. Затем он ушел на дискотеку в ДК Офицеров, а ты зачем-то пошел к учительнице. Так?

— Так. Только водку Вареник принес.

— Да мне плевать, кто её принес! К учительнице этой, Депресуке вашей, ты за каким хером поперся ночью? Конфликт у вас был? Был! Ну и что прикажешь думать, если ты последний кто видел, её получается?

— Да я же говорю, — Игорь практически закричал, голос предательски дрожал, и вышло слишком нервно, — я извиниться пошел к ней. Просто извиниться, вот и все. Она пригласила войти, попили чаю, поговорили, и я ушел. Просто разговаривали.

 

Игорь только сейчас вдруг понял, какая картина складывается в голове у следователя, да и у всех вокруг, пожалуй. Очень логичная картина, надо признать, хрен подкопаешься. С училкой поругался? Да! Пьяный был? Да! Ночью пьяный к ней пошел в одиночку? Да, черт подери! Ну и на кого еще можно подумать при таком раскладе? Только на него, на Игоря. Не преступление, а мечта любого следака, ни к одному факту, улике или даже мотиву не придерешься. Все ровно и гладко, все против подозреваемого. А у него только слова в арсенале защиты и больше ничего. Слова пятнадцатилетнего пацана. Кого они вообще волнуют?

Да, Игоря ни в чем не обвиняют. Просто потому, что преступления как такового нет. Игорь вот он, пожалуйста, с мотивом, возможностью и без алиби. А преступления нет. Оно вроде как гипотетически существует, но фактов, что оно случилось, нет. Так что никакой Игорь не подозреваемый, пока. Но все вокруг открыто или полунамеками дают ему понять, что он в чем-то виноват. Они всё уже решили для себя и вынесли вердикт. Преступления нет, а виновного уже выбрали. И Игорь их даже понимал, он ведь точно так же подумал бы, не будь сейчас на своем месте. Точно так же поспешил бы заклеймить человека раньше времени! Но сейчас он был на своем месте. Один и на своем. И что делать, он не знал.

 

— Ну вспоминай, Руденко! Вспоминай! — следователя явно тоже раздражала вся эта ситуация с мифическим преступлением, — вспоминай, о чем разговаривали? Может, она говорила чего-нибудь или о ком-нибудь? Вот, о чем вы разговаривали? Ну, хоть имена там какие или место... Вспоминай.

 

Игорю не требовалось что-либо вспоминать из той ночи специально. Он и без этого прекрасно помнил всё до мельчайших подробностей, абсолютно всё. Он и не собирался это когда-нибудь забывать. Это была прекрасная ночь! Самая, пожалуй, запоминающаяся ночь в его жизни. Он помнил каждое слово из ночного разговора с Эльвирой Юрьевной, каждый её жест, улыбку. Те два часа в гостях у учительницы он помнил посекундно. Они просто сидели и разговаривали, и Игорь был счастлив. Он наслаждался общением с этой умной, доброй, нежной женщиной. Прекрасной и красивой женщиной! Он записывал в своей памяти каждое мгновение, просто потому что боялся, эта женщина может вдруг снова исчезнуть, и вместо неё появится Депресука. А он этого совсем не хотел. Было понятно, что это произойдет всё равно, прекрасная женщина здесь ненадолго, и возможно пообщаться с ней или даже просто увидеть больше никогда не получится, вот Игорь и ловил каждый момент. Старался запомнить её такой навсегда.

И, конечно же, Игорь не собирался делиться этими воспоминаниями ни с кем, не планировал. Тем более вот так, сидя в кабинете директора школы, куда его уже во второй раз на этой неделе вызвал следователь для разговора. Но так уж получилось, что после той новогодней ночи, после их разговора, Депресука исчезла навсегда. Исчезла вместе с той чудесной женщиной. Эльвира Юрьевна пропала. А Игорь был последний, кто... в общем, он для всех был виновником её исчезновения.

А если уж честно, то для многих Игорь был даже убийца. Плевать, что никакого убийства не было, женщина просто пропала. Это никого не волновало, Эльвиру Юрьевну все сразу записали в покойники. Ну а Игоря в убийцы, всё логично. Так ему и поверили, что они просто разговаривали и пили чай в ту ночь, народ не проведёшь. Извиниться он пришел, как же! Выпил, разозлился, убил, а тело... да мало ли, что он мог сделать с телом. Игорь подозревал, что даже его родители думают об этом периодически. Ну просто потому, что это даже ему казалось очень разумной цепочкой событий. Банальной, страшной и очень логичной.

Значит что-то он все же не запомнил из того ночного разговора, что-то упустил. Ну не могла Эльвира Юрьевна просто взять и исчезнуть. Нет в этом никакой логики. В том, что Игорь может быть убийцей, есть, а в её исчезновении — нет. Ну не видел Игорь никаких намеков на это ни тогда, ни сейчас. Просто потому, что им тогда удалось вернуть себе праздник. Они смогли его тогда почувствовать, смогли! Сидя за столом, болтая ни о чем и о самом сокровенном и важном, они были счастливы. Игорь был счастлив! И он чувствовал, что и эта прекрасная женщина счастлива. Может не так сильно, как он в тот момент, но счастлива. Он вернул ей праздник! Он смог!

Но она пропала. Просто напросто исчезла, будто и не было никогда. Квартира была пуста, соседи её не видели, родственников не было, друзей или подруг тоже. Её даже хватились лишь когда закончились новогодние каникулы. Не вышел человек на работу, вот и забегали, засуетились. Вещи и документы были на месте, никто, разумеется, ничего не видел и не слышал. Когда она пропала, тоже никто не знал, в милиции лишь говорили, что ориентировочно это произошло после Новогоднего праздника. Игорь оказался последним.

А может ему всё это лишь показалось? Может, и не было тех двух часов праздника и счастья дома у учительницы? Может, он так хотел побыть счастливым в ту ночь хоть несколько часов, что сам себе все это выдумал? Да нет же, не может быть!

 

 

 

— Тебе чай с лимоном? — спросила Эльвира Юрьевна, выглядывая из кухни.

— Да мне без разницы, — тихо ответил сидевший за празднично накрытым столом в комнате Игорь, — можно и с лимоном.

Лимон он не любил ни в каком виде. Просто он не хотел отказывать этой женщине, боялся хоть чем-то спугнуть её нечаянную красоту...

 

В квартире у Эльвиры Юрьевны было уютно. Очень просто, даже небогато и, не смотря ни на что, очень уютно. Пол в маленькой квартирке был устлан половиками ручной работы, Игорь знал, что делают их вручную от бабушки, та за зиму могла наткать таких с десяток от нечего делать. Игорь даже вдруг представил, что и Эльвира Юрьевна сама их делает. Всюду были вязаные салфетки: на телевизоре, на праздничном столе, даже на бутылку с шампанским был надет вязаный чехол в форме Деда Мороза. Сделанных вручную вещиц и безделушек было вообще очень много в квартире, Это-то и придавало, похоже, жилищу одинокой женщины неповторимый уют и тепло. Игорь прямо чувствовал, какая нежность исходит от всего этого. Нежность и тоска.

