Александр Ралот

Петренко Александр Викторович (06.10.1954г), псевдоним – Александр Ралот, краснодарский прозаик, публицист и краевед. По специальности и по профессии - мельник, всю жизнь имею дело с зерном. Помогая своим «потомкам» изучать историю, мне вдруг захотелось, чтобы молодёжь изучала её не от «сих до сих», как задала учительница, а сделать этот предмет интересным и увлекательным, дабы дети и подростки задумались над прошлым нашей страны, погрузились в старину и полюбили её. Мои исторические загадки, рассказы и повести регулярно публикуются в альманахах «Великоросс» и «Снежный ком». Автор пятнадцати электронных книг и десяти бумажных. Все они озвучены профессиональными артистами различных театров СНГ. Аудиоверсии можно послушать на сайтах «Прочту.ру», «Кинозал ТВ», «Аудиокниги онлайн», «Клуб любителей аудиокниг» и многих других. Член Союза писателей МОО, член Южно-Российского творческого объединения «Серебро Слов». Победитель краевого конкурса «Венок Победы» (второе место). Награжден медалями им. И. Бунина и им. М.Ю. Лермонтова.

Старый альбом

Не знаю, как у тебя, дорогой мой читатель, а в нашем семейном гнёздышке всё ещё существует старый альбом с фотографиями. В красивом красном бархатном переплёте. Тяжеленный, просто жуть.

— Супруже! Я когда ещё просила тебя распечатать и вложить в альбом фотографии, которые мы сделали во время прошлогодней поездки в Финляндию? С какого раза ты, наконец, исполнишь мою малую просьбу?! — Это моя вторая половина оторвалась от предновогодней стряпни и взяла в руки «бархатный раритет».

— Я тут с утра до вечера кручусь на кухне как векша — грызун из семейства этих, как их, запамятовала — беличьих. А он сидит, бумагу марает, рассказы пописывает. Давай, живо включай свой принтер и выдай мне сейчас же всё, что просила. Иначе… Сам знаешь, что иначе. Будешь, как холостяк, банальной яичницей давиться. Гастрит зарабатывать.

— Но, дорогая, — нехотя огрызнулся я. — У всех же планшеты, ноуты и смартфоны. На них же можно всё посмотреть и всем друзьям и подругам мигом переслать. Чего же дорогую фотобумагу зазря изводить.

— А на память оставить! Детям, внукам. Потомкам нашим. Ты о них подумал? — Жена с любовью и нежностью перелистывает альбом, каждый лист которого переложен пожелтевшей папиросной бумагой. — Вот смотри, у меня для Финляндии целых два листа специально отведено.

— Но наши дети уже давно позабыли про толстенные альбомы с фотографиями. Если вообще знали об их существовании. У них для этих целей Инстаграмм и прочие социальные сети имеются.

— И что у тебя за манера такая — постоянно мне перечить! К нам, между прочим, совсем скоро приедет тётя Маша. Она всех этих гаджетов, ужас как боится. У неё даже сотового телефона нет. Вот специально для неё ты сейчас фото и напечатаешь, понятно?

— Если у тёти телефона нет, откуда же ты знаешь, что она приезжает? — из последних сил сопротивляюсь я.

— Телеграмму почтальон принёс. На, почитай. Если ты запамятовал, то информирую, у нас в стране существует такой анахронизм, как почтовые отделения. Вот наша тётя пошла туда и отбила телеграмму. Понятно?

 

***

Старенький принтер, кряхтя, ожил, нехотя помигал светодиодами, поскрипел шестерёнками и наконец выдал серию фотографий, столь необходимых для семейного альбома.

— Так! А это что за вывеска у меня за спиной? Какое памятное место? Что в нём особого? Сделай милость, растолкуй, пожалуйста. В противном случае лично всё будешь тёте Маше разъяснять.

Нехотя поднимаюсь из-за стола, нежно обнимаю свою ненаглядную, всматриваясь в фотографию.

«Ателье по стрижке собак господ Бориса и Ирины Бьёркелунд. Общество защиты животных Финляндии», — читаю я вслух.

— Ничего не понимаю. И что это за достопримечательность такая? Собачье ателье. Почему ты меня запечатлел на фоне именно этого дома?

— Понимаешь, дорогая, в самом доме ничего особого нет. Дом как дом. Особенность кроется в фамилии владельца. Борис Бьёркелунд, можно сказать, человек-легенда, только о нём почему-то мало кто знает.

Жена с глухим стуком закрывает альбом.

— Вот вечно ты так. Я у тебя должна всю информацию клещами вытягивать. Под пытками. Пошли на кухню. Ещё немного и тесто из квашни вывалится. Я, так и быть, тебя от тяжёлой кулинарной работы на сей раз освобожу. Но ты за это, в знак благодарности, всё про финскую вывеску расскажешь. Согласись, это много лучше, чем в ящик телевизионный пялиться, что у нас на холодильнике примостился.

Я молча киваю головой в знак согласия. Беру со стола папку с надписью «Бьёркелунд» и покорно следую за своей супругой.

 

***

Жил в начале двадцатого века в славном городе Санкт-Петербурге совершенно русский человек, правда, из семьи финляндских шведов. За два года до революции окончил Морской Корпус, получил первое офицерское звание.

