Лев Николаевич Нецветаев

НЕЦВЕТАЕВ ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ – художник, поэт, мемуарист, архитектор, педагог, искусствовед – родился 6 июня 1940 г. Будучи школьником, занимался в изостудии Ульяновского Дворца пионеров у Ю.В.Павлова. В 1963 году окончил Московский архитектурный институт. 

Со студенческих лет и по настоящее время регулярно занимается газетно-журнальной и книжной графикой. Работая в разных жанрах, в числе которых портрет и пейзаж, особую слабость питает к сюжетам русской истории XVIII – XIX века, выделяя при этом "пушкинскую эпоху". С 1985 года – участник зональных, республиканских и Всесоюзных художественных выставок (в частности, в 1987 году пять работ были представлены на Всесоюзной выставке "Пушкин в памяти поколений" в Москве, а композиция "Миг вожделенный настал…" выставлялась в том же году на восьмой Всесоюзной выставке акварели в Ленинграде). В октябре 1991 года двадцать две работы экспонировались в Государственном музее А.С. Пушкина. В 1999 году был участником Всесоюзной художественной выставки "Болдинская осень" и награждён Золотой пушкинской медалью творческих Союзов России. В том же году вышла книжка стихов Нецветаева "Симбирская гора" о Пушкине и его современниках с авторскими иллюстрациями. В последние годы преподаёт живопись будущим архитекторам в Ульяновском Государственном техническом Университете.

Лев Николаевич Нецветаев –  Почётный архитектор России, Член Союза художников России, лауреат Золотой Пушкинской медали творческих союзов России. 

Так загадка или обман?

Навели хрестоматийный глянец…

Так загадка или обман?

Эта статья два года назад была послана в «Литературную газету» с желанием расширить палитру отношений к герою большой публикации в «ЛГ» (№ 29, 2010), тем паче, что автор, Сергей Луконин, предстаёт неким Эдипом перед ликом Сфинкса-Сафронова, загадку которого он (к 2010 году) безуспешно решал семь лет. Вот и хотелось поделиться отношением давно определившимся, в значительной степени сочувственным (не зря ж параллель с гоголевским Чартковым) и уж точно лишённым зависти, в коей поклонники Никаса подозревают всю художническую братию. К сожалению, тогда редакция не пустила на свои страницы мнение профессиональное и менее восторженное.

А поделиться им уже два года как очень хочется. 

Лев Нецветаев.

03 июня 2014 г.

 

Великолепно высмеял Гоголь в «Ревизоре» безмерную доверчивость россиян. Но урок по прежнему не впрок. Товарищи дорогие, ну нет уже сил читать обсуждения кружев на платье голого короля – тем паче, что и не король он вовсе, а самозванец плюс старательный портной своего на простаков рассчитанного платья. Я говорю о Никасе Сафронове, и поводом к этому разговору стала статья Сергея Луконина «Ожидание» («ЛГ» №29).

Подзаголовок обещал «портрет художника на фоне живописи». Но что скажет о живописи человек от неё далёкий? Поэтому фон остался традиционный: интерьер с фотографиями, от которых «захватывает дух» (беспроигрышное оружие Никаса) плюс просторные рассуждения о времени и посильная защита наивного, доверчивого, застенчивого (все слова из статьи) творца от беспощадных завистников. Но сводить отношение коллег к зависти – более чем неточно. Не всё измеряется деньгами. Виктор Попков рано стал знаменит, а не было вокруг него шипения ровесников. Все понимали: достоин. И с интересом ждали каждую новую его работу.

Право оценивать музыку журналисты легко отдают музыкантам; о литературе же пишут охотно: ведь и их оружие – перо. Но почему люди, не отличающие перерисовку от авторской работы и раскрашивания от подлинной живописи, так свободно расставляют оценки художникам? Давайте начнём с пары аксиом: перерисовать с фото неизмеримо легче, чем нарисовать с натуры; сделать коллаж из готовых атрибутов (одежда – с картины, лицо – с фотографии) – детская игра по сравнению с обычным портретом с натуры; живопись (поиск бесчисленных оттенков цвета в их взаимосвязи) не имеет ничего общего с раскрашиванием, и подлинных живописцев, сравнимых с Суриковым и Пластовым, не так-то много. Ну и в-третьих, печать с компьютера прямо на холст может любого компиляторщика вознести в глазах простаков на уровень чуть ли не гения.