Игоря очень удивила и сама квартира, и обстановка в ней. Весь этот уют и нежность его удивили. Просто потому, что это не могло быть местом обитания ДепреСуки, никак не могло. Здесь было слишком хорошо. Образ угрюмой, крайне нелюдимой и, что скрывать, ненавистной практически всеми учительницы истории был Игорю хорошо знаком, и представить её здесь он не мог. Это не её квартира, совсем не её! Это маленькое тайное убежище вот этой прекрасной женщины. И только её! Здесь не было даже намека на то, с чем всегда ассоциировалась Депресука, здесь было слишком хорошо. Хорошо и немного тоскливо.

 

— А вот и чай. — Эльвира Юрьевна поставила перед гостем чашку с горячим чаем, — а чего торт-то не режешь? Давай, отрезай себе сколько хочешь, не стесняйся! Мне одной его все равно не осилить.

— Да я сладкое как-то не очень, — соврал Игорь, он не отказывался, просто для приличия немного соврал.

— Давай отрезай, угощайся. Оцени уж мои кулинарные способности, больше некому. — Она придвинула к Игорю торт и большой нож, а сама взяла бокал с уже выдохшимся шампанским и села в старенькое кресло напротив. — Режь, не смотри на него, — Эльвира Юрьевна засмеялась, — кто-то же должен его сегодня попробовать.

 

 

Торт, конечно же, оказался очень вкусным. По-другому быть просто не могло. Неказистый, с неровными краями и расплывшимся по поверхности кремом, но очень вкусный и нежный, не чета магазинным безвкусным красотам. Игорь не заметил, как за считанные минуты смел отрезанный кусок, такой вкуснотищи он давно не пробовал. Сидевшая рядом в кресле Эльвира Юрьевна наблюдала за ним с неподдельным восхищением. Ей это нравилось. Нравилось видеть, как Игорь уплетает приготовленный ей торт.

Игорю вдруг стало немного неудобно от этого. Он вдруг осознал, что все это не для него предназначено. Даже этот вкуснейший торт Эльвира Юрьевна готовила для кого-то. С любовью готовила, он поэтому и вкусный такой. С огромной, нежной и, скорее всего, настоящей любовью. Не для Игоря уж точно, а для кого-то другого. Того, кто не пришел. А Игорь сейчас нагло ворует эту любовь.

Да и вообще вся ситуация казалось Игорю жутко неудобной. Не так он себе все это представлял, когда решил зайти и извиниться. Хотя он её вообще никак не представлял себе, но всё равно, это должно было быть как-то по-другому.

 

 

— Ну не молчи, Руденко! — Эльвира Юрьевна прервала его раздумья слегка нервным но добрым смехом, — а то я тоже стесняться буду, у меня гости знаешь ли очень нечасто бывают. Вообще практически не бывает их, кому охота к злобной Депресуке ходить.

— Откуда вы.... — Игорь стыдливо отвел взгляд от учительницы, — это не мы вас так назвали.

— Да ладно. — Эльвира Юрьевна вновь рассмеялась, — это даже нормально, люди всем всегда дают прозвища. Слышали бы вы, как вас преподаватели в учительской называют. Да и я же сама знаю, какая я и кто. Не переживай. Я, считай, сама себе эту кличку и дала, заслужила.

— Нет, не заслужили...

— Вот только не ври. Заслужила! Я сама себя такой сделала, сознательно. — Эльвира Юрьевна сделала большой глоток шампанского, практически осушив бокал и продолжила, — просто однажды решила никого больше не впускать в свою жизнь, закрылась. Вот и пришлось стать Депресукой, тенью, чтобы никто даже не думал ко мне лезть.

— Зачем?

Эльвира Юрьевна отвела глаза в сторону, Игорю показалось даже, что в них блеснули слезы. Было непонятно, для чего этот разговор. Ведь этой красивой женщине он не очень-то и приятен, он мучает её. Но и не высказаться она не может, ей это очень нужно.

 

У Игоря тоже было такое один раз, когда молчать уже не было сил. Человеческий мозг рождает порой слишком много мыслей и слов. Так много, что хранить в себе их уже просто невозможно. Они начинают бить через край, выплескиваться наружу и задевать окружающих. Можно как угодно стараться сдерживать их в себе, все равно не получится. Пока думаешь, чувствуешь, пока ты переживаешь хоть за что-то, пока ты просто живешь, у тебя ничего не получится. Однажды всё это вырвется из тебя и накроет с головой того, кто сейчас с тобой рядом. Только легче обычно не становится ни на йоту. Просто потому, что даже близким твои слова и мысли часто не нужны, у них свои девать некуда, они такие же люди, и им также приходится думать, чувствовать, жить. Тут не до чужих переживаний, свои бы сдержать.

Игорю в этом плане повезло, Вареник был хорошим другом, он умел слушать и не отмахивался от чужих переживаний и мыслей. А вот у этой прекрасной женщины, похоже, никого такого в жизни не осталось, и видимо Игорь зашел вовремя, держать в себе свои чувства, мысли и переживания сил у Эльвиры Юрьевны не осталось вовсе. Она и так слишком долго справлялась одна.

 

— Зачем закрываться?

— Просто чтобы больше никто не сделал больно.

Эльвира Юрьевна поднялась с кресла, подошла к столу и наполнила свой бокал шампанским наполовину. Затем, посмотрев, что в бутылке практически ничего не осталось, плеснула в бокал оставшееся и, прихватив пустую бутылку, удалилась на кухню. Через несколько секунд она вернулась уже с новой, еще нераспечатанной бутылкой игристого вина и протянула её Игорю.

— Открой, будь добр, а то я с первой намучалась, еле под бой курантов успела. — Она снова рассмеялась, очень нежно, хоть и слегка нервно, — и себе тоже налей, — она придвинула к Игорю пустой бокал, стоявший на столе. — Сегодня праздник, можно немного. Только никому, договорились?

Принимая из её рук бутылку, Игорь успел на мгновение взглянуть ей прямо в глаза. Грустные, смертельно уставшие и тоскливые глаза. В них была жизнь, всё ещё была, но разглядеть её в синей пучине тоски и грусти не мог никто, да и не пытался. Игорь разглядел, он увидел. Она живая!

С минуту Игорь неумело возился с бутылкой вина, открывать шампанское ему еще не приходилось, не доверяли. Фольга отрывалась кусками, проволока никак не желала отпускать пробку, но долгожданный хлопок и искрящийся миллиардами сумасшедших пузырьков напиток наполнил и его бокал. Эльвира Юрьевна уже вновь была в кресле по другую сторону стола. Дождавшись пока Игорь справится с бутылкой и наполнит бокал шампанским, она подняла свой бокал и, слегка улыбаясь, сказала:

— Ну, с Новым годом Ру... прости, Игорь! С Новым годом, Игорь!

 

Следователю обо всем этом Игорь разумеется рассказывать не стал. Ни о сути их беседы, ни уж тем более о том, что выпивал в гостях у учительницы вино. Не нужно было этого знать никому, так он тогда решил и менять своё решение не собирался.