— Это ты о Борисе Бьёркелунде? — уточнила жена, раскатывая тесто.

— Да, это о нём. Будь добра, не перебивай меня, пожалуйста, — попросил я. — Потом, если захочешь, отвечу на все твои вопросы.

Итак, продолжаю. Молодой морской офицер успел повоевать в Первой мировой войне. Некоторое время служил на линкоре «Петропавловск». В одном из боёв получил ранение. Выздоровление пришлось как раз на дни Февральской революции. Второй морской балтийский экипаж, к личному составу которого был приписан Борис, в полном составе, с красными бантами в петлицах, отправился к зимнему дворцу выразить своё полное одобрение Временному правительству. Один Бьёркелунд не пошёл. Совсем недавно он торжественно присягал царю и Отечеству и от той клятвы отказываться не желал.

Так уж случилось, что именно в этот день его назначили дежурным по казарме. Вернувшись с дворцовой площади, матросы устроили диспут с распитием спиртного, на тему «Будущее России и флота».

— Что здесь происходит? Почему в комнате посторонние гражданские? — обратился дежурный мичман к старшему по комнате.

— Это наши братья по революционной борьбе. Их только что выпустили из тюрьмы, — сквозь зубы, не вынимая папиросы изо рта, нехотя процедил матрос.

— Освободите помещение от посторонних! Будьте любезны соблюдать устав! — повышая голос, произнёс Борис и повернулся, чтобы уйти, но ему это сделать не дали. Десятки рук подхватили Бориса и понесли к окну. Казарма располагалась на четвёртом этаже старинного здания с высоченными потолками. Упасть с такой высоты означало только одно — верную смерть. И Бьёркелунд её уже ощущал всем своим молодым, крепким телом. Ещё секунда, другая, короткий полёт, холодная февральская мостовая и всё.

Невероятным усилием воли он заставил себя развернуться. Затем заорал, что есть мочи:

— Дорогу офицеру, мать вашу………!!!

Удивительно, но его послушали. Расступились. Мичман, гордо подняв голову, прошёл мимо толпы матросов, не чуя под собой ног, перепрыгивая через пролёты, помчался прочь. В казарму, да и вообще на флот, морской офицер Борис Бьёркелунд больше не вернулся никогда.

 

***

Жена перестала лепить пирожки. Вытерла о фартук руки. Налила в пиалы зелёного чая.

— А дальше-то, что? Ты же сам говорил, что у него была семья. Люди, по всей видимости, не бедные, обеспеченные. Да и девушка у такого красавца, конечно же, должна быть. Короче, давай, рассказывай! Не томи, а то мигом у меня за изготовление пельменей примешься. После чего потом сам же будешь есть свои «крокодилы». Потому как желающих полакомиться такими гигантами в нашем доме точно не сыщется.

— А теперь, дорогая, представь себе глаза молодого человека, добравшегося до своего дома, — не вступая в полемику, продолжил я. — И увидевшего на груди родной матери точно такой красный бант, как и у тех матросов, которые в пьяном угаре были готовы убить его лишь за сделанное им замечание! Ты спрашиваешь, была ли у Бориса девушка? — К этому времени наш герой уже был обручён. В этом направлении дело уверенно двигалось к свадьбе. Но судьба новой ячейки общества оказалась очень печальной. Однако, не буду забегать вперёд. — Я достал из папки листок с воспоминаниями одного человека, современника Бориса — тоже мичмана российского флота.

«Матросы в распахнутых настежь бушлатах вёдрами таскали из винных подвалов и магазинов спиртное. Пили на ходу, дрались и падали на холодную февральскую землю».

— Бьёркелунд женился и стал подумывать о том, чтобы перебраться на постоянное место жительства — соседнюю Финляндию.

 

***

Прошло четыре года. Началась и закончилась гражданская война. Отставной мичман не пошёл воевать ни за белых, ни за красных. Он вообще не находил себе места в новой России. Перебивался случайными заработками и подачками от дальних и близких родственников. У четы Бьёркелундов родился ребёнок — девочка. Наконец Бориса после долгих мытарств выпустили за границу. Но жену и дочь оставили в заложниках. Отец семейства был вынужден постоянно курсировать между двумя городами — Петроградом и Хельсинки. В Финляндии он довольно быстро получил весьма приличную работу. Стал разведчиком при финском генеральном штабе.

— Так он что, собирал информацию о Красной армии? — поинтересовалась супруга. — Работал против своих бывших соотечественников?

— Дорогая, ты ведь сама понимаешь, что подтвердить это или опровергнуть я не могу. Разведки всех стран мира умеют хранить свои секреты. Но после очередного посещения нашей страны всех, с кем контактировал Бьёркелунд, арестовали.

— И жену с дочкой? — уточнила супруга.

— И их тоже. Такое было время. ЧК не щадила никого. А самого Бориса в одночасье объявили персоной нон гранта. Больше он приезжать в СССР уже не мог. Пять лет офицер финского генерального штаба, используя все свои связи, в том числе на самом высоком уровне, добивался того, чтобы его семью выпустили из тюрьмы и разрешили выехать в Финляндию. И, в конце концов, почти безнадёжное дело закончилось успехом. Жену Бьёркелунда освободили. Выдали ей загранпаспорт и даже выделили сопровождающего аж до города Хельсинки. А знаешь, почему? Потому, что от пяти лет пребывания в тюремных застенках его обожаемая супруга Мария сошла с ума.

