Константин Гладков

 

 

Я родился на Урале, а когда мне исполнилось четыре года, всей семьей переехали на Северный Кавказ. Здесь я пошел в школу, научился читать, писать, и первая прочитанная книга была "Бабушкины сказки" Жорж Санд.

В литературу втянулся быстро.

Поражали мысли, идеи любимых авторов. Среди них я для себя выделял Джека Лондона, Рэя Брэдбери, Максима Горького, Хемингуэя. Нравилось узнавать в людях мужество и видеть жизнь такой, какая она есть. Свои работы особо ранее не публиковал. Писал для того, чтобы отдохнуть от мирской суеты и приблизиться к чему-то необъяснимому. В моих трудах можно увидеть в основном рассказы и стихи.

Притча о верном кузнеце

Было время, когда цари враждовали друг с другом, делили власть и богатство, земли. В такие времена люди сражались за царей, кровь лилась рекой, жены становились вдовами, матери лишались своих сыновей. В такие времена и жил один толовый кузнец. Он отличался большой верностью своему царю и ковал крепкое надежное орудие для его солдат. Многие воины обращались за его помощью.

— Изготовь мне особенное оружие! — просили обычно такие умудренные воины.

Чаще же он делал заказы, сотни мечей и копей, и щитов для очередного похода на неприятеля.

И поговаривали, что ни разу его оружие не обламывалось в бою.

Таким знатоком кузнечного дела был тот человек.

Но однажды у кузнеца случилось несчастье, его старшая дочь серьезно заболела, и ему необходимо стало выйти за город, к знахарке, живущей у болот, чтобы выпросить у нее лекарство. Поскольку шла ожесточенная война между государствами, в городе царило особенное положение, и запрещалось выходить за стены города без сопровождения. Об этом кузнецу напомнила и жена.

— Сходи к правителю, обратись с просьбой, — сказала она.

— Занят государь, — ответил кузнец, — такие дела вершит. Зачем отвлекать лишний раз?

— А ты разве не великие дела делаешь? — громко воскликнула жена. — Сходи к государю, так мое сердце спокойнее биться будет.

Послушался жены кузнец и отправился к царю своему.

Встретил он его во дворце в окружении военачальников и советников многочисленных.

— Государь, не хотел я вас тревожить, но супруга настояла. Выйти мне надо нынче из города по нужде такой: дочь заболела и к знахарке надо пройти. Дай сопровождение.

Посмотрел на него царь ласково и говорит:

— Ты, конечно, человек полезный. Общему делу служишь, многие тобой довольны. Многих врагов порубили и закололи твоими мечами и копьями. Не найти такого мастера во всем моем государстве, но не дам я тебе людей. Все мои воины, кто в битве, а кто на посту, заняты. Отправляйся сам, вот тебе на то разрешение.

— Твое слово, Государь, — сказал мирно кузнец и отправился в путь.

Идет и думает: «Не надо было слушать жены, я ведь верно мыслил, занят государь делами военными, заботами великими».

Прошел много миль, уже не помнит, когда видел последний раз патруль из своих, только пересек болота, а тут из-за холма на него сеть набросили. Такую сеть, чтобы повязать по ногам, по рукам и в плен захватить. Хотя кузнец славился силой огромной, не смог связанный с двадцатью лазутчиками справиться, один десяток разбросает, — а за то время больше запутается — другие десять повиснут.

Связали кузнеца, положили на коня и привезли к вражескому правителю в его владения.

Сняли с него сети и поставили перед царем на колени.

— Вот он мастер, как велели. Больно сопротивлялся, но все напрасно.

— Хорош, хорош, — гладя бородку, сказал правитель, рассматривая кузнеца, — не без твоей помощи тысячи моих воинов полегли. Мои кузнецы делают оружие, но оно ломается и не славится такими свойствами как твое. Верно у тебя секрет свой, но не об этом я хотел с тобой поговорить.

— О чем же тогда? — нетерпеливо вскрикнул кузнец. Ему была неприятна мысль, что он в плену.

— Государь твой людьми разбрасывается…недальновиден… Знал бы тебе истинную цену, не отпустил бы одного, воинов бы дал. Переходи ко мне служить, буду платить исправно, защищать буду, жена твоя в лучших одеждах ходить будет, иди служить, кузнец, не пожалеешь.