В своей статье Луконин замыкает горизонт современного русского искусства трёмя сияющими вершинами (Зураб Церетели, Илья Глазунов, Александр Шилов) и готовит нас к возможному расширению трио до квартета: вот-вот в их орбиту войдёт ещё одно всенародно известное светило со звучным именем (не Николаем же оставаться, как какой-нибудь Ге или Рерих). Выбор вершин по-журналистски традиционен – по их популярности в СМИ; а как быть с великанами, чурающимися шума – такими, как Гелий Коржев или Виктор Иванов? Что рядом с любым из их полотен гламурная дребедень героя луконинской статьи? А кто, кроме художников, знает их фамилии? Но и названные трое – при всех возможных претензиях к каждому из них – безусловные мастера, и вряд ли они обрадуются обещанному соседству. Они, слава богу, не подкошены той манией величия, которая позволяет Сафронову примерять себе местечко на Олимпе рядом с великими. «Чтобы войти в историю, достаточно одной работы: «Давида» Микельанджело или «Джоконды» Леонардо, – говорил он на пресс-конференции в Ульяновске, – надеюсь, что у меня найдётся две картины, с которыми мы войдём в историю мира». Вот так, не больше и не меньше, с имперским «Мы». Добавим, что Микельанджело славен не одним «Давидом», как и Леонардо не одной «Джокондой»…

Но вернёмся к статье Луконина. Он, оказывается, уже семь лет решает вопрос о загадочности Никаса Сафронова. Меж тем, как ни загадки, ни загадочности никакой тут нет, и все художники-профессионалы это прекрасно знают, но брезгливо молчат, дабы их не причислили к завидующим злопыхателям, а их мнение к «злобной, яростной атаке» (все три слова на «з» – из статьи Луконина). Но ведь «кто-то должен»? Я божьей милостью вроде бы лишён этого пакостного состояния – зависти – и скорее сострадательно наблюдаю затаскивание на постамент этого более чем среднего художника. Нет, сам он, конечно, не упирается – это и его вожделенная цель, и сколько уже трудов было положено: от унизительного отлавливания знаменитостей, дабы всучить им свой холстик (и потом звонить во все колокола: мои работы у того-то и того-то!) до эпатажных фотографий нагишом и их публикаций. А сколько приходилось насочинять, включая счастливое избавление от поедания людоедами (где он и не был). Что угодно – лишь бы мелькало его имя и собственный незабвенный облик!

Настоящий художник – это нечто другое. Это «оголтелый труд», как говорил мой друг, прекрасный живописец Анатолий Дягилев. Великого Брюллова друзья порой выносили из мастерской на руках (россиянин понимающе осклабится; нет, по другой причине: от изнеможения в работе над «Последним днём Помпеи»). Да ни один серьёзный мастер не тратил драгоценное время на сафроновскую мельтешню. Своё отношение к этому явлению я высказал двенадцать лет назад в интервью газете «Град Симбирск» (тогда местным руководством активно внедрялись пиво «Никас» и водка «Сафронов» с его портретом на этикетках и золотой короной над головой). Говоря о художественных выставках советского периода, я сказал, что «при всех минусах идеологического отбора – там всегда блистало несколько настоящих «звёзд», – и представляю, как бледно выглядели бы рядом с ними немудрёные по сути своей коллажи нашего «великого» земляка Никаса. Именно отсутствие крупного таланта (и таких же замыслов) толкает на печатную шумиху и бесконечные фотографии «рядом с…» – а большим художникам эта суета никогда не требовалась, ибо за них говорили их полотна. Попытайтесь представить того же Пластова, раздающего в газеты свои фотографии, озабоченного пивом «Пластов» или врисовывающего в копию с аргуновской крестьянки лицо современного актёра… Может, это и неплохо для «капустника», но для искусства явно мелковато. И вообще, настоящее творчество зреет подальше от рыночного шума». А что такое Никас без рыночной шумихи, без самохвальства, без назойливых упоминаний о знакомствах с великими мира сего («с Пушкиным на дружеской ноге» – помните?), без мелькания на голубом экране? Его физиономию узнают уже, наверное, и детишки ясельного возраста, но кто помнит его творения? И, собственно, что они собой представляют?