— А дочь? — жена перестала заниматься пирожками. Села напротив и листала мою папку.

— Девочка к тому времени умерла. Дети есть дети. Они в неволе почти не живут. Им свобода нужна.

Жить с родным, но душевнобольным человеком разведчик не смог. Супруги расстались. Спустя некоторое время Борис сочетался законным браком с дочерью русского полковника. В положенное время вышел в отставку и поселился в тихой финской провинции. Открыл магазинчик антикварных товаров и зажил в своё удовольствие.

 

***

Несмотря на настойчивые уговоры, он не вернулся на службу ни в 1939 году, когда началась Советско-финская война, ни в годы Великой Отечественной. Однако, после того как все войны были завершены, Советское правительство потребовало от Финляндии арестовать и выдать в СССР двадцать человек. Почему именно двадцать — мне неизвестно. Но в числе этих несчастных оказался и Борис Бьёркелунд. Так уж злодейке-судьбе было угодно. Ему ещё повезло — осудили только на десять лет, вместо обычного в таких случаях четвертака. Наверное, учли почтенный возраст «врага советской страны». В 1955 году больной и измученный, почти инвалид, вернулся на свою вторую Родину. Однако всё же нашёл в себе силы прожить ещё двадцать один год, написать удивительные мемуары о своей лагерной жизни, увидеть на полках финских магазинов свою книгу и умереть в 1976 году.

 

***

В прихожей раздался звонок. Супруга поднялась со стула.

— Ой, это, наверное, тётя Маша приехала, а у меня ещё пирожки не готовы. Иди, открой! Покажи нашей гостье альбом с фотографиями, пока я тут со стряпнёй закончу. Расскажи ей всё, что мне рассказал. Мой дядя, её муж, тоже после войны в лагере оказался. Только он не вернулся, сгинул там навсегда. Совсем недавно бумагу о полной реабилитации прислали. А потом давайте за стол, и захвати ту бутылку водки, что из Финляндии привезли. Помянем всех тех, кто прошёл через ГУЛАГ. Пусть будет земля всем им пухом. И вечная память. Да, ещё вот что — спасибо тебе за фото! И вообще за то, что ты у меня есть!

Монеты Саргиджана

Знаете, в каком образе является ко мне писательская муза? Конечно же, в образе любимой супруги.

— И когда ты наконец займёшься нашими Авгиевыми конюшнями? Новый год уже не за горами.

— Какими именно конюшнями, и причём тут Новый год, дорогая? — не отрывая глаз от газеты, уточняю я с тайной надеждой, что супруга на этот раз в полемику вступать не будет и ретируется на кухню, ворча под нос свой дежурный монолог: «Послал же Бог муженька. У других все рыбаки, да охотники. Нет-нет, да и чего съестного в дом принесут, а у меня писатель. Только исписанные листки по всей квартире разбрасывать и способен. Раньше ими хоть печку растапливать было можно, а теперь даже в макулатуру сдать — и то проблема».

Но на этот раз моя благоверная была настроена решительно.

— А те конюшни, которые на антресоли уж какой год существуют. Вставай с дивана, быстренько бери стремянку и вперёд. Иначе, я сама Гераклом стану и мигом совершу очередной номерной подвиг. Я давеча в интернете статью про итальянский новый год читала. Так они там в канун праздника вообще старую мебель из окон пуляют. Ходить страшно. Того и гляди, под шкаф или комод времён раннего ампира угодишь. Вот уподоблюсь им, будешь тогда знать. Выброшу всё, сам знаешь, к какой матери.

Она хотела продолжить свой гневный монолог, но я уже понял, что дело на этот раз принимает серьёзный оборот и, нежно отодвинув супругу в сторону, стремглав метнулся к тем самым конюшням, то бишь к антресолям.

— Пылесос захвати, — неслось мне вслед. — Иначе от пыли задохнёшься или, чего доброго, чахотку подхватишь!

 

***

Грампластинка, ещё одна и ещё. Супруга подаёт мне снизу влажную тряпку.

— Сотри с них пыль, прежде чем выкидывать. Крутить их всё равно не на чем, разве что на карандаше или ручке.

Осторожно, чтобы не поднять в воздух многолетнюю пыль, беру в руки очередной раритет.

Читаю: «Песня — Ленинград. Музыка — Пугачева Алла. Слова — Мандельштам Осип». Следом за пластинкой из чёрной пасти антресолей выныривает связка пожелтевших книг в хорошем коленкоровом переплёте — «Звезды над Самаркандом». Бородин С. П. Четверть века назад я привёз эти книги из Средней Азии. Хотел детям отдать, да они сейчас бумажных книг практически не читают — скачивают из всемирной паутины или слушают аудиоверсии.

— Надо же, где встретились, — произношу я вслух.

— Кто встретился? — недовольно уточняет супруга.

Из кухни раздалась трель свистка закипевшего чайника.

— Как кстати. Пойдём, дорогая, на кухню. Выпьем нашего любимого зелёного 95-го, и я тебе расскажу, кто с кем встретился, и почему им в жизни было бы лучше этого не делать вовсе.