 

 

Вопросов следователь задавал много, очень много. Он просто стрелял очередями вопросов. Но очень быстро Игорь понял, что все эти вопросы направлены лишь на то, чтобы поймать его, Игоря, на какой-нибудь лжи, найти нестыковку в его рассказе. Но все выстрелы уходили в молоко. Ну не за что было зацепиться, Игорь не врал, и желаемых следователем нестыковок не обнаруживалось. Все было ровно, гладко и слишком просто, а, значит, подозрительно. Ну не верил следователь, что все может быть так ровно, опыт не позволял. Он не верил даже не по долгу службы, а просто потому, что был обычным человеком, а люди в правду верят очень редко.

 

Люди все время строят из себя борцов за правду и сами же в неё не верят. Ну просто она, эта самая правда, все время выглядит как-то угловато, что ли, неказисто и некрасиво, часто просто подозрительно. Ложь всегда прекрасна, всегда. А вот правда — нет. Ложь она потому красива, что мы её делаем такой, приукрашиваем, наряжаем, тщательно продумываем имидж, стараемся. А правда — она сама по себе, такая как есть, побитая и оборванная, часто противная сама себе, но, дура, честная. И толку от этой правды, если она такая никому не нужна? От нее вроде как должно становиться легче на душе и чище, но хрен там! Даже этого обычно не случается. Даже нашей совести эта дурацкая правда не нужна, даже ей от нее становится стыдно и неуютно. Так что люди не любят правду, она слишком подозрительно и неопрятно выглядит, отталкивающе.

 

Глядя на нищего, например, или пьяного человека, мы не видим его два высших образования и высокий интеллект, не видим исключительную порядочность или богатый внутренний мир, нет. Мы видим нищего и пьяного. Так и с правдой, она может и хорошая, честная баба, но переспать тянет с шикарно обольстительной ложью.

 

 

— Ну, чего говорят? — Вареник подлетел к Игорю с вопросами, как только тот вышел из кабинета директора, — нашли Депресуку?

— Нет. — Игорь подошел к окну и швырнул портфель на подоконник. — Они и не ищут, похоже. Ждут, пока я им скажу или признаюсь в чем-то.

— А есть в чем признаваться? — Вареник явно нервничал и переживал за друга, — чего вообще говорят-то?

— Ничего не говорят, — отмахнулся Игорь, — спрашивают только одно и то же по сто раз. Зачем приходил? Что делали? О чем разговаривали? Не убивал ли случаем? Не маньяк ли ты, Игорек? Задолбали!

— Найдут? Как думаешь? Может, уехала куда?

— Не знаю. Некуда ей ехать было. Не к кому. Пошли, покурим.

— Не, мы сейчас с Рыжим на гаражи свалить решили с уроков. Пошли с нами.

— Да я домой пойду лучше. Директор отпустил все равно, да и родаки волнуются. А ты чего вдруг с Рыжим-то скорешился? Вы ж терпеть друг друга не могли, а теперь друганами стали, смотрю.

— Дык в ДК тогда на Новый год и пересеклись, вот. Ты же не пошел, а мне чего одному тусовать, стремно было, там не местным быстро навалять могут, сам знаешь. Ладно, Игорян, полетел я. Дела.

— Смотри, Рыжий чувак мутный, подставить может, охренеешь потом. Че вы там, в гаражах, творите? Они там клей и бенз нюхают, мне парни рассказывали.

— Да нормально всё. — Вареник махнул рукой. — Никто ничего не нюхает. У Рыжего гараж от деда, вот и тусуем там, нормальная тема, заходи, если что, гараж сто четырнадцатый. Ладно, бывай!

Вареник схватил свой портфель и быстрым шагом направился к гардеробу. Глядя на удаляющегося по коридору друга, Игорь вдруг почувствовал обиду. Подленькую, завистливую обиду. Даже ревность. Они с Вареником всегда все делали вместе и хорошее, и плохое. И отвечали потом за это тоже вместе, как и положено лучшим друзьям. А теперь Вареник вдруг нашел себе нового друга, и между ним и Игорем явно проступило отчуждение. Эльвира Юрьевна так тогда и сказала, чужие-близкие. А еще обиднее было понимать, что это Игорь сам и оттолкнул от себя друга.

 

 

Бутылка шампанского в ту ночь закончилась очень быстро. Эльвира Юрьевна говорила без остановки и пила, именно вино и помогало ей говорить, помогало рассказать о том, что накопилось, открыться практически постороннему человеку, еще совсем пацану. Игорь тоже пил, но пил мало – выпитая ранее водка все еще имела действие – он больше слушал, лишь изредка спрашивая о чем-то. Он узнал многое о жизни этой женщины в ту ночь. О сложной, во многом ему еще непонятной жизни. Узнал, как она вдруг превратилась в неуспокоившийся призрак всего потерянного, в Депресуку. Для Эльвиры Юрьевны, хотя и для Игоря тоже, это был тяжелый рассказ.

 

 

Когда-то давно Эльвира Юрьевна еще не была Депресукой. Не была угрюмой тенью, с которой окружающие старались не общаться, словно боясь заразиться её тоской. Да что общаться, на нее и смотреть-то старались как можно реже, один взгляд на нее мог лишить желания жить. Пятнадцать лет назад она такой совсем не была и не стремилась стать.

Впрочем, она и Эльвирой Юрьевной тогда еще не была, не успела привыкнуть, что к ней будут обращаться по имени-отчеству. Эля была обычной девушкой, на вид совсем ещё девчонкой, несмотря на возраст, только что окончившей педагогический университет и одновременно с этим ставшей замужней женщиной. Вот так всё сразу: красный диплом и кольцо на безымянном пальчике. У Эли тогда вообще всё быстро происходило, она так жила, во всём всегда первая, старалась успеть абсолютно везде.

С распределением ей тогда повезло, осталась работать там, где и училась, в Ленинграде. Директор школы, в которой она проходила практику будучи студенткой, сразу заприметил перспективного специалиста и сделал всё, для того чтобы заполучить его себе. Так Эля сразу стала классным руководителем оравы из тридцати учеников.

Дети в молодой Эльвире Юрьевне души не чаяли, они по-честному, дети ведь по-другому не умеют, любили её. И она отдавала себя им полностью, без остатка. Днём и ночью она занималась только ими, своими детьми, своим классом. Это была самая взаимная любовь. На любовь к мужу Эли не хватало.

 Поначалу супруг не просто терпел, он всячески поддерживал Элю и помогал. Понимал, старался понимать, что работа ей очень важна, что она с самого детства мечтала стать учителем. Он помогал ей устраивать походы и чаепития, принимал то, что она пропадает в школе с раннего утра и до позднего вечера, а если и дома, то занимается исключительно тетрадями и дневниками. Он старался четыре года. Но однажды понял, что не он главная любовь в жизни Эли, совсем не он, а вот эта орава из тридцати школьников. Ради них она готова пожертвовать и собой, и своей семейной жизнью. Он считал это слишком, но прекрасно видел, что Эльвира по-другому не может. Они стали друг другу чужими. Смириться с этим он не смог.

