Артём Даллакян

Даллакян Артём Артурович. 

Дипломант молодежного литературного конкурса «Первая роса – 2020» в номинации «Поэзия»; 

Первое место в конкурсе "Первая роса - 2021"

Семь тысяч шагов

С чего начинается утро? С едва ли готовых открыться глаз, попытки отбросить одеяло в сторону, либо посильнее вжаться в подушку, желая досмотреть так неудачно оборвавшийся сон. На самом деле, утро начинается с вечера, и от того момента, когда и как ты лёг, будет зависеть и следующее утро, и день, и, пожалуй, даже целая неделя.

Вчера я много думал и вспоминал, пересматривал фотографии и даже лёг раньше обычного, чтобы уже сегодня утром у меня не нашлось оправданий в необходимости отлеживаться в постели – ты отдохнул, ты выспался, ты обещал. И вот я уже с первого раза попадаю ногами в носки и брюки, руки ловко застёгивают ремень, и меня несёт куда-то в сторону ванной, кухни, прихожей, хотя толком даже не успел понять кто я, где я и зачем куда-то идти. Потому что, поняв, кто ты и где ты, желание идти куда-то сразу пропадает. Ты дома.

Эта замечательная мысль посетила меня ровно в тот момент, когда я затянул шнурки на неразношенных скрипучих берцах, из-за чего я замер, взвешивая теперь все за и против. Идти или не идти? Посмотрев на обилие зацепов, ладно зашнурованную обувь и лежащую на скамейке справа от меня сумку, стало несколько стыдно. Сколько вещей ты потянул за собой, и сколько всего придётся вернуть на свои места, если вдруг решишься отказаться. Вернуться назад возможно, но не всегда, и сделать это гораздо и гораздо сложнее, чем пойти вперёд.

Стояла ранняя осень. Деревья ещё не сбросили листву, но травы активно увядали, теряя цвет, форму, мешались с грязью. Улица веяла прохладой и свежестью, она звала пройтись по ней, посмотреть есть ли вокруг, есть ли что-нибудь по ту сторону дороги. Конечно, есть.

Я сразу поместил друга на поводок. Дом простился с нами, скрипнув на прощание тяжёлой калиткой, мы пошли вниз. Приходилось едва ли не бежать, друг очень спешил и не верил ни тому, что наконец-то он на моей привязи, ни тому, что прогулка будет долгой. Он тянул меня до самого фронтира – места, где кончаются последние дома города и начинаются луга. Тепломагистраль отделяет их друг от друга.

Открывался приятный вид. Справа – торчащий невысокими серыми зубами город, привычный и знакомый, слева – дымящиеся трубы ТЭЦ, а прямо перед тобой – сады и заливные луга. Самое время отпустить друга. Ему всегда нравится звук щелчка замка на поводке. Он привязывает, он дарит свободу. Каждый щелчок – сигнал. Сигнал о тесной связи с другим существом и сигнал о свободе. Мой друг скучал только тогда, когда в его жизни долго не было этого звука. И вот он его услышал и побежал вперёд, останавливаясь каждые тридцать метров, чтобы обернуться и проверить, иду ли я вслед за ним. Мне никогда не хотелось проверять, как он отреагировал бы на мою пропажу, на смену моего курса. Он должно быть знает, куда мы пойдём сегодня.

Смотав поводок и убрав его в карман, я последовал за псом, проходя по знакомым тропам. Тропа с годами не менялась, менялось лишь её оформление. Тропа всегда была протоптана, и в летний зной, и в снегопад, и в осенне-весеннюю слякоть. Эта тропа помнит радостные утренние пробежки, вечерние прогулки, помнит одинокие и тягостные блуждания по ней вперёд и назад под проливным дождём. Я помню, что это было здесь. Сегодня эта история дополнится очередным эпизодом, который запомнится, либо смешается с подобными ей и исчезнет.

Тропа проходила по склону, пронизывая тенистые заросшие сады, в редких просветах которых виднелись разбитые кирпичные стены, резные деревянные наличники и горящие на пепелище кусты рябин.