 

***

— Понимаешь, любимая, — я отхлебнул терпкую жёлто-зелёную жидкость из своей пиалы, — Осип Мандельштам был человеком неуживчивым. Он сам не раз утверждал, что Бог наделил его скверным характером, но компенсировал этот недостаток некоторым литературным даром. В 1932 году поэту и его супруге Надежде Яковлевне наконец-то выделили квартиру и не где-нибудь, а в знаменитом писательском доме им. Герцена на Тверском бульваре.

— Это тот самый дом Грибоедова, который так великолепно описал Михаил Булгаков в своём знаменитом романе «Мастер и Маргарита», — то ли спросила, то ли уточнила жена.

Я молча кивнул в знак согласия и продолжил.

— Соседом Мандельштама оказался литератор по фамилии Саргиджан и по имени Амир. Первое время соседи приятельствовали. Ходили друг к другу в гости, порой выпивали, а как же без этого, творческие же натуры. Случилось так, что Амир взял да и попросил по-дружески у Осипа Эмильевича в долг, до очередного гонорара, 75 рублей ассигнациями. Как говорится, ничего так не портит отношения людей, как невыполненные финансовые обязательства. Время шло. Произведения Мандельштама печатать перестали, другой литературной работы практически не было. Поэт вежливо попросил Саргиджана вернуть долг. Потом ещё раз попросил. Затем уже потребовал. Всё без толку.

— Денег сейчас нет, когда будут, тогда и отдам, — на ходу скороговоркой произносил Амир и быстренько скрывался за своей дверью.

И вот однажды, возвращаясь из редакции в самом скверном расположении духа, Осип Эмильевич повстречал жену Саргиджана Татьяну Дубинскую, нёсшую авоську, полную дефицитной снеди. И нервы живущего практически впроголодь поэта не выдержали. Он закатил невероятный скандал. Кричал, что в то время когда пожилой и маститый (Мандельштам, конечно же, имел в виду себя) литератор недоедает, его более молодой коллега жирует и закатывает «лукулловы пиры». В свою очередь, Амир, науськиваемый женой, не вступил в словесную перепалку, а просто начал избивать поэта. Мало того, влетел в мандельштамовскую квартиру и накинулся с кулаками на Надежду Яковлевну. Что в таком случае должен был предпринять оскорбленный советский человек? Конечно же, обратиться в товарищеский суд. А как же иначе, не оставлять же без последствий такое поведение молодого литератора. Председателем этого суда назначили не кого попало, а самого Алексея Толстого. Благо, он в тот момент находился в Москве.

На суде Мандельштам повёл себя весьма странно. Вместо того чтобы внятно и правдоподобно изложить суть дела, он стал доказывать присутствующим, что Саргиджан и его жена Татьяна люди дурные и крайне плохо воспитанные. И вовсе никакие даже не писатели. Однако в зале суда народ собрался, в основном, под стать Саргиджану. Поняв это, поэт стал оскорблять и всех присутствующих. Алексей Толстой, зачитывая решение суда, отметил, что деньги Осипу Эмильевичу надо-таки вернуть.

— Когда они у меня будут! — закричал с места ответчик.

— Когда они у него появятся, — согласился председатель и на этом закрыл заседание.

Щупленький поэт, услышав это, немедленно вскочил на стол и, размахивая кулаками, закричал, что это совсем не советский справедливый товарищеский суд, что он этого так не оставит!

Спустя восемь месяцев Мандельштам, будучи в Ленинграде, дал пощёчину Толстому. Прошло чуть больше недели, и поэта арестовали. Ему ставилось в вину создание антисталинских стихов. («Мы живём, под собою не чуя страны»). Но по углам то и дело шушукались: «Надо же! Еврей поднял руку на самого графа Толстого». Как бы то ни было, но теперь исполнить решение товарищеского суда было невозможно. Мандельштам исчез. Даже цветы на могилу великого поэта уже не возложить, ибо никто не знает, где находится та могила.

А что же должник? Что с ним случилось? Амир Саргиджан вдруг вспомнил, что по документам он не кто иной, как Сергей Петрович Бородин. И, быстренько собрав вещички, отбыл на постоянное жительство в Среднюю Азию. Он умел дружить с властью. Так сказать, находить с ней общий язык. Публиковался во многих местных газетах и журналах. В основном, это были путевые заметки о Средней Азии и Дальнем Востоке, о Памире и Казахстане.

Затем перешёл на создание исторических романов: «Дмитрий Донской», «Египтянин», «Звёзды над Самаркандом». Работал в качестве специального корреспондента в Румынии, Югославии и Болгарии. Конечно, как и у большинства маститых писателей, у Сергея Петровича было хобби. Он коллекционировал редкие и очень дорогие монеты. Эта коллекция была такого качества и такой стоимости, что её выставляли в Соединённых Штатах, в разделе «Лучшие мировые частные собрания». Она даже получила там приз, не главный, но достаточно почётный и престижный. Эта коллекция существует до сих пор и выставлена в музее имени писателя. Но не сыскать в ней 75-ти советских рублей, ценность которых — исковерканная судьба Осипа Мандельштама.

 

***

Наши пиалы были давно пусты. Пузатый расписной чайник остыл. Супруга с нежностью посмотрела на меня и тихо спросила:

— А тебе книги этого Бородина нравятся?