Эльвире Юрьевне было плохо тогда, очень больно и плохо, но она решила, что сможет это пережить назло судьбе. Думала, что работа поможет ей это сделать. У неё были её дети, был её любимый класс, и ради них она готова была перешагнуть через распавшийся брак. Она была уверена, что сможет, дети её сила и всё, что у неё осталось. Им она решила отдать своё сердце, свою душу и всю себя до последней капли. Не тут-то было, судьба оказалась довольно изобретательной на варианты ударов, она знала, где у Эли болевая точка и мгновенно ударила именно туда.

Всё случилось буквально через неделю после развода Эльвиры Юрьевны с мужем. Она вела свой класс в библиотеку, когда увидела в коридоре, как один из старшеклассников довольно сильно пнул болтавшегося под ногами первоклашку. Эля не помнила себя от охватившей её вдруг ярости и злобы, она даже не всё смогла потом вспомнить из того, что произошло, но она очень сильно схватила наглого юнца за ухо и трепала его минут пять, зло повторяя лишь одну фразу: «Нельзя обижать детей! Нельзя обижать детей! Нельзя обижать детей!» Её остановил лишь другой учитель, проходивший мимо, испугался, что Эля сейчас оторвет парню не только ухо, но и голову.

Так Эльвира Юрьевна начала превращаться в Депресуку. Уже вечером директор школы вызвал Элю к себе и попросил уволиться по-хорошему, пообещал даже поспособствовать переводу в другую школу. Наглый паренек, как оказалось, был сыном очень важного человека в горсовете, и тот, в свою очередь, настоял на увольнении молодой училки, посмевшей наказать его отпрыска. Человек был важный и видимо очень нужный школе, по крайней мере, он оказался нужнее Эльвиры Юрьевны, и её решили убрать от греха подальше.

Но даже тогда Эльвира не сдалась. Да, ревела всю ночь напролет, а утром пришла на работу и, первым делом зайдя в директорский кабинет, сообщила, что ни переводиться, ни увольняться она не будет. Могут наказывать как угодно, но своих ребят она не бросит. В тот день она стала героем для всего учительского состава и, самое главное, для своей любимой оравы из тридцати учеников. Героем Эля была ровно один день.

Вспоминать то, что тогда произошло дальше, Эльвире Юрьевне было тяжело. Игорь видел это, но и понял, что не рассказать она не может, ей нужно это. Он сидел, молча слушал историю превращения девушки Эли в Депресуку, понимал, что сейчас становится обладателем тайны этой прекрасной женщины, невольным соучастником её горя и не мог поверить. Не верилось ему, что так бывает, что вот так просто можно украсть у человека красоту, веру, доброту. Душу украсть, чёрт побери, сердце! Вот так просто прекрасную женщину превратить в нелюдимую тень. Такого не может быть! Такого просто не должно быть!

Но оказалось, что так бывает. Героем Эльвира пробыла ровно один день, уже на следующий состоялся педсовет с участием учителей и учеников. Главный вопрос был один, Эльвира Юрьевна. Наказать строптивую училку решили просто, чуть не лишившийся уха ученик вместе с родителями написал заявление о серьезном избиении, а подтвердили его слова главные свидетели... её любимая орава из тридцати запуганных детей. Так Эльвире дали понять, что скандал может быть нешуточный, и победить ей не суждено. Просто потому, что воевать теперь она вынуждена будет против своих любимых, против тридцати, пусть и невольных, но предателей. Им она сдалась без боя.

 

— Так вот я и стала для многих чужой. Были близкие, стали чужими. С мужем постепенно, а с ребятами моими в одно мгновение. Так бывает. Чужие-близкие.

— Но ведь они знали, что это неправда, — сказал Игорь. — Зачем тогда?

— Да никто их не спрашивал, Игорь. — Эльвира Юрьевна тихонько смахнула маленькую слезинку со щеки. — Всё они знали, всё понимали, а сделать ничего не могли. Думаешь, я их виню? Нет, конечно. И тогда ни разу даже не подумала винить или держать обиду. Я знала, что они совсем ни при чем, это была моя война, и я совсем не хотела их в неё втягивать. Вот и сдалась.

— Разве можно не обидеться на такое? Они же предали вас, получается.

— Ну, было конечно обидно, но не на них самих, не на ребят моих, а на саму ситуацию, скорее. Глупо всё получилось, сама виновата даже, дала волю нервам. Ну, а ты бы как поступил на их месте?

— Не знаю. —-Игорь задумался, он действительно не знал, как бы он поступил в такой ситуации. Ведь класс Эльвиры Юрьевны знал, что поступает плохо, что предают любимую учительницу по наказу взрослых, но все равно предали, значит, выбора у них не было.

Да и кто даёт детям выбирать, их просто делают, если нужно, предателями. Учат, что надо поступать хорошо, а заставляют поступать плохо, для взрослых это естественно. Такой вот урок дерьмовой жизни преподали, заставив затоптать человека в грязь. Игорь понимал, что возможно он поступил бы точно так же, пришлось бы, но вот как после этого жить, он не представлял. Как можно жить, видеть и общаться с человеком, которого предал? Просто видеть его спокойно, как?

Впрочем, Эльвира Юрьевна своих бывших учеников больше и не видела, и не общалась. Она помнила улыбку каждого своего подопечного, помнила взгляд каждого и характер, но помнила и предательство. Они стали чужими друг другу. После того педсовета она перестала работать в той школе и вообще в Ленинграде, перевели аж на другой конец страны. Так она и стала учительницей истории в школе, где теперь учился Игорь. Так она превратилась в Депресуку. В чужую для всех.

 

 

Игорь вдруг понял, что история Эльвиры Юрьевны зацепила его очень сильно, уже минут десять они сидели и просто молчали. Эльвира Юрьевна, не отрываясь, смотрела на репродукцию на стене и видимо переваривала всплывшие в её памяти картины прошлого, Игорь сидел и смотрел на стоявший на столе бокал с шампанским. Он не знал, что сказать. Хотелось многое высказать этой женщине, но он не мог, ему казалось всё это неуместным, не мог он подобрать даже слова.

 

— У вас красивая музыка играла, — выдохнул он наконец еле слышно. — Я там, за дверью, слышал. Очень красивая.

Эльвира Юрьевна повернулась к нему и расплылась в безумно счастливой улыбке. На глазах у неё были слезы, но при этом она улыбалась, безумно искренне и красиво. Она резко встала и подошла к стоявшей в углу комнаты старенькой, массивной, словно небольшой шкаф, радиоле.

— Пыль на ветру, называется, группа «Канзас». Знаешь такую? — она вновь повернулась к Игорю, в руках у нее был конверт с пластинкой. Конверт был явно самодельный, сделанный из грубого картона с нарисованной синим фломастером буквой «К» посередине. — Мне от мужа еще осталось вот. Давно не слушала, да и не на чем было просто, а тут соседи месяц назад переезжали и радиолу подарили. Ну как подарили, — Эльвира Юрьевна достала из конверта черный виниловый диск и повернулась обратно к радиоле, — выкинуть хотели, а я вот забрала.

Эльвира Юрьевна установила пластинку в проигрыватель и вдруг, задумавшись на мгновение, повернулась к Игорю.

— Руденко, а сделай мне новогодний подарок, —она смотрела Игорю прямо в глаза, — потанцуй со мной... Всего один танец, не откажешь? А то уже тысячу лет с мужчиной не танцевала. Подаришь женщине танец?

