Ксения Шнейдер

ГЛУХОЙ СТУК

...Она как озеро лежала,

стояли очи как вода,

и не ему принадлежала

как просека или звезда,

 

и звезды по небу стучали,

как дождь о черное стекло,

и, скатываясь,

             остужали

ее горячее чело.

 

Андрей Вознесенский

«Бьют женщину»

Часть первая

 

Глава 1 

 

Глухой стук «бум-бум-бум», звон стаканов и рюмок, журчание выливающейся жидкости из стеклянной бутылки, громкий женский смех и оханье – всё это отдавалось в моих ушах. Глаза различали блеск болтающихся серебристых пайеток на платьях девушек, их густые наращенные синтетические ресницы и идеально прямые наращенные волосы. От этого всего болела голова и глаза, да не только у меня, но и у моей напарницы. Она с тяжёлым вздохом произнесла:

– Эх, и чё они вырядились?.. То им подай, это принеси, уйди на хер, не мешай!..

– Да работа такая у нас, Залин, – сказала я, протирая стаканы.

Она снова вздохнула тяжело и поплелась с кружкой чая на кухню.

Залина – большая женщина с большим лицом и большими чёрными подведёнными глазами. На ней всегда крупные серьги в цвет её наряда. Она приходит на работу всегда в тёмно-синем платье. Её длинные чёрные волосы интересно заплетены в толстую косу. Когда Залина чем-то недовольна, она сбрасывает косу с плеча и закатывает глаза.

Мне пришлось остаться за барной стойкой. Залина тут с самого утра, а я пришла часа четыре назад, ей нужно было отдохнуть. Гостям было хорошо и вроде бы ничего не требовалось. Я решила тоже уйти на кухню, может, перекусить чего-нибудь?

Это небольшое заведение с громкой музыкой, двумя залами, большими окнами и огромными занавесками. Нас шестеро: Залина, я, мальчик-израильтянин, который почему-то назывался Мишей, Дашка, Тимур и сам хозяин, Аллаитдин, мужчина лет сорока. Залина – главная на кухне. Она говорит мне и Даше, что делать, громко возмущалась, когда Аллаитдин «натопчет ей следы на полу» на кухне. Иногда к нам забегал Аллаитдин, кромсал овощи и заправлял их майонезом, при этом пытался напевать какие-то глупые попсовые русские песенки.

– А ты не можешь что-нибудь своё спеть? – спросила я.

– Чё? Нет, не, не здесь… Давай-давай, иди доставай из холодильника шашлык и грей.

– А ты что, новый делать не будешь?

– Каря, не задавай вопросы! Нету времени у меня! Им и так сойдёт, они бухущие в гавнё! Свиньи!.. Щалава какая-то там наблевала в зале ещё!.. Они просят шашлык! Залина, иди, вытри, пожалуйста…

Залина откинула косу на спину и пошла в зал со шваброй. Я достала из холодильника шашлык, понесла в зал. Я уже не удивлялась такому зрелищу: на стул пыталась вскарабкаться какая-то девушка. Лицо её было в чём-то непонятного цвета, эта гадость стекала с подбородка ей на платье с серебристыми пайетками, она скользила маленькими каблучками и изо всех сил подставляла под свою маленькую задницу стул, но у неё это не получалось, и она снова падала во что-то непонятного цвета.  С жёлтых волос свисала какая-то лапша. По залу туда-сюда под песню Лободы расхаживал серьёзный дядя с грустными глазами и видимо хотел вызвать такси своей Светке. Она же называла его Артёмом.

– Свет, Света, ну собирайся, пойдём… – обречённо повторял он.

– Я никуда не пойду, посади на стууул меня… Я… Наддо ещё догнааа-аца!..

– Света, не надо.

И он положил её руку себе на плечо. Аллаитдин подошёл к ним и помог выбраться из заведения. Аллатдин мог культурно послать человека по назначению, так, чтобы человек не обиделся и пришёл ещё, но Артём и Светка больше сюда не приходили.

День закончился, а точнее уже почти три часа как наступил следующий. Но у меня сутки не кончались, и я не помню, когда последний раз спала. Кофе в помощь.

 

 

Глава 2

 

02:57.

Я пешком пошла домой. Весна. На улице свежо. Светофоры перемигиваются, и никого нет. Асфальт покрылся чёрными мокрыми пятнами от подтаявшего снега. И тихо, совсем никого нет.

Дома у меня похожий ресторан.