— Ты знаешь, да. Чего греха таить — интересно написаны. В своё время читал их с большим удовольствием, — ничуть не лукавя, ответил я. Так бывает в жизни — талант и подлость вполне могут уживаться в одном человеке. Так уж мы, люди, устроены.

Закладная жертва

 От автора.

 

Я закончил писать о первом и самом удачном самозванце в истории России, о «Первом из проклятых» – Лжедмитрии. Вытер трудовой пот со лба и собирался вернуться к приключениям моей неугомонной Маргариты Сергеевны Крулевской, но не тут-то было. Читатели с завидным упорством присылали письма с одним вопросом или просьбой. «А, дальше». Видит Бог, я не хотел писать о самой жуткой казни в истории Государства Российского, но просьба читателей – для меня закон. (Сами напросились!)

 Глава 1.

 

За долгие годы Смутного времени жители государства российского привыкли ко всяким зверствам, тем не менее, казнь, имевшая место быть холодным декабрьским днем, стала для столичных обывателей из ряда вон выходящей. 

Удивительное было время. Вся Москва видела, как его растерзали, тело сожгли. После чего зарядили в пушку и выстрелили тем, что осталось от Лжедмитрия 1-го. Но уже через несколько дней и по столичному граду, и по Руси-матушке вновь поползли слухи о «чудесном спасении». Скоро, скоро возвратится царь-батюшка, вновь соберет войско да и погонит супостатов и кровопийц.

Столичные жители очень скоро сами собой разделились на два лагеря — выпивающие за смерть самозванца. В кабаках они все еще обсуждали среди прочих его прегрешений – женитьбу на «поганой полячке» и вкушение блюд при помощи заморской вилки поганой, что уж точно никак не соответствовало статусу русского царя.

Здесь после хорошей порции самогона можно было услышать следующие утверждения 

– Слышь, Мыкола, в народе гутарят, что в сапоге Лжедмитрия якобы нашли нательный крестик, на который нечистивец подло ступал при каждом своем шаге. 

Однако были и те, кто жалел свергнутого царя. В соседнем кабаке слышались иные разговоры. 

– Вот те крест даю. Точно тебе говорю, удалось молодому царю избежать смерти лютой и убежать от «лихих бояр», а вместо него казнили жуткой казнью совсем иного человека. Вот как дело-то было. 

– Митьтка, хоть суда. На, хлебни чуток из моей кружки, уж не побрезгуй. Слыхивал ли, маска на убитом не позволила рассмотреть лицо-то. Да и волосы евонные, и ногти убитого вроде бы были чересчур длинными. А ведь известно было, что молодой царь постригся совсем коротко в канун своей свадьбы. Двойника — Петра Борковского бояре извели, точно двойника! Вот попомнишь мои слова. 

Я сам лично слыхивал, как отставной царский секретарь прилюдно говаривал, что на теле покойного не нашлось приметного знака под левой грудью. А уж он то хорошо разглядел царя, так как неоднократно мылся с царем в бане.

Спустя неделю после гибели «расстриги» в столице стали ходить из рук в руки «подметные грамоты», писанные якобы избежавшим лютой смерти царем. Некоторые листки лихие люди прибивали даже к воротам боярских хором! В этих бумагах было писано, что «царь Дмитрий» благодаря заступничеству господа нашего «ушел от убийства изменниками престола».

Глава 2.

 

А человек, позже ставший Лжедмитрием вторым, находился в польском городке Пропойске, и сидел в местном остроге, так как был арестован в качестве российского лазутчика.

Недолго думая, он стал выдавать себя за никогда не существовавшего дядю покойного царя Дмитрия. Говорил он столь убедительно, что с ним решили не связываться и отпустили восвояси.

Собрав небольшой отряд, он появился в городе Стародубе.

Идея выдавать себя за кого-то из царской фамилии пришлась ему по душе. Где только можно, он и его люди твердили, что царь Дмитрий жив и находится где-то совсем близко от их городка.

Ушлый народ сообразил, что на этом можно кое-что заработать. Горожане быстренько «заставили» его сознаться в том, что он и есть тот самый чудом спасшийся царь.

Поляки, как могли, поддерживали эти слухи. Им, ой как хотелось, реванша и новой войны с Россией.

В маленький город потянулись польские отряды и русские шайки, состоящие из откровенных грабителей и бывших приближённых Лжедмитрия I. Прибыло и несколько казацких отрядов. В начале осени это разношерстное войско двинулось в поход.

Случилось невероятное. Они смогли разбить регулярную армию Василия Шуйского и уже к лету подойти к окраинам самой Москвы.

Штурм столицы захлебнулся. Началась осада города. Лагерь захватчиков был организован в селе Тушино – именно поэтому уже позже Лжедмитрия второго в народе стали называть не иначе как «Тушинский вор». Целых восемнадцать месяцев сборное войско осаждало Москву, но захватить столицу так и не смогло. Как и следовало ожидать, в Тушинском лагере начались распри. Лжедмитрий второй практически лишился всякой власти и уехал или, точнее сказать, бежал в Калугу. Здесь он собирался создать новую армию, повсюду вербуя своих сторонников. Теперь он хотел действовать самостоятельно, без оглядки на польских воевод и казацких атаманов. 