Весной 1999 года в ульяновском издательстве «Дом печати» мне довелось увидеть распечатку ранних, ещё самостоятельных (подчеркиваю это слово, ибо всё сделанное после – по сути, коллажи) работ с натуры. Это были поразительно слабые работы. Я буквально умолял работницу сделать распечатку и мне, но им это было категорически запрещено директором издательства, бывшим с художником в приятельских отношениях. Да, работа с натуры – безошибочный оселок, показывающий, чего стоит художник. Несколько лет назад, когда Сафронов посетил Ульяновский государственный университет, и прошёл слух о его мастер-классе будущим дизайнерам, я удивился: неужели прилюдно рисовал? Нет, конечно, рассказывал о дружбе со знаменитостями. Никуда без этих подпорок. Кстати, где «его крепкий рисунок» (С.Луконин) в уродливой кисти руки нашего премьера (тогда президента) на фоне Кремля? Между прочим, умение рисовать руки – один из серьёзнейших «тестов» для художника. Этот «ЕГЭ» Сафронов явно провалил. Лицо Путина, как и пейзаж за окном – безошибочное творение компьютера, а вот руку и колом стоящий галстук пришлось изображать вручную.

Все вошедшие в историю искусства (куда так жаждет попасть Сафронов) портреты сделаны с натуры. Нарисовать-то живую голову – очень непростая задача, а написать красками – тут нужен ещё и талант живописца – привести в гармонию бесчисленное количество оттенков. Вот почему великий Серов заранее оговаривал у модели сорок сеансов. А имея цветное фото и простейший проектор – раззудись рука, размахнись плечо! А уж компьютер (по словам бывшего сафроновского помощника Александра Гайсина; газета «Симбирский курьер» от 14.12.02) позволяет уместить процесс «творчества» в три часа. И «абсолютная похожесть», умиляющая наивного Луконина – дело техники (но не художественной, а цифровой). Вы, кстати, не задумывались: что это за исключительно ночное, без свидетелей творчество? Настоящая живопись требует именно дневного света, да и немалого времени, а сколько сделаешь ночью после бомондских хлопот? Да и не боялись мастера рисовать прилюдно. 

На прошедшей в апреле 2009 г. в Ульяновске выставке Сафронова я внимательно вгляделся в портреты, затмеваемые великолепными рамами; фактура холста на лице и фоне резко различается: очень гладкая, почти прозрачная на лице (дабы не съехать с компьютерного изображения) и весьма вольная, даже порой пастозная там, где можно повольничать – т.е. на фоне. У мастеров же (Никас называет Веласкеса и Тёрнера, которых он якобы копировал) всё как раз наоборот: долгая работа над головой с соответственным слоем краски – и тонко, легко написанный фон.

Но ещё больше, чем портреты, беспомощность художника выдали его собственные композиции – то самое чистое творчество, где художник раскрывает тайники творческой души, всю свою глубинную суть. Ей богу, я от души повеселился редчайшему контрасту велеречивых названий с примитивностью исполнения. Робость композиций видна уже в их маленьком формате; согласитесь: «Бабушкин садик» и «Последний день Помпеи» требуют разных размеров. Но вот сафроновский «Ноев ковчег. В поисках истины». Вроде бы библейский замах с философской подоплёкой взывают к холсту не меньшему, чем «Над вечным покоем» Левитана. Но мы видим картиночку почти альбомного формата, где на фоне очень слабого по живописи пейзажа (чего стоит хотя бы ядовитая зелень кустов второго плана) изображён нос вроде бы металлического катера среднего размера. В пределах этого носа плещется некая «буря в стакане воды». Всё совершенно бессвязно, и этот «приклеенный» к пейзажу серый нос явно ему чужероден. Любой более-менее грамотный живописец постыдился бы выставлять столь слабую работу.

Но ещё сильнее меня развеселило творение с не менее мудрёным названием: «Свобода полёта, выстраданная неволей». Высоко парит мысль художника; куда там земляку Пластову с его примитивными «Жатвой», «Летом», «Весной»! И что мы видим на небольшом холстике размером с газетную страницу? Опять-таки пейзажик самоучки (за исключением неба – оно неплохое) с неграмотным отражением деревьев. На берегу в тени (но почти одними белилами изображённая) клетка, а над ней висит непонятный предмет, более всего похожий на смятый пакет – оказывается, это неумело изображённое платье. И – самое нелепое – изображено оно на стыке воды и неба; ведь если полёт – то запускай в небо, покажи движение извивом складок! Нет – подскочило нечто кургузое, но до полёта ещё далеко. Столь же композиционно неграмотно касание этим платьем группы трёх тёмных деревьев, которые своим «приклеиванием» сводят к нулю декларацию о полёте. Из той же оперы и «Два духовных начала на фоне воздушных шаров» (дивная взаимосвязь!), как и остальные композиции этой выставки. Изображай что попало, но ошарашь названием – то-то простаки устыдятся своего невежества в высоком искусстве!