Смотрел на правителя кузнец некоторое время и сказал так:

— Мой государь, конечно, человек важный и занятой, не всегда может всем в государстве время уделить. Но если бы каждый кузнец, оружейник, всякий, кто делом государственным да полезным занят, размышлял так, что сначала золото и спокойствие, кто воинам мечи бы ковал надежные да решения полезные принимал! Не нужно мне твоего золота. Я государю своему верен!

— Глупый ты, кузнец, глупый. Знаю, куда шел, -знаю, — сказал мрачно вражеский правитель, тогда как тень скользнула по его лицу. — Отрубят тебе голову, но дочери твоей лекарство доставят. Отрубят за то, что я Государь дальновидный. Лишившись тебя, враг многое потеряет. А дочери твоей лекарство доставлю, хотя и рискуют мои лазутчики, из уважения к твоей верности своему царю.

— Да будет так, — твердо сказал кузнец. 

Притча о двух братьях Рокуро и Мишио

В одной провинции жили два брата. Звали их Рокуро и Мишио. Оба они происходили из уважаемой и знатной семьи. Рокуро был старше Мишио на несколько лет и обладал большой сообразительностью, скромностью и аккуратностью в делах. Он прилагал большое усердие в учебе и постижению боевых искусств. Человек, обучавший его фехтованию на мечах, так говорил о Рокуро: «Рокуро весьма прилежен, он является тем примером, на который должны ровняться все молодые люди в его возрасте». Мишио, его брат, не обладал таким усердием, напротив, проявлял избалованность, непослушание, как только представлялась такая возможность. Правда, боевые искусства давались ему легко, и единственное, чем он мог похвалиться, так это упражнениями с мечом. Тот же учитель, обучавший и Мишио, так говорил о нем: «Мишио обладает хорошей восприимчивостью, но ему не хватает прилежания и аккуратности в обращении с мечом».

Шло время, Рокуро и Мишио стали взрослыми людьми. Рокуро помогал отцу в домашнем и хозяйственном управлении, а Мишио гулял дни напролет, дрался, и заслужил репутацию забияки.

Отцу Мишио не раз говорили, чтобы он повлиял на младшего сына. Но отец, сколько ни просил Мишио взяться за ум, все оказывалось напрасно.

Даже Брат Рокуро не мог оказать на него нужного влияния.

Один раз Мишио ввязался в драку с двумя ронинами из-за нечаянно пролитого саке, вызвал конфликт и в бою убил обеих.

Хорошо, что это были бесчестные ронины, пришедшие издалека, и Мишио никто не призвал за это к ответу.

Однако состоялся еще один разговор с отцом семейства:

— Мишио, ты уже достаточно зрел, чтобы понимать ответственность за свои поступки. Если не прекратишь вести такой образ жизни, ты принесешь и себе, и своей семье позор. — На что Мишио лишь ухмыльнулся: «Нет такого человека, который мог бы опозорить меня». — Твои рассуждения не имеют под собой здравого смысла. Путь меча заключается не в схватках и непобежденности, а в прилежании и дисциплинированности.

Однажды Мишио прогуливался в саду и в тени деревьев заметил сидящего старца с юношей.

Мишио подошел к старцу и спросил:

— Кто ты? Я тебя не видел в наших краях прежде.

Это было сказано в грубой форме, но старец не оскорбился и спокойно ответил:

— В этих краях я в первый раз. Я не ограничен пространством и могу скитаться везде, как пожелает моя душа. А ты, наверное, Мишио?

— Откуда ты меня знаешь? — удивился Мишио, — отвечай же!

— От тебя пахнет вином, а на лезвии твоего меча видна засохшая кровь. Ты умеешь сражаться, но не следишь за своей жизнью. Даже я старик разглядел это.

— Не оскорбления ли это? — возмутился Мишио, — возьми слов обратно!

Старец улыбнулся, но ничего не сказал.

— Ты не знаешь, с кем говоришь, — внезапно сказал юноша со строгостью в голосе, — перед тобой великий учитель. Он блуждает по миру и обучает искусству меча. Тебе следует быть почтительнее.