Еще во время пребывания Лжедмитрия в Тушине к его людям попала в плен сама Марина Мнишек, законная, супруга самого Лжедмитрия первого. Желание скорейшего возвращения в московский кремль заставила ее без особого промедления признать очередного Лжедмитрия своим мужем. Их даже тайно обвенчали, для того чтобы совесть не мучила.

Разумеется, данный факт лишний раз подтвердил статус самозванца в глазах окружающих. Спустя год у этой удивительной супружеской четы родился мальчик.

Мать ребёнка, конечно же, могла вместе с младенцем уехать в свою родную Польшу. Однако этой авантюристке уж больно хотелось по-прежнему оставаться русской царицей.

Всевышнему было угодно сделать так, чтобы отец не смог увидеть своего первенца. Ребенок появился на свет спустя месяц после его смерти. 

Касимовский хан Ураз-Мухаммед и Лжедмитрий в очередной раз сильно повздорили. Однако на этот раз за касимовского правителя вступился его родственник. Этим родственником был ни кто иной как начальник стражи самого Лжедмитрия, крещёный татарин Пётр Урусов. Тем не менее, хан в результате этой дворцовой «разборки» погиб. Урусова наказали по тем временам не сильно. Его посадили всего-то на 6 недель в местную тюрьму. И уже по выходу из неё восстановили в должности. Именно этот факт и стал роковым для самозванца.

В тот день Лжедмитрий выехал за пределы Калуги. Сопровождала его только татарская стража да несколько приближенных бояр. Тут надо сказать, что Пётр Урусов обид не прощал никогда и никому.

Подскочив к роскошным саням, он рассек Лжедмитрия саблей. Его младший брат для верности отсек царственную руку.

Место захоронения Лжедмитрия неизвестно. Одно время в народе ходили слухи, что его похоронили в одной из Калужских церквей. 

Вдова горевала совсем недолго. У нее на руках был маленький сын, наследник. Марина Мнишек мечтала стать при нем законной регентшей.

У женщины почти сразу появился верный и преданный ухажер — Иван Мартынович Заруцкий, атаман казачьего войска. Лихой предводитель первого народного ополчения.

 Глава 3.

 

А что же молодой царь из новой династии? Как он реагировал на все происходящее?

Михаил Романов и его приближенные делали все возможное, чтобы как можно скорее избавиться от атамана Заруцкого, Марины Мнишек и, главное, от ее сына, косвенного претендента на царский престол.

Разбитые части повстанцев преследовали по всей стране. Атаман Заруцкий вынужден был покинуть даже далекую Астрахань, так как к ней стремительно приближались хорошо оснащенные и превосходящие по численности регулярные царские войска.

Один из сподвижников атамана – Треня Ус решил пробиваться на реку Яик. Дружба, как говорится, дружбой, но своя шкурка ближе к телу. Ус, отвлекая наседающие войска от своего отряда, отправил надежного человека к противнику с весточкой, указывающей, где именно укрывается атаман Заруцкий, Марина Мнишек и ее сын. Это предательство позволило Трене Усу уйти от погони и скрыться. 

Атамана Заруцкого пытали долго и люто. После чего подвергли ужасной казни, уподобившись степным варварам, посадили на кол. 

На Москве реке вьюга крутила снежные вихри. Промерзшие насквозь Боровицкие ворота Кремля раскрывались медленно. Их половинки скрипели на все лады, с трудом преодолевая бешеное сопротивление ледяного декабрьского ветра. Наконец, с десяток всадников смогли выехать и, не мешкая, помчались вниз по спуску к Москве-реке.

После чего из ворот вышла странная процессия. Во главе ее шел высокий широкоплечий мужчина. Несмотря на лютую стужу, овчинный полушубок на нем был распахнут, из-под него виднелась ярко-красная рубаха. «Палач», – охнули немногочисленные зеваки, стоявшие поодаль.Мужик нес на руках ребенка. Пронзительный ветер и снег били мальчику в лицо. Длинные русые волосы, подчиняясь порывам ветра, колыхались из стороны в сторону.

Толпа придвинулась ближе к процессии. На мгновение ветер стих, и было слышно, как малыш сквозь приступы плача, захлебываясь, спросил

– Куда вы несете меня? Мне очень холодно, укутайте меня, пожалуйста.

Палач молчал. Только гладил ребенка по голове.

Шагавший рядом с ним хмурый человек вдруг стал уговаривать ребенка не плакать и еще немножко потерпеть. 

Процессия и всевозрастающая людская толпа, наконец, перешли через замерзшую реку и подошли к виселице, сооруженной у почти рушенных городских ворот.

Не произнеся ни слова, палач просунул маленькую головку в петлю и сильно дернул за веревку.

Ребенок почти ничего не весил, а сплетенная из мочал веревка рассчитывалась на вес взрослого узника. Массы хрупкого тельца не хватило, чтобы удавка быстро сделала своё чёрное дело.

Невесть откуда взявшиеся всадники стали кнутами разгонять толпу.

Полуживого мальчишку оставили умирать. На ветру и морозе он провисел до темноты. Еле слышно зовя маму. Наконец умер – то ли замерзнув, то ли задохнувшись. Ему было всего четыре года. Все звали его Ваней.