Игорь не собирался отказывать, он просто не смог бы этого сделать. Он тонул в её бездонно-грустных глазах и был готов согласиться на что угодно. Эта женщина была прекрасна! Он был рад, что знает это, знает о её красоте. Прекрасная женщина. Еще вчера чужая, а сейчас очень близкая.

— Я не умею особо, — промямлил он еле слышно, но встал с дивана и подошел к Эльвире Юрьевне.

— Так и я могла уже забыть, как это делается, — засмеялась она, — последний раз, считай, с мужем и танцевала. Ничего, никто ведь не видит и не узнает, так что просто слушай музыку и танцуй.

 

Комнату стала заполнять музыка. Чертовски красивая и очень грустная музыка. Игорь подошел к учительнице, он был слегка растерян, не знал, что делать. Взять её за руку или за талию? Что? Но Эльвира Юрьевна мгновенно прильнула к нему и, обвив его шею руками, нежно положила голову на плечо. Игорь аккуратно, словно боясь всё испортить, положил руки на талию женщины. Он чувствовал, что дрожит, сердце билось словно сумасшедшее, от алкоголя и жуткого волнения голова кружилась. Игорь закрыл глаза и глубоко вдохнул. Запах женщины, приятные цветочные нотки духов с примесью паров легкого алкоголя и чего-то ещё безумно приятного и такого родного, казалось, опьянил его еще сильнее. Он чувствовал её и понял, что стесняться смысла нет, просто нет. Нет смысла стесняться, когда рядом такая родная женщина, родная и близкая. Его руки переместились на её поясницу и настойчиво прижали ближе. Эльвира Юрьевна на секунду оторвала голову от его плеча и заглянула ему в глаза. Она была счастлива. Слегка пьяна и очень счастлива.

 

— Просто слушай музыку. И танцуй.

 

Те три с половиной минуты, что длилась песня, очень грустная и такая красивая, Игорь запомнил на всю жизнь. Он впервые танцевал с женщиной. Не с юной девчонкой, ровесницей, а с настоящей женщиной. По-настоящему родной и близкой, пусть и всего на три с половиной минуты.

 

 

Эльвиру Юрьевну нашли весной, в конце марта, когда стал таять снег. Нашли на заброшенной стройке, совсем недалеко от её дома. Местные пьянчуги, периодически воровавшие со стройки кирпич для продажи, обнаружили торчавшее из под снега уже слегка поглоданное бездомными собаками тело в строгом вечернем платье цвета лазури и вызвали милицию. Игорь узнал об этом в школе от одноклассников.

Вообще говорили многое. Школа в тот мартовский день просто гудела, словно улей от слухов и разговоров. Говорили все вокруг от мала до велика, учителя и первоклашки, у каждого история была своя. Кто-то говорил, что действительно руки были объедены собаками, кто-то утверждал, что вообще все части тела были по отдельности, кто-то говорил, мол, это вообще не она, слухов было много. Но Игорь помнил это платье, он понял, что это была Эльвира Юрьевна, и не хотел в это верить. Просто вывод был у всех один, самоубийство. Пошла тётенька и сиганула с недостроенной многоэтажки аккурат на бетонные блоки. В это Игорь верить отказывался.

 

В ту ночь в гостях у учительницы он не видел ни единого намека, что она может поступить именно так. Да, она была одинока. Безумно одинока, но она уже, как показалось Игорю, привыкла к одиночеству за много лет. Мало того, она сама его и ткала, словно кружево вокруг себя. Она сама никого не впускала в свою жизнь, ни детей, ни взрослых. Просто чтобы не было больно. Ей уже сделали больно в жизни, очень больно. Она больше не хотела никакой боли и избегала всего, что могло её причинить, прячась в своем одиноком мире. Она боялась боли, она не могла убить себя. Тем более вот так, когда уверенности в смерти нет, ведь могла лишь покалечиться.

Она не впускала в свою жизнь ни детей, ни взрослых. Однажды ошиблась и с теми, и с другими, больше не хотела. Хотя ждала мужа в ту ночь, она каждую новогоднюю ночь его ждала. Потому что он обещал, когда-то давно. Знала, понимала, что напрасно, но ждала. Следователь сказал, что он погиб давно. Так может всё из-за этого? Может, она узнала о его гибели? Нет! Не могла она. Просто не могла! Она была счастлива в ту ночь, Игорь это видел.

 

После обеда Игорь вдруг перестал слышать какие-либо слухи и разговоры. Они никуда не пропали, просто по какой-то причине обходили его, Игоря, стороной. Он понял, что теперь все вокруг говорят именно о нём. О Депресуке, её страшной смерти и о нём. Он вновь стал виноват в её смерти для всех, ведь именно он видел её последним. Что же, логично мыслите, товарищи, очень логично! На перемене Вареник подтвердил догадки Игоря.

 

— Игорян, здорово! — Вареник влетел в кабинет химии перед последним уроком, — пошли покурим на улицу.

— Да уже звонок скоро, — курить Игорю не хотелось, но он понял, что очень хочет узнать суть обходивших его стороной слухов, — хотя фиг с ней с этой химией, пошли.

Игорь взял со стола учебник с тетрадью кинул в портфель и встал из-за парты. По пути к двери староста класса Ольга попыталась его остановить, но Игорь просто отодвинул её в сторону и вышел из кабинета вслед за Вареником.

— Ты чего такой запыхавшийся, помятый весь? — спросил Игорь друга, как только они оказались на улице.

Женька действительно выглядел неважно. Заметно похудел в последнее время, перестал оправдывать кличку и походить на вареник, цвет лица какой-то серый, да и вообще какой-то весь нервный, задёрганный. Но Игорь тут же поймал себя на мысли, что Вареника-то он уже давно не видел. Это раньше они всё время были вместе, а после той новогодней ночи всё круто изменилось. Встречались они всё реже и реже, словно стремились стать чужими друг другу. Именно стремились, потому что Игорю даже казалось, что Вареник его избегает намеренно.

— Да дома не ночевал, всю ночь куролесили вчера с Рыжим. Сначала на танцах, потом на хату к знакомым попали. — Вареник достал из кармана мятую пачку «Примы», вытряхнул из неё две сигареты и протянул одну Игорю, — чего там, говорят, Депресуку нашли?

—Ага, нашли. — Игорь чиркнул спичкой и прикурил сигарету, — на стройке, самоубийство, говорят.

— Сама, значит? — Вареник курил нервно, явно чувствовалось, что с хорошего похмелья был, — Тебя-то не дергают? А то говорят, мол, ты её довёл, вот она и самоубилась.

 

Так вот оно в чём дело! Не убил, так довёл до самоубийства, логично. Игорь понял, что доказывать что-то бесполезно. Все прекрасно помнили, что именно он довёл учительницу накануне нового года до нервного срыва, а значит и в самоубийстве виноват он. Никто не поверит, что Игорь в ту ночь не просто извинился, а еще и отлично провел два часа в обществе прекрасной женщины. Не учительницы, а именно близкой и родной женщины, друга. Никто и не поверит, что эта женщина существовала, все знали лишь Депресуку. Так что и Игорю никто не поверит. Да он и не собирался об этом никому рассказывать.