— А тебе если есть что сказать, — вскричал от гнева Мишио, — то пусть твой меч скажет об этом!

— Учитель, — повернулся к старцу ученик, — разреши мне преподать урок.

На что учитель ответил:

— Мишио потерян. Столько лет он учился истине, но так и не постиг ее. Было бы нечестным тебе сражаться с ним.

— Что? — Мишио был вне себя. — Нечестным? Что ты имеешь в виду? Да он младше меня лет на десять! Вынимай свой меч или позволь сразиться с твоим учеником!

— Этот ученик, — сказал старец, — не соперник тебе.

— Я не уйду пока не призову вас к ответу! — вскричал Мишио.

Старец вдруг стал очень печален. Он погладил голову ученика и сказал:

— Вынимай меч и сражайся.

Тогда юноша встал и обнажил меч, и Мишио обнажил меч. Они стали друг против друга, встретились взглядами и сошлись с боем.

Схватка эта пылала яростью, ярость эту вносил Мишио, юноша оставался хладнокровен и не пропускал ни одного удара. Мишио защищался с гневом и атаковал с гневом. Лицо старца казалось беспристрастным.

Как только Мишио казалось, что сейчас он нанесет роковой удар, юноша отскакивал или парировал его.

Наконец, от сильного натиска юноша упал на колени, и Мишио занес меч над его головой.

— Умри! — вскрикнул Мишио и хотел произвести окончательный прием, но как только его клинок коснулся меча юноши, лезвие обломалось у основания.

Юноше тут же представилась возможность, и он остановил клинок у самого горла Мишио.

— Мишио, — сказал он, — что с тобой?

Мишио гневно смотрел на юношу. Гнев еще не утих в его душе.

— Посмотри на себя, Мишио.

Мишио молчал.

— Путь меча, — сказал юноша, — заключается не в том, сколько боев ты провел, и сколько жизней отнял, а в том, что ты вынес из своей жизни, из каждого боя, каким человеком стал. Вовсе не меч является средством для постижения цели, а разум человека.

После этих слов он опустил оружие и отошел к старцу, возле которого снова присел.

Мишио тяжело дышал и смотрел в одну точку, затем повернулся к сидящим.

— Ступай и почини меч, — сказал старец, — и разберись, наконец, со своей жизнью.

Тогда Мишио повернулся и, обескураженный, молча, направился в отеческий дом.

Когда он пришел, то бросился в ноги отцу, обнял их и заплакал.

Говорят, в тот день Мишио изменился.

Письмо Растуса Титусу

Ты спрашивал меня, что делает глашатай на городской площади? Что ж, я скажу: он говорит о том, чего нет – или умалчивает том, что существует; существующее же, если противоречит интересам высших, не подлежит огласке.

Такое изложение может показаться странным, двусмысленным, однако ты и сам должен был заметить, что глашатай выходит в такое время, когда светило оканчивает дневной цикл и садится за горизонтом, люди бредут по домам, уставшие или изнеженные, – тут уж зависит от распорядка и привилегий, – им не до особенного внимания, и легко поддаются слухам. Люди тогда принимают лживое за правдивое, ненастоящее за настоящее, горькое за сладкое. А как бы ни горька была истина, Титус, каждый человек достоин ее познания!

Случай, приключившийся со мной на озере, наводит меня на следующие мысли. После полудня я отправился туда немного погулять, побыть в одиночестве. Светило стояло еще высоко и резало глаз, я уселся на берегу и принялся кидать камешки в воду. Когда я кидал камешек небольшой величины, от него по глади шло маленькое волнение, когда я бросал камешек больше, – круги увеличивались. Наконец, я нашел большой булыжник и кинул его в мутноватую водицу и обрызгал платье. К слову, если я скажу тебе, что ты достоин большего и приведу опору словам, возомнишь ли ты о себе лучше и возжелаешь ли нового, схожего твоему новому положению? Камешки, брошенные мной, поглотила вода. Так же и наш разум, Титус, а тем более неокрепший, поглощает бездна сознания. Маленькие камешки не вызывают бурных последствий, но и они, проникающие в воду с хлюпом, наполняют озеро, ложатся в его глубины. Но озеро неодушевленно, не имеет сознания, лишь существует по законам бытия. Другое дело – человек. Разум подобен воде: не спрашивая его, туда может попасть всякий сор, забить дно его, но человек все же волен выбирать, чем ему довольствоваться, на что обращать внимание, что подлежит забвению.