Для некоторых он был «Ивашкой-проклятым», а для других — царевичем Иваном Дмитриевичем, законным претендентом на русский престол и весьма серьёзным конкурентом царя Михаила Романова. 

Польское посольство при царском дворе официально обратилось к государю с просьбой прояснить судьбу ясновельможной пани Марины Мнишек, на что по всей форме того времени был дан исчерпывающий ответ.

Марина Мнишек умерла в Москве, в тюрьме, от болезни и «с тоски и по своей воле».

 

Дорогой мой читатель, я позволю себе усомниться, что 26-летняя авантюристка, проведя в тюрьме менее полугода, взяла да и скончалась исключительно от тоски. Не такого склада была эта женщина, и не то это было время, чтобы уходить в мир иной «от тоски».

 Глава 4.

 

Прошло чуть более трехсот лет. Завершилось правление династии Романовых. 

Дорогой мой читатель, давай теперь мы с тобой сопоставим известные факты. 

В далеком 1612 году, сразу после изгнания польских войск из Москвы, молодой Михаил Федорович Романов взял да и уехал в Кострому, и ни куда-нибудь, а в Ипатьевский монастырь. 

Летом 1918 года царская семья Романовых была расстреляна в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. 

И еще одно жуткое совпадение. Правление династии Романовых началось с чудовищного убийства четырехлетнего ребенка, а закончилось убийством четырнадцатилетнего сына государя-императора.

Отпуск по ранению

В город вошли красные. Мимо окон кого-то повели одетые во все кожаное люди, то ли в тюрьму, то ли сразу на расстрел. Пелагея перепугалась, схватила маленькую Валечку и вместе с сыном Виктором спряталась под кровать. В дверь постучали настойчиво и сильно. Женщина боялась вылезать из своего убежища и молила бога, чтобы дети не заплакали. Входная дверь была крепкая, дубовая, сработанная на совесть. Она выдержала удары прикладов и кованых сапог. Наступила тишина. Дочка тихо хныкала, прося грудь. Сын, несмотря на все передряги, уснул, укрывшись пыльным прикроватным ковриком, связанным из старых женских чулок и лоскутков ткани.

Пелагея приготовила суп из свёклы и картошки, больше в доме ничего не нашлось. Но супруг не пришёл ни в этот день, ни в следующий, вообще не пришёл никогда.

 

Красных выбили из города Деникинцы. По улицам, как и раньше, стали прогуливаться барышни в длинных кружевных перчатках, крутя ажурные зонтики от солнца. Дореволюционные вывески вернулись на свои места. Но ненадолго. Спустя несколько месяцев власть опять поменялась, уже навсегда. Пелагея перебивалась как могла. Стирала соседям белье, когда дочка спала, бежала мыть полы в какое-то учреждение. Продавала мебель и мужнины вещи. Исхудала сильно, но детям умереть не дала.

Местные власти записали её как вдову паровозного машиниста, то есть пролетария, оставили женщину в покое, только отобрали часть дома и, на удивление, даже выплатили мизерную компенсацию. В отобранной части дома поселились эмигранты из Чехословакии, семья Карлсонов, Бажена Алозиевна, её сын, невестка и их дети. В общем дворе все жили бедно, но дружно, помогали друг другу, чем могли. Вместе растили детей, вместе отмечали новые революционные праздники. 

Время текло быстро. Отгремела гражданская война, начался и быстро закончился НЭП. Виктора приняли в Фабрично-заводское училище, по моде тех лет именуемое в народе ФЗУ. Валечка уже бегала в школу, располагавшуюся в соседнем дворе.

Виктор приходил домой важный, гордо, по-мужски, показывал измазанные соляркой руки, доставал из-за пазухи продуктовую пайку – четвертушку хлеба и пару черноморских скумбрий.

Мать аккуратно принимала паек, приговаривала:

— Чой-то сам не съел. Поди, целый день голодный, — и отправляла сына мыть руки.

— Нам там ещё чай давали и целых два куска сахару, мне хватило. Ещё по дороге в сквере орехов насшибал, так что сыт я, ты лучше сеструху покорми и сама поешь. Я вот скоро гальванщиком стану, знаешь, какая нужная профессия. На любом заводе с руками оторвут, вот тогда заживем по-барски.

— Это что ж за должность така — «гальванщик», я про такую и не слыхала никогда.

Это что выходит, начальником будешь али как?

— Нет, мать, не начальником, рабочим я буду! Специалистом! Вот, к примеру, кровать у нас имеется, хорошая — панцерная, а боковины у неё какие? Крашеные. Краска слезет и все, дальше ржавчина полезет, так ведь. А я их поникелирую, будут блестящие, красивые и служить будут долго, еще твоим внукам достанутся. Поняла?

Прибежала из школы Валечка, размахивая тряпичным мешочком с книжками. И тут же встряла в разговор.

— А я когда вырасту, обязательно врачом стану, буду детей лечить и животных всяких, лошадей там, коз. А то вон у нас на школьном дворе лошадь есть. Её у белых отбили и к нам определили для школьных нужд. Так она хромая, в нее снаряд попал, только не убил, а поранил. Вот я вырасту и вылечу лошадку, чтобы хорошо бегала и в скачках участвовала, призы брала. И мальчишек соседских лечить буду, когда они простывать станут.