 

— Да а чего меня дергать? Я им ничего нового не расскажу, нечего. — Игорь почувствовал, как от первой же затяжки в голове поплыл туман, он не курил уже больше недели, и организм стал забывать, что такое никотин. — А ты чё в таком виде на уроки приперся? Вы с Рыжим, смотрю, часто куролесите-то ночи напролет, родаки не бычат?

— Да задолбали уже! — Женька зло сплюнул себе под ноги. — Маманя орёт, что в спецучилище сдаст, батя грозит ремнем. Дебил! Надо будет, сам ему навешаю! Да по фигу мне на них, мы с Рыжим работаем щас, есть одна тема, бабки есть, обойдусь. Достанут своим нытьём, так и вообще из дома уйду. Ты-то не желаешь подзаработать?

 

Игорь слушал Вареника и не узнавал его. Это был уже совсем не тот добродушный парень, вечно улыбающийся, лучший друг Женька. Перед ним стоял озлобленный жизнью человек. Чужой незнакомый человек. Игорь не понимал, он просто не мог представить, что такого должно произойти в жизни для столь категоричного превращения. Слишком быстрого превращения. Да, они после того случая стали реже видеться, ходило слишком много слухов вокруг, мол, Игорь убийца, так что неудивительно, что все сократили общение с ним до минимума. Но Игорь не думал, что Вареник из-за этого отдалится.

Хотя, что он сам сделал, чтобы это предотвратить? Ничего. Наоборот, попытался всерьез заняться учёбой и загрузить себя по полной программе, чтобы не замечать, как все вокруг давят на него подозрениями, чтобы меньше вспоминать и думать о той прекрасной женщине, что появилась в его жизни всего на два часа, а в итоге не заметил, как потерял друга.

От предложения подзаработать Игорь отказался. Впрочем, Вареник особо и не настаивал. Молча докурив, два чужих друг другу человека распрощались и ушли каждый в свою сторону. Как показалось Игорю, навсегда.

 

 

Дома Игоря ждал еще один не самый приятный сюрприз. Родители уже тоже были в курсе всех последних новостей, знали о том, что нашли тело Эльвиры Юрьевны и, конечно же, знали, что весь город уже вновь говорит про человека, что довёл её до самоубийства, про их сына. Игоря было решено срочно отправить к родителям отца в соседний город. Подальше от слухов, разговоров и пересудов.

Игорь категорически отказался. Впервые он пошёл против мнения родителей, против их решения, но знал, что поступает правильно. Он не собирался бежать. Бежать, значит бояться. А бояться Игорю нечего. Ему было абсолютно плевать на всех, вместе с их дурацкими сплетнями и домыслами. Он не собирается никого втягивать в эту войну, но и сдаваться не будет! Именно так, именно такими словами он и сказал это родителям. Твёрдо, безоговорочно, не принимая возражений. Так твёрдо, что родители и не подумали отвечать, не посмели. Хотя ответа от них Игорь и не ждал, он просто сказал своё категоричное «нет» и ушёл в свою комнату. Он устал, и ему ужасно хотелось спать. Точка!

Уснул Игорь практически сразу, как только голова коснулась подушки. Но сон начался еще быстрее, чуть ли не одновременно с тем, как Игорь плюхнулся на кровать. Стоило ему прилечь, а в голове уже поплыли яркие картинки сна. Словно какой-то торопливый киномеханик запустил фильм, не дожидаясь, пока зрителя займут свои места и в зале погасят свет.

 

Сон был яркий, но очень странный. Игорь был на школьной дискотеке, стоял посреди зала один. Всё было как обычно, учитель ОБЖ запускал нужные песни в нужном порядке, окрашенные в разные цвета лампочки периодически мигали, не попадая в такт музыке, всё было вроде как всегда, но что-то было не так. Игорь чувствовал, что-то не так как раньше. Он вдруг понял, все танцуют. На школьной дискотеке практически никогда никто не танцевал, а сейчас абсолютно все вокруг него танцуют. Он один стоит посреди зала, а все танцуют, двигают телом, смеются, улыбаются. Но при этом на него, на Игоря, никто не смотрит, словно его и нет вовсе. Его просто не замечают или делают вид, стараются не смотреть в его сторону. Да Игорю и самому не хотелось, чтобы на него смотрели, ему хотелось уйти, исчезнуть, не стоять как дурак посреди танцующей толпы. Но он не мог пошевелиться. Он просто стоял и смотрел, как все вокруг него пляшут в ярком зажигательном танце. Итс май лайф! Кричал из динамиков Доктор Албан. Итс май лайф!

И вдруг песня оборвалась. Не закончилась, а именно оборвалась, словно кто-то заткнул рот невидимому Доктору в динамиках. На секунду в зале повисла тишина, а затем вокруг стала разливаться музыка. Чертовски красивая и очень грустная мелодия. Игорь знал её. Под эту музыку он танцевал свой первый настоящий танец с настоящей женщиной. Одновременно с музыкой стал нарастать недовольный гул толпы, Игорь понял, что кроме него эта музыка не нравится больше никому. Но он слышал лишь музыку, она становилась все громче, и толпа уже не могла заглушить её.

— Танцуй. — услышал Игорь вдруг знакомый нежный голос, — просто слушай музыку и танцуй.

Игорь явственно ощутил приятные цветочные нотки духов с примесью паров легкого алкоголя и чего-то ещё безумно приятного и такого родного. Эльвира Юрьевна была рядом. Он не видел её, но точно знал, она рядом. Здесь, вокруг него, в этой музыке. В этой самой песне.

— Танцуй, Игорь. Просто слушай музыку и танцуй. Игорь. Игорь...

 

Игорь проснулся, оттого что мама нежно теребила его за плечо. Она вроде и старалась его разбудить, но делала это так, как будто разбудить боится. Просто сидела рядом на кровати и аккуратно, то ли трясла, то ли наоборот убаюкивала. Но Игорь проснулся.

— Игорюш, там мама Женьки Вареника звонила, плачет, ищет его. — Мама старалась говорить тихо, будто всё еще боялась разбудить сына, — он два дня уже дома не появляется. Не знаешь, где он? А то она там вся в истерике. А вы же друзья, может, знаешь чего?

Игорь поднялся и сел рядом с матерью.

— Нет, не знаю. Я давно о нём ничего не знаю.

— Вот и я ей говорю, — всё так же почти шепотом продолжила мама. — Дома, говорю, Игорь всегда, а Женька так уже сто лет у нас не был. Совсем дорогу забыл. Вы поругались, что ли? Чего случилось, сына? Может, знаешь, с кем он дружит или у кого бывает? А то она просила узнать у тебя, переживает вся, плачет.

— Нет, не знаю, мам. Ты прости меня, если что. Прости, мам.

— Ты чего это, сына? — мама испугалась, — ты чего?

— Да ничего. Всё в порядке. Просто прости. Я тебя очень люблю, но иногда забываю об этом. Вы же у меня самые родные и близкие, ближе нет никого. Прости.

— Да ты чего это? — на глазах у мамы выступили слёзы, — чего случилось-то?