Луконин сокрушается по поводу «беспощадного напора на жертву» в телепередаче «Гордон Кихот», в ходе которой я просто места не находил от её беззубости. В словесной вязи «противников» крайне нехватало конкретики. И даже двое профессионалов-художников не обнажили это грозное оружие. А уж какой простор для развенчания давало даже единственное принесённое в студию небольшое полотно с кентаврессой! Начиная от неудачной композиции, где хвост лошади практически упирался в раму картины – коню явно было тесно в отведённых пределах. О какой-либо цветовой гармонии нечего и говорить: яркий красно-коричневый силуэт коня с чрезмерно блестящей кожей (этот полосатый блеск убивал форму тела коня) буквально резал глаз; белизна женского торса вопиюще не стыковалась с цветом коня, и куда логичнее было бы дать коню белый или светло-серый окрас – но для этого надо обладать культурой цвета, живописным зрением.

Ах, чуть не забыл: это же «мистико-куртуазный реализм, ни на что и ни на кого не похожий»! Как же плохо надо знать живопись, чтобы не видеть: это всё кальки и с этого, и с этого, и с этого… Вот разве что нового как раз ничего нет.

Статья Луконина названа «Ожидание». Но что ожидает автор – неизвестно. Дорога наезжена, клиентура (при всей громкозвучности имён весьма уязвимая по части вкуса) довольна, и особых зигзагов не предвидится. А если бы художник решился на крутой поворот!..

В «Портрете» Гоголь описал драму утраты Дара на лёгкой дорожке коммерческого успеха – Чартков не предвидел, что это – трясина. Ах, если бы он, обретя роковую тысячу червонцев, последовал первому движению души! Вспомним: «Теперь я обеспечен по крайней мере на три года, могу запереться в комнате, работать. …И если поработаю три года для себя, не торопясь, не на продажу, я зашибу их всех, и могу быть славным художником». Какой замечательный рецепт! Вспоминается и парадоксальный (но весьма убедительный) совет Врубеля одному художнику, удручённому неудачей с живописью. «Отложите краски, – сказал мастер, – и порисуйте два года по десять часов в день. Цвет вернётся».

И у Сафронова есть возможность вернуться к чистой мальчишеской мечте – стать Настоящим художником. Но для этого надо каторжно работать, а не позировать перед камерами, не мотаться по тусовкам. И, Бог даст, мы увидим Сафронова – мастера, а не имитатора. И любой художник подаст ему руку дружбы. Если бы он решился!..

 

Лев Нецветаев

Лауреат Золотой пушкинской

медали творческих Союзов

России, преподаватель живописи.

г.Ульяновск

 

«Навели хрестоматийный глянец…»

        Надеюсь, что моя многолетняя работа над изобразительной пушкинианой позволяет не заподозрить меня в недоброжелательности к памяти великого поэта. Но и лакировка мне не по душе. Язвительная фраза Маяковского в заголовке, между тем, до сих пор вполне применима к нашей официальной пушкинистике – особенно в трактовке последних трёх месяцев жизни Пушкина. Заминается горькое открытие Пушкина – о влюблённости Натали в Дантеса. И почти умалчивается об открытых лишь в середине XX-го века письмах Дантеса к Геккерну (бывшему в отпуске), из которых следует, что и для него это было глубоким чувством. Достаточно одной цитаты из письма от 14 февраля 1836 года, чтобы забыть о ярлыках легкомысленного волокиты, висящих на нём 180 лет:

«…она описала мне своё положение с таким самопожертвованием, просила пощадить её с такой наивностью, что я воистину был сражён и не нашёл слов в ответ. Если бы ты знал, как она утешала меня, видя, что я задыхаюсь и в ужасном состоянии, а как сказала: «Я люблю Вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем моё сердце, ибо всё остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет Вам наградой», – будь мы одни, я пал бы к её ногам и целовал их, и, уверяю тебя, с этого дня моя любовь к ней стала ещё сильнее. Только теперь она сделалась иной: теперь я её боготворю и почитаю, как боготворят тех, к кому привязано всё существование». 

        Вульгарная социология 20-х – 30-х годов возвела в степень более чем неточное лермонтовское «Его убийца хладнокровно…» и т.д. Багрицкий даже царя (взявшего с Пушкина слово не предпринимать опасных шагов) показал «болельщиком» этой дуэли: «Он здесь, жандарм…» и т.д.