Пелагея украдкой смахнула слезу.

«Растут детки. Жаль, отец этого не видит». А вслух произнесла:

— Разговорами вашими сыт не будешь, мойте руки и за стол. Я сегодня свекольник сделала, так что пировать будем. И хлебушек Витя принёс, и рыбку.

 

***

 

Как-то неожиданно пришёл срок идти служить в армию Виктору Щурову.

— Мать, ну не плачь ты так. Это всего лишь на три года, сестрёнка как раз медучилище закончит, и будем вместе ее замуж выдавать, — успокаивал, как мог, бравый юноша свою разом постаревшую мать. — Все мои друзья пошли служить, а я что — хуже. Других вообще в морфлот берут, это целых пять лет. А меня в пехоту. Весной сорок первого уже буду дома.

«Человек предполагает, а всевышний располагает», — гласит народная мудрость. 

Вернулся Виктор не в сорок первом, а в сорок третьем, приехал долечиваться домой после тяжёлого ранения, а тут как раз немцы в город вошли. Остался он в оккупации. Отрастил бороду, ходил на костылях, врачи хотели ногу отнять, но он не дался. Мать день и ночь лечила различными травами и настойками. Старые знакомые снабдили другими документами, связался с подпольем. Опыт фронтового разведчика пригодился и в тылу.

По ночам выводили из строя машины — душегубки, засыпали дефицитный сахар в баки с бензином. Из типографии крали шрифты, тем самым не давая оккупантам печатать свои указы и постановления. Что там скрывать, приходилось также карать предателей. Были среди горожан и такие. Рука раненого солдата в эти минуты не дрожала. Особенно если приходилось лишать жизни полицаев. А вот с подрывами железнодорожных полотен получалось плохо. Почти все ушедшие на задание назад не возвращались.

Но самая главная задача Виктора состояла в том, чтобы анализировать поступающую из разных источников информацию, обрабатывать её и передавать через верных людей в штаб Красной Армии. По ночам над городом пролетали «Ночные ведьмы».

«По моей наводке пошли, — размышлял Виктор. — Значит, будут заводы и порт в Новороссе бомбить».

Мать с некоторым укором, но и с пониманием смотрела на сына. Она догадывалась о его отлучках в город, но молчала. Как могла меняла повязку на ноге сына, обрабатывая рану, чем придётся. Никаких медикаментов у неё не было, да и достать их в оккупированном городе было практически невозможно.

 

***

 

От сестрёнки никаких вестей не было. После училища ушла служить в медсанчасть. Да и какие письма могли прийти в оккупированный город. Фашисты впервые применили в городе своё изуверское изобретение — машины-душегубки. Устраивали на базарах и в других людных местах облавы. Загоняли людей в машины, выхлопная труба которых была заведена в герметичную будку. Пока машина ехала за город к вырытому в лесополосе рву, все погибали в страшных муках. Однажды попал в такую облаву и Виктор. У него была назначена встреча со связным на Сенном базаре. Убежал бы, конечно, но куда убежишь с развороченной взрывом ногой. Однако выжил. Видать не вышел срок помирать ему. Полумертвый, вылез уже ночью из чуть присыпанного землёй рва и к утру, хромая, вернулся домой к матери. А спустя несколько месяцев город был освобождён, и бравый сержант Щуров, ещё не совсем здоровый, был откомандирован в распоряжение разведроты N-ского полка. Писать Виктор не любил, но деваться некуда, слово дал матери, что будет писать хотя бы раз в неделю. Слово данное старался держать, ведь от сестрёнки Валечки вестей не было совсем. Писал просто, без затей, по-рабочему.

Ходил, мол, туда, привёл кого надо, за это и наградили.

А как ещё мог написать старшина-разведчик, почти каждую ночь пересекавший линию фронта и добывавший нужного и важного «языка» или минировавший важные фашистские коммуникации.

                                    ***
А теперь, дорогой мой читатель, пришло время признаться тебе, что Виктор Щуров мой отец. Пока он был жив, я пытался разговорить его, выспросить о войне, о его пребывании в подполье, о разведроте, в которой служил бравый вояка.
— Что, один я воевал? Вся страна воевала. А когда награды у всех, что же, их на показ выставлять? Если бы такая сестричка, как наша Валечка, не вынесла меня из боя, то помер бы я там, на нейтральной полосе от потери крови. Вот девчонки наши — вот они точно, все до одной героини.
Моя бабушка выслушала монолог сына, потом смахнула слезу, вытерла лицо чистым платком и ушла в другую комнату. Так же молча, не проронив ни одного слова, протянула отцу свёрнутую вчетверо похоронку. Лишь после этого не выдержала, уткнулась лицом в платок и зарыдала во весь голос.
«Ваша дочь, Щурова Валентина, пала смертью храбрых в боях под», — серая, уже пожелтевшая казённая бумажка. Этот клочок бумаги в мгновение ока лишил моего отца, да и меня тоже, последней надежды свидеться с сестрой и родной никогда не виданной тётей. 

Комментарии: 1
  • #1

    Николай Дик (Суббота, 23 Январь 2016 14:21)

    Александр, очень рад видеть и тебя на этом интересном сайте. Удачи и творческого вдохновения!