Спустившись по склону, через сады, мы вышли на луг. Друг так и бежал впереди, я шёл следом. От уверенного, почти чеканного, широкого и твёрдого шага почему-то не осталось ни следа. Я плёлся. Мысли путались в голове. Только не оборачивайся, иначе не сделаешь ни шага. Не оборачивайся, иначе махнёшь на всё рукой и пойдёшь обратно.

Проводник стоял и ждал моего шага в одну из сторон. И если своё терпение испытывать можно, то терпение других испытывать не стоит, и самое скорое решение будет самым правильным.

Мы вышли к развилке. К заветному пруду можно было выйти, либо пройдя через луг, либо пройдя вдоль зарослей у реки. Путь через луга был дольше, хотя и несколько живописнее, и раз уж такое дело, то лучше позволить своим глазам немного отдохнуть от бесконечных ветвей и листьев, оказавшись под открытым небом, нежели быть окруженным сплошной стеной. Дорога тянулась вперёд загнутой клюкой, огибая небольшой холм с одиноко стоящим небольшим деревом. Обычно здесь мой проводник мог позволить себе убежать далеко вперёд, оставляя меня наедине с собой. Лёгкий, но уже такой холодный ветер щипал щёки, усиливаясь, трепал волосы, взгляду было не за что зацепиться, он отдыхал, повиснув где-то у горизонта. Не нужно было следить за буквами на экране, за глазами учеников и сигналами светофора.

Травы колыхались широким пряным морем, в котором тонула тревога, шаг снова становился твёрдым, уверенным, скорым, в какой-то момент я испугался, что ускорюсь настолько, что пробегу этот луг, не заметив, не почувствовав что-то важное, что обещало подарить это место, или, наоборот, от чего избавляло. Наконец, дорога вывела меня к пруду, но моей целью был не этот пруд, а то, что находилось рядом с ним.

…Пять лет назад вместе со Славой и Максимом мы набрели на удивительное место, спрятанное в камышах. Обыкновенно там был водоём, но тем жарким летом он пересох, обнажив дно, покрытое ракушками и мелкими камнями. Мы бродили вместе по этому дну, в лабиринте высоченных камышей, под ногами хрустели раковины, меж кочек бежали ручьи. Где-то сверху светило солнце, пробиваясь через плотную завесу растительности, и было совершенно не страшно вдруг потеряться где-то здесь. Мы переставали звать друг друга и замирали, слушая, как шуршат высокие стебли, как журчат струйки воды и где-то неподалёку щебечут птицы. Вдруг с шумом в паре метров от нас взмыла тройка диких уток, пролетев прямо над нами. Сердце замирало и испуганное трепетом чувств было готово полететь прямо за ними. Пройдя сквозь камыши, мы вышли на противоположную сторону. Она была усеяна множеством старых летних домиков, от половины из которых остались только стены и крыша. И вот мы втроём забрались на один из таких домиков и начинали осматривать местность, открывшуюся нам с иной стороны. Все казалось чудным и незнакомым, слабо узнаваемым. Стоило лишь пройти метров пятьдесят в неизвестную сторону…

Выйдя к камышам в этот раз, я надеялся обнаружить  какой-нибудь спуск, но сделав пару шагов в предполагаемом направлении, едва не провалился ногой в воду. Болото, в центре которого сверкает озеро. Всё оказалось затоплено. Подходов не было, выходов тоже. Всё оказалось под водой, недоступно, хотя и достаточно близко, ровно как тот же летний день несколько лет назад. Мы уже не гуляем вместе, не слоняемся в поиске удивительных мест. Всё, что остаётся – вода и недоступное взору дно, с теми же потайными ручьями и трескающимися под ногами ракушками.

Семь тысяч шагов позади. И столько же придётся пройти обратно. Я поднимаю камень и бросаю его в центр водоёма, ожидая увидеть вырывающихся из-под воды уток, с шумом поднимающихся вверх, в небо, ожидая услышать среди плескающейся воды отголоски ушедшего детства. Мне достаётся только тихий всплеск воды и разбивающееся рябью отражение всего окружающего. К ноге прижимается пёс, подставляя мокрый нос под опущенную ладонь. Пора возвращаться.