        Вот и Александр Климов в своей реплике «Невиновный Дантес» («ЛГ» №7) ссылается на эту традицию: «Наш народ 180 лет жил в убеждении, что Дантес хотел убить Пушкина…». Но, между прочим, народ в тысячи раз дольше жил в убеждении, что Земля плоская. В вину Дантесу Климов ставит то, что он «явился на дуэль». Вот Климов не стал бы рисковать жизнью и карьерой и не явился бы ни за какие коврижки, а преспокойно стал бы позором полка и посмешищем «света». А если бы и явился, то выстрелил бы вверх, а Пушкин (у которого было нечто вроде конвульсий от одного взгляда на Дантеса), очевидно, кинулся бы ему на грудь со сладкими слезами раскаяния.

      Неудобный вопрос Климову: кто и зачем своим оскорбительным письмом затевал дуэль, добавив о ней: «Как можно кровавей»? Кто поставил условием абсолютно смертельное расстояние в десять шагов? Кто нарушил слово, данное царю, обеспокоенному ситуацией с Пушкиным? «Все хотели остановить Пушкина, – записал В. Соллогуб, – один Пушкин этого не хотел». Пора нам перестать жеманиться и посмотреть правде в глаза: убить хотел именно Пушкин. И вынудил Дантеса (только что «разрулившего», как всем казалось, драматичную ситуацию женитьбой на Екатерине Гончаровой) явиться под его пистолет.

 

        По Климову же выходит, что Пушкин сам жаждал быть убитым, притом именно ненавидимым им Дантесом. Его, мол, возненавидит весь мир, а поэт пребудет святым мучеником. Но с этим никак не вяжется ответный и очень добросовестный выстрел Пушкина; ведь не прикрой Дантес грудь правой рукой и не попадись пуговица как раз под пулю, пробившую руку, финал мог быть серьёзным не только для зачинщика дуэли.

        Далее. Климов не допускает и мысли, что Дантес стрелял в бедро Пушкина. «Прицелился, – пишет он, – …попал в Пушкина». Какая удача для прекрасного стрелка! И, при яром желании (по Климову) убить поэта, стреляет не в лоб и не в сердце. Пуля попадает справа в самый низ живота и, скользнув по тазовой кости, раздробляет крестец. «Мне кажется, у меня раздроблено бедро», – говорит по-французски очнувшийся от контузии Пушкин. У наших авторов доводилось читать о том, что «Пушкин стоял неподвижной мишенью», и о «предательском выстреле Дантеса, не дошедшего до своего барьера». Участники самой дуэли единодушны в том, что Пушкин очень быстро дошёл до своего и стал целиться, тогда как Дантес выстрелил за шаг до барьера. Правила не регламентируют время выстрела, и Дантес выстрелил на ходу. Какое уж тут «прицелился»? А не было ли у молодого мужчины (ему ещё не исполнилось двадцать пять) столь коварного желания, как остаться в живых? И для этого ему надо опередить Пушкина.

        В «Евгении Онегине» сам Пушкин точно определяет два типичных варианта поведения дуэлянтов: «…и метить в ляжку иль в висок». Пушкин-то уж точно метил не в ляжку. А куда намеревался попасть Дантес? Очевидно, что не в грудь и не в голову. А вот именно от «ляжки» – десяток сантиметров: стрелял-то на ходу, да и заметная разница в росте усложняла дело. Не будем сбрасывать со счетов и особенности тогдашних пистолетов (подброс кверху), о которых говорил на Первом канале РТ разгневавший Климова знаток оружия Александр Кулинский.

        Смертельности своего торопливого выстрела он наверняка не предполагал. Как не надеялся и на аналогично «миролюбивый» выстрел Пушкина. Так что бесконечно был бы прав Климов, не явившись на эту дуэль. Но уверен, что неправ, обличая эксперта, виновного лишь в большем знании предмета.

            Бесконечно жаль Пушкина, попавшего в капкан невыносимых противоречий (помимо душевной муки вспомним и о частных долгах в 92000, и о долге казне в 43000 – это при годовом жаловании в 5000). Ему уже было равно жить и умереть – так что презрел бы он любое наше неуклюжее и неграмотное заступничество.

 

Лев Нецветаев, лауреат золотой Пушкинской медали (в номинации «Изобразительное искусство»)

Comments: 1
  • #1

    Сущевский Александр Иванович (Tuesday, 07 June 2016 16:45)

    Наконец-то нашёлся человек, который дал объективную характеристику творчеству Никоса. Спасибо, Лев Николаевич, за правду и прнципиальность.