— Всё хорошо. Успокойся. — Игорь постарался как можно нежнее улыбнуться и приобнял мать, — всё хорошо! Пойду я Вареника поищу. К парням зайду, может, знают чего.

— Поздно ведь уже. Куда ты?

— Я недалеко, пробегусь по тем, кто рядом живет, поузнаю чего. Может, найду дурака варёного.

—Только ты недолго, смотри. Поздно уже. Мама Женьки, если будет звонить, я ей скажу, чтобы позже перезвонила. Хорошо?

— Хорошо, мам. Хорошо.

 

 

Где искать Вареника, Игорь не представлял. Он не знал, с кем он может быть и где. Единственное, что Игорь помнил, это то, что Женька упоминал гараж Генки Рыжего, мол, они там часто зависают. Гаражный кооператив находился буквально за домом, поэтому Игорь решил пройтись и посмотреть.

Вообще Игорь больше хотел просто прогуляться, проветриться. Он не знал, что сказать Варенику. Даже если найдет его сейчас и что дальше? Что сказать? Иди Варёный домой, там мама твоя волнуется, переживает. Нельзя так с родителями поступать, совсем нельзя. Так, что ли? Бред. Не станет его Вареник слушать. Сейчас точно не станет, у него уже другая жизнь, чужая. Они с Игорем друг другу чужие.

Отчуждение между близкими всегда прорастает незаметно, как сорняк. Вроде маленький и безобидный, а потом хлоп! и захватывает всё поле. Так и отчуждение. Сначала это просто легкие обиды и молчание, затем тайны и недомолвки, вскоре тебе уже и не хочется разговаривать с человеком как раньше, делиться с ним чем-то сокровенным. А однажды вдруг понимаешь, что уже и не помнишь, как ты вообще с ним раньше общался, о чем вы разговаривали, что у вас общего, и есть ли оно, это общее. Вы уже чужие, между вами выращенное вами же поле сорняков из упрямого молчания и нежелания говорить. Поле, которое перейти тяжело, для многих просто невозможно. А некоторые и не стараются переходить, просто ищут себе нового близкого. Так вот устроено всё, близких превращаем в чужих, чужие вдруг становятся близкими. Бесконечный цикл.

Игорь понял вдруг, что Эльвира Юрьевна именно поэтому в школе была Депресукой. Ведь он сразу догадался тогда, что у себя, в своей квартире, она обычная живая женщина, настоящая. Лишь в школе и с окружающими она была злобной Депресукой. Она отказалась участвовать в этом круговороте чужих и близких. Терять кого-то для неё было слишком тяжело, просто невыносимо. Но она уже знала, что стоит кого-то впустить в свою жизнь и однажды его придётся потерять, а это больно. Поэтому она никого в свой мир не впускала, не позволяла стать близким. Когда в жизни нет близких, то в ней и чужие не смогут появиться, вот что она сделала. Правильно ли? Игорь не был уверен. Для Эльвиры Юрьевны это, может, был и вариант, у неё близких, к сожалению, не осталось, и терять было некого, а у Игоря шанс еще был. У него близкие есть, пока еще есть, а значит и шанс избежать отчуждения между ними еще возможен, и этот шанс в руках Игоря.

 

 

Гараж номер сто четырнадцать оказался в самом конце кооператива. Игорь никогда прежде не бывал в этом городке из одинаковых металлических грязно-зеленых коробок, не приходилось. Но пятнадцать минут плутаний между рядами гаражей привели его, наконец, к нужной двери. Замка на двери не было, из щели бил неяркий свет, а, значит, внутри кто-то точно был. Игорь гулко ударил кулаком в дверь, та оказалась незаперта и от удара распахнулась. Вареник оказался здесь.

Женька лежал на старом потрепанном диване в углу гаража, он спал беспробудным пьяным сном. О том, что Вареник пьян, Игорь сразу догадался по перегару, заполнявшему весь гараж, казалось даже, что пары алкоголя перебивают запах бензина. Хотя гараж видимо уже давно использовался не по своему прямому назначению, бензина здесь не было вовсе, по крайней мере, Игорь не увидел никаких канистр. Возле дивана валялись пустые бутылки от дешевого вина и несколько смятых жестяных банок водки «Черная смерть». Было ясно, что пьет Вареник давно и явно не один, хотя никого в гараже больше не было. В самом углу, прямо на полу, стоял включенный в сеть видавший виды двухкассетный магнитофон. Пленка закончилась, но автостоп не срабатывал, заставляя кнопку включения истерично дергаться и щелкать.

Игорь подошел к дивану, нагнулся над кассетником, чтобы выключить, и замер. Он не ожидал этого здесь увидеть, совсем не ожидал. В углу из-за оборванной спинки дивана торчал картонный конверт. Самодельный картонный конверт для пластинки с нарисованной синим фломастером буквой «К» посередине. Игорь узнал бы его из миллиона. А еще он знал, что здесь этого быть просто не может.

 

 

Три с половиной минуты, что длилась песня в ту ночь, были самыми короткими и самыми казалось длинными в жизни Игоря. Он танцевал с красивой, ставшей вдруг безумно близкой женщиной и не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел, чтобы эта чертовски грустная и очень красивая песня длилась бесконечно. Чтобы этот танец не прекращался никогда. Ему было плевать, как это выглядит со стороны, он не думал ни о чём, просто слушал музыку и танцевал. Так хорошо ему еще не было никогда. Он просто обнимал эту женщину, они мерно двигались в танце, он чувствовал её рядом, и от этого ему было хорошо как никогда. Он был счастлив. Ровно три с половиной минуты.

—Спасибо! — прошептала Эльвира Юрьевна ему на ухо как только песня закончилась, — тебе пора.

А затем поцеловала его в щеку. Просто обычный дружеский поцелуй, но в нем было столько нежности и теплоты, что по прошествии многих лет и многих женщин с ним так и не сравнился ни один самый страстный и жаркий поцелуй. Он был настоящий и единственный, пожалуй, в жизни Игоря.

Вместе с песней закончилась и та ночь. Игорь засобирался домой, не хотелось портить впечатление и засиживаться специально. Ему, конечно, хотелось продлить общение с Эльвирой Юрьевной бесконечно, но он боялся всё испортить.

— Подожди, я тебе подарок забыла сделать, — спохватилась вдруг Эльвира Юрьевна, провожая гостя к дверям, и вернулась в комнату.

Через секунду она вновь появилась рядом с Игорем и протянула ему картонный конверт с понравившейся музыкой. Самодельный картонный конверт с синей буквой «К» посередине.

— Вот, держи! Это мой тебе новогодний подарок. Должна же я тебе что-то подарить за прекрасный танец, — она счастливо рассмеялась.

— Но это же память... — начал, было, Игорь.

— От памяти тоже иногда нужно избавляться. Тебе эта музыка нравится, а мне от неё только больно. Нет смысла ждать, я же знаю. Десять лет назад он пообещал приехать на Новый год, а я все жду. — Эльвира Юрьевна грустно улыбнулась. — Была дурёхой и осталась. Так что держи!

— Спасибо!