Я не нашёл того, чего искал, но нашёл ответ, что искать ушедшее не нужно, и максимум, который тебе достанется – рябь на воде, искажающая твоё лицо, и камень, стремительно опускающийся на дно. Время возвращаться.

Пока мы шли обратно, пёс больше не убегал далёко вперёд, а держался рядом, постоянно следя за моими шагами. Ничто из пейзажа не привлекало внимание, только на прежде чистом и безоблачном небе откуда не возьмись появилось большое и кудрявое облако, висящее прямо над нами.

 

С любовью ко всему, что когда-то было.

Террариум

За окном шёл ливень. Майская гроза позволила себе в очередной раз разрушить присмиревшее за долгую зиму небо. Капли били по стеклу, и в каждой капле отражался перевёрнутый мир. Та же гроза, те же молнии, те же серые панельные дома города, те же ещё голые тополя. Как полезно иногда бывает посмотреть на этот мир через каплю воды, это всё равно что посмотреть на своё отражение в чьих-то глазах и не сразу понять, кто же там.

В двадцать седьмой квартире (при втором прочтении подумала о том, что номер квартиры можно не уточнять, ведь он не играет роли никакой в сюжете) был потушен свет, Григорий сидел, запершись в своей комнате, и понуро смотрел на горстку пепла внутри стеклянного ящика, покачиваясь маятником. Маятник заводил механизм новой мысли в черепной коробке юноши. Порыв ветра отворил форточку и задрал занавески. Прежде чем Григорий вышел из стазиса, сквозняк успел разбросать листы бумаги и сбросил рубаху, висевшую на стуле. Закрыв форточку, он ненадолго задержался около окна и посмотрел во двор. Никого не было. Ни души. Никто не бегает ни за кем, никто ни с кем не играет и, следовательно, никто никому не проигрывает, никто никого не обижает. Эта мысль немного позабавила Григория, но он сразу же вспомнил про стеклянный ящик у себя на столе. Свежий ветер развеял запах гари.

Вздохнув, Григорий вышел из комнаты и вскоре вернулся. Включив настольную лампу, он принялся чистить дно и стенки импровизированного террариума. Огонь уничтожил всех. Большее, что оставалось – хитиновые лапки и частички панцирей. Хорошее удобрение для почвы, но только не для этого мира. Строить мир на чьих-то костях – всё равно что пытаться рисовать новый сюжет поверх другой, уже завершенной картины. Григорий был сторонник чистого листа. Завтра, всё будет завтра.

Террариум стоял под светом ультрафиолетовой лампы, наполненный грунтом, веточками, мхом и листьями, готовый принять новых постояльцев. Сейчас он был холодно пуст и стерильно приветлив.

Заботливые руки опустили на дно спичечный коробок с десятком муравьев, и вот они уже разбежались из него и принялись осваивать территорию. Поилка хранила в себе воду, а со стороны яркого света вниз сыпались дохлые мушки. Муравьи с честью выполняли свой долг – строить, питаться и держаться вместе. На следующий день на дне было много ходов и шныряющих по ним муравьёв. Своей очереди ждали паук и пара жучков, и, если вторым повезло меньше, то паук был удостоен возможности иметь собственную недосягаемую для муравьев веточку. Жуки оказались побеждены и съедены, паук остался сыт и доволен. Григорий смотрел на паука, а паук на всё то, что происходило на дне. Кто-то убивает кого-то, кто-то кого-то ест, кто-то живёт дальше, пытаясь следовать смыслам в этом лишенным смысла мире. Естественно, лишенным смысла для его обитателей. Далее был богомол, ещё десяток муравьев, другой. Споры плесени, тля, и, наконец, мышонок. В какой-то момент в террариуме оставался только мышонок и паук. Григорию пришлось думать о том, что будет дальше. До конца недели оставалось ещё несколько дней.

Когда новые насекомые вернули себе место на вершине пищевой цепи, было уже поздно придумывать что-то новое. Прежний террариум был лучше прошлых, главное преимущество – размер, объем. И если начинать приходилось с банок, то рассчитывал Григорий в будущем на целые многоквартирные дома, кишащие двуногими.

Григорий не думал, что он и так в доме, кишащем двуногими.