Теперь к слову о собраниях, на которых устроили сход ремесленники для высказывания правлению о своем недовольстве. Ты спрашивал меня, о чем думает человек, выходя на такие собрания? Вероятнее всего, их беспокоят перемены. Видный предел лежит между правящими и трудящимися, а полнота жизни не ощущается последними полностью. Они видят только горькую ее сторону, хотя и не скрою, что, вероятнее всего, те самые ремесленники видят и горькую ее истину. Почему я пишу, не ощущается полностью? Видишь ли, когда человек не омрачен бедствием, ему всего хватает, он не жаждет большего, жизнь идет чередом, – он и не помышляет о переменах, он желает оставаться в таком состоянии как можно дольше. Теперь о самих переменах: просящий или требующий не всегда в полной мере понимает, чего он желает. Стесненный определенными обстоятельствами, он хочет их прекратить, если чувствует их пагубное действие, но дальше-то не заходит. Такой человек подобен гонцу, несущему тяжелую суму в надежде поскорее ее оставить, но что в последующем на него повесят еще более тяжелую суму, он не задумывается. Что же до государственных дел, то тут требуется полная осмотрительность.

Чем закончится собрание, я предвидел: стража и воины разогнали толпу, сомкнув щиты и двинувшись фалангой на собравшихся. И провидцем здесь не стоит быть. Подобно бросающему камешки, я буду всячески избегать резких всплесков, чтобы не попортить платье. Моя жизнь полна и насыщена, и мне незачем вызывать раздражение. Так и должны думать правящие, ведь это соответствует их размеренному укладу. Разогнанные же лишний раз утвердятся в своей правоте ущемленных и будут винить грубую силу.

Мне не чуждо ощущение несправедливости. Чувство нравственности должно присутствовать в каждом человеке, но в мелочах и в главных вещах важно разбираться кропотливо, взвешивая каждое слово и поступок, особенно заглядывать далеко-далеко и плыть по намеченному маршруту. Разве достигали бы корабли иноземных земель, будь их капитан невежественным в морском ремесле и не рассчитывал наперед, избегнув рифы и мелководье? Если бы он только думал, что ему следует достигнуть, преодолеть только надуманный, но не основной отрезок пути?

Самих же правителей я не берусь осуждать по ряду причин. Первая из них та, что их властительство лежит в силу устоявшихся исторических и правовых начал. Мудрый или глупый правитель у власти все ж является залогом безопасности государства от внешних и злых воздействий. Он понимает, что в случае покорения его народов другими, и его власти наступит завершение; потому еще, что будь он мудрый и добрый правитель, то и народ будет его любить за мудрость и доброту, – а если он глупый и тиранический, то не избежит ни предательства, ни роковых ошибок. И самое важное – не найдет любви и доверия народа, а ведь только это, мой дорогой Титус, является самим сокровенным для любого правителя, будь он тиран трижды. Ни золото, ни роскошные комнаты и женщины при долгом правлении не искушают так правителя, как любовь народа. Увы, мой дорогой Титус, таких правителей в истории мира не так много. Ибо такие люди, величайшие из полководцев, царей, светил соткали такую связующую духовную нить, соединяющих их с народом трудами и ценой собственной жизни, что повторить их подвиг дано не каждому.

Народ же, если и жаждет действительных перемен и достоин их, должен всячески избегать кровопролития, потому как горе, в случае обратного, велико и долговременно. Слон вступает в схватку с тигром. Тем более непозволительно, чтобы страдали невинные и неспособные к защите самих себя – люди. Настоящий путь к улучшениям кроется в глубинах человеческой души, их общности, разуме как единственном, так и коллективном. Видишь ли, Титус, я верю, что человек должен совершенствовать себя, трудиться над своим разумом, укрепляя его трудами величайших людей, исполненных добродетели, видеть истинные явления и никогда о них не забывать. Таков путь человека, или одно из его призваний. И тем более в народе будет таких просвещенных людей, тем и совершеннее будет общество ныне или живущее после. 

Комментарии: 0