 

Попрощавшись, Игорь вышел на улицу и не узнал ничего вокруг. Впервые с начала зимы шел снег. Крупными хлопьями он валил упрямой стеной, было понятно, что уж этот надолго, и зима решила всерьез вступить в свои права. Первый снег зимы пошел именно в ту новогоднюю ночь.

Игорь задрал вверх голову, вдохнул холодный воздух и вдруг понял, что смертельно хочет спать. Он устал, счастливая приятная усталость охватила всё тело. Вдохнув еще раз, Игорь накинул капюшон на голову и поспешил домой. Быстрым шагом он преодолел маленькую дорожку и скрылся за поворотом, обогнув почту, идти обратно через «Бермуды» не хотелось вовсе.

Уже возле своего подъезда Игорь вспомнил о пластинке. Картонный конверт с синей буквой «К», подарок Эльвиры Юрьевны, так и остался лежать на тумбочке у неё в коридоре. Игорь положил его туда пока зашнуровывал ботинки и благополучно забыл. Он не расстроился тогда, вовсе нет. Для него это был повод для новой встречи с прекрасной женщиной. Встречи, которой так и не случится.

 

 

А сейчас этот конверт торчал из-за грязного дивана гаража. Выглядывал всего наполовину, даже буква «К» была видна не полностью. Но Игорь знал, что это именно он, и здесь его быть никак не должно. Он протянул руку и стал медленно вытягивать конверт из-за спинки дивана.

Нет! Не он! Нет же! Он до последнего пытался обмануть себя, не хотел верить в то, что видит, отказывался. Но вот конверт появился на свет полностью, самодельный конверт с синей буквой «К» посередине. Обмануть себя не вышло. А дальше Игорь не успел что-либо понять или подумать. Свет просто выключили, так ему показалось. Он просто оказался в полной темноте.

С трудом открыв глаза, Игорь не сразу понял, где находится. Он лежал на полу холодного гаража, жутко болела голова, во рту был привкус крови. Понять, какого хрена тут произошло, было тяжело, каждая мысль давалась с трудом и причиняла чуть ли не физическую боль. Кое-как приподняв раскалывающуюся от явного удара сзади голову, Игорь попытался оглядеться. Гараж, диван, на диване дерутся двое, Вареник и Генка Рыжий, сцепились в клубок. Игорь резко вскочил и скорчился от боли, голову, похоже, пробили, суки! Но нужно было спешить. Рыжий был явно сильнее Вареника и уже подмял того, пытаясь дотянуться до горла. Он схватил Генку за шиворот и рывком на себя скинул его на пол. Хотел добавить ногой по наглой рыжей морде, но, оказавшись на полу, Генка мгновенно кубарем откатился на пару метров и вскочил на ноги.

—Это он Депресуку убил! — заорал вдруг Рыжий, показывая пальцем на кашляющего на диване Вареника, — он! Я из-за вас, дебилов, в тюрягу не сяду! Идите на хуй!

— Не из-за нас, а из-за Эльвиры Юрьевны. — Игорь сделал, было, угрожающий шаг в сторону Рыжего, но тут же остановился. Рыжий все-таки был быстрый малый, молниеносно наклонился и схватил валявшийся на полу рядом здоровый гаечный ключ.

—Не подходи, бля! Разбирайтесь сами!

Тут же развернувшись, Генка кошкой выпрыгнул в раскрытую дверь и исчез.

— Дебил! — выругался Игорь и повернулся к Варенику.

Женька, шатаясь, стоял у дивана и смотрел на Игоря. В руке он крепко сжимал нож.

— Уходи! — прорычал Вареник.

— Варёный, ты чё? Положи нож, дурак.

— Уходи! — еще громче прорычал Женька.

— Заканчивай, придурок! Брось нож!

— Уходи, сказал! —-у Вареника началась истерика, слезы хлынули у него из глаз, голос сорвался на крик, но он упрямо продолжал стоять с ножом в руках. — Уходи, Игорян, прошу.

Видя, что Игорь не собирается его слушать, Женька замахнулся ножом и пошел на друга, вынуждая того пятиться к двери.

— Заканчивай, Варёный! — Игорь вновь попытался достучаться до охваченного пьяной паникой друга, — давай поговорим. Я уйду, хорошо, но давай поговорим. Что произошло, бля, расскажи дурак!

Вареник вдруг остановился, но нож не опустил. Он смотрел Игорю прямо в глаза мутным от алкоголя и слез взглядом. Игорь видел в его взгляде боль, жуткую, съедающую его изнутри боль. Боль, от которой Вареник никак не может избавиться.

— Я не хотел, — выдохнул вдруг Женька, — случайно всё вышло, совсем не хотел. Мы с дискача шли ночью, через Бермуды решили путь срезать, пьяные в хлам были с Рыжим. А тут вдруг она выбегает из своего подъезда в одном платье с пластинкой в руках. Я пьяный был, не помню ни хрена, помню, лишь камень взял и кинул в неё. Просто кинул, пугнуть хотел, приколоться. Злой на неё был тогда, что батя мне из-за неё компьютер не подарит. Я не хотел, понимаешь?! — Слезы хлынули из глаз Вареника с новой силой, — а попал прямо в голову, она и упала. Я думал, убил, всё. Лежит мёртвая, не дышит, крови нет, но сердце не бьётся. Ну реально, я думал, трупак.

— На стройку вы перетащили?

— Да! — закричал Вареник, захлебываясь слезами, — это Рыжий предложил, типа самоубийство инсценировать, типа никто разбираться не будет, никому она не нужна. Снег как раз пошел в ту ночь, заметет, думали, и всё. Целый час её наверх затаскивали, сбросить решили для достоверности. А она потом вдруг глаза открыла! На самом верху, когда уже к краю подтащили, сбросить хотели, она глаза открыла, понимаешь? Открыла и смотрит на меня. Я испугался и толкнул, живую её, на хрен, толкнул вниз. Только взгляд её этот забыть не могу, сука! Каждый день, каждую ночь, отовсюду смотрит на меня! Сдохнуть хочу, а страшно! Понимаешь? Страшно!

Вареник вытер слёзы кулаком и вновь пошел на Игоря.

— Уходи, Игорян! По-хорошему прошу, уходи!

Игорь не успел ничего сделать, Вареник обманул его. Он вдруг резко замахнулся ножом в сторону Игоря справа, а левой рукой просто вытолкнул друга в открытую дверь. Выкатившись на улицу, Игорь мгновенно вскочил на ноги, но было поздно, Вареник заперся изнутри на металлический засов.

Ломиться в гараж было бессмысленно. Игорь пробовал, молотил кулаками, кричал, звал Женьку, но в ответ не услышал ни звука. Было ясно, что нужно звать на помощь, но кого? Бежать к родителям Варёного? В милицию? Куда?

— Варёный! — закричал Игорь, он вдруг понял, что плачет, слёзы текут сами собой, он даже не чувствует. — Варёный, дождись меня! Пожалуйста, дождись!

 

Игорь развернулся и побежал к выезду из гаражного городка. Побежал вперед, туда, где была помощь.

 

Через поле сорняков.

 

К чужим.

 

К близким.

 

Вперед...

 

Комментарии: 0