Прогресс, в целом, был на лицо – в игру вступили млекопитающие. Теперь ему приходилось пропускать наиболее скучных беспозвоночных существ и сразу переходить к членистоногим.

Он мог учиться, гулять, общаться и развлекаться, он делал это, но, возвращаясь домой, он возвращался к своим идеям. Попробовав однажды наблюдать за природой, трудно остановиться, ещё труднее остановиться, проведя впервые успешный эксперимент после долгих попыток. Нельзя поставить себя на место другого человека, это невозможно, потому что вакансия занята, но мы с вами свяжемся, когда место освободится. Но что если поставить себя на место того, кого не видно и не слышно, на месте которого лишь красуется надпись на всех языках «занято»?

Попробуй поставить себя на его место! Представь себя на её месте! Звучит как упрёк, как угроза, как утверждение того, что на месте все и всё, кроме тебя. Смотри, хлопай глазами и высовывай от напряжения язык, старательно пытаясь вылезти из своей шкуры и оказаться в чужой. Понимание! Понимание, вот оно, вот лазейка, вот правда, способ и решение. Каждый мало того что остаётся при своём, так ещё и обогащается. Но зачем нам это богатство, нам и так хорошо. Хорошо и Григорию, особенно, когда он остаётся наедине с коллективной стеклянной могилой и своими узниками (тонко подмечено).

Воскресенье. На жителей посыпались клочки бумаги, пахнущей спиртом. Лампа гаснет. Всё замирает, паук в последний раз натягивает сети, и вот уже свет исходит из всех уголков мирка. Тёплый, манящий, дарующий жизнь и смерть. Всё, что могло ползти, поползло по стенкам, веточкам, зарылось в землю, чем всего лишь отсрочило свою погибель. В стеклянных глазах Григория отражался огонь. Внутри самих глаз не было ничего. Запах распространялся по комнате, потом по квартире. Ночь перевернула страницу. Кем-то вновь распорядились, кого-то принесли в жертву прогрессии. Террариум вновь пуст и полон пепла. Даже неуязвимый и недосягаемый паук оказался там же, где были муравьи, даже те, которые пали ещё в первые дни.

Утром Григорий проснулся не от звонка будильника и даже не от солнечного света, пробившего себе путь в хмурых шторах. Он проснулся, потому что пора была вставать, потому что его разбудило то, что заставляет нас вскакивать посреди ночи и, смотря в потолок, задаваться вопросом – кто я?

Календарь сменил число, но в террариуме все были живы. «Пока что живы», – подумал Григорий. Весь день он ходил сам не свой, вспоминая, как сжигал всё и вся. Улицы были полны народом, по дорожкам старых парков бродили люди, и даже во дворе Григория играли дети. Звенели голоса. Разносился топот. Забежав в магазин для охоты и рыбалки, затем в зоомагазин и пройдясь по улицам, он был готов к новому заселению. Вечером снова был огонь. И стоило ему лишь поджечь спичку, как за окном раздался грохот. Зацикленный на своём мирке, он не заметил надвигавшейся грозы. Туч, ползущих с обеда на восток, решившихся в момент заката опуститься вниз. Огонь быстро пожирал ёмкость террариума, ветер вновь распахнул форточку, и что-то круглое медленно влетело в неё, тихонечко жужжа. Заметив шар, Григорий оцепенел.

Первое, что он увидел после тьмы – яркий свет. Первое, что он сделал после того как увидел свет – побежал на него вместе с десятком собратьев. Простор, свобода, лёгкость, наконец-то, спустя столько... Дней? Часов? Минут?

 

Прозрачные стенки упирались в небо, и под самым небом сидел мудрый паук. Небо посылало еду, врагов и друзей. Григорий жил, сражался и умирал. Раз за разом, попытка за попыткой. И, наконец, дожив до восьмого дня недели, он увидел падающие с неба банкноты, и вместе с ними падали звёзды. Свет гас, зажигался огонь, и вот уже, стоя у самой границы, он видел за стеклом самого себя, безэмоционально наблюдающего гибель очередной Помпеи, устраивая очередной апокалипсис.

Comments: 1
  • #1

    гость (Thursday, 02 June 2022 14:36)

    Талантливый парень.
    Стихи Артема тоже прочел.