Поднимаясь, я уже слышу глухой стук «бум-бум-бум». У нас гости.

Интересно, когда я смогу поспать в ближайшую неделю?

Дверь открылась. В комнате безудержное веселье. Рюмки, две опрокинутые, уже опустошённые бутылки из-под пива. В комнату зашёл мой хрюкающий пёс. У него что-то торчало изо рта, и он медленно пожёвывал это. Это была вторая сосиска, свисающая из связки. Это были мои последние две сосиски, больше есть нечего, и эти сосиски каким-то образом оказались у Микки.

Не спрашивайте, с кем я живу, почему так получилось. Тут главное происходящее.

Потом появился кот. Он бегал по квартире, нервно озираясь. Видимо его очень беспокоила громкая обстановка и музыка. Единственное, что я хочу сейчас – спать и есть. Бессовестный Микки съел мой ужин. Остаётся поспать, если что-нибудь экстренное не случилось.

Брат подошёл ко мне и спросил:

– Бухать бушь?

Я открыла глаза, думаю, спать мало всё равно осталось, а если усну, то не проснусь рано утром.

– Ну давай, а чё есть?

– Ленка водяру принесла. Подёом, потом поспишь!

– Блин, она же у нас опять все сиги к утру выкурит.

– Так она свои принесла. И ты утром в семь, как магаз откроется, сходи за «Блезером», похмелиться надо будет, да и за сигами. Заодно с Микки погуляешь.

– У меня денег мало пока, завтра, наверное, пешком в универ пойду. Пожрать ещё надо чё завтра.

– А сотан-то есть?

– Ну есть, ладно идём, бухну я рюмахи две.

Посидела я с ними, по рюмахе две опрокинула и посмотрела какой-то фильм.

А они сидели дальше, пили, курили, смеялись, любили, а я медленно, но верно спивалась вместе с ними. И мне было хорошо. И плохо одновременно. Потому что я неопределившаяся личность. И ещё мне нравилось делать больно всем, кто меня любит. Просто так. Потому что мне тоже очень больно оттого, что они делают и говорят.

Кстати, надо покормить кота. Нужно поспать час, два. Хотя бы чуток.

Я сплю.

После ещё одной рюмки я выпила две чашки сладкого кофе.

 

 

Глава 3

 

Утро. Надеваю на Микки поводок, и мы уходим в магазин. Так холодно и хорошо. Микки радостно похрюкивает в весенний воздух и чихает. Он хрюкает, потому что мопс. А ещё он такой жирный, что весь его жир, видимо, сдавливает его лёгкие. От этого ему трудно дышать, и мне его очень жаль, хотя он выглядит смешно.

Когда Микки был совсем маленький, я подумала, что он может гулять рядом со мной без поводка и отстегнула от него поводок. Он и правда, по началу, бегал около меня, ещё любил зарываться в старую листву. После этого он чихал и вытирал свои сопли и слюни об мои штаны.

Однажды мы как обычно гуляли. Он был без поводка. Бегал около меня, вынюхивал землю, копался в траве и вдруг ринулся на дорогу. Не знаю, что его привлекло на проезжей части, но он помчался туда с бешеной скоростью и никак не останавливался. Хорошо, что машин не было. Я кричала ему: «Микки, Микки, да куда же ты?!», но он не слышал и бежал, бежал вдоль дороги, пока не свернул на обочину, и тогда я накинулась на него, разбив себе коленку, а он всё брыкался и пытался выбраться из-под моего тела. Кое-как я зацепила за его ошейник поводок, и он счастливый на поводке потрусил рядом, а я ковыляла с разбитой коленкой.

Случилось это месяца два назад, а сейчас мы дошли до магазина:

– О, привет, Карин… Извини, но с собачкой нельзя, – оживилась глупая Олька, как только я зашла в магазин.

– Почему это нельзя? Мы же с братом приходили, и ты нас пустила… Или это потому, что он сказал, что папа в администрации работает?

– Ну ты и хамло, не знала. Пошла вон! Приходи без собаки, раз так надо.

– Приду, приду…

Нам с Микки пришлось покинуть «великий» магазин.

Микки я оставила дома и вернулась туда одна. Нужно было спасать братана от похмелуги, взять ему «Блейзер» и сиги. Денег отец мне дал немного, ровно на сиги и на «Блейзер», мне ещё и добавлять пришлось. А я хотела ещё взять тыквенных семечек, какой-нибудь шоколадный батончик и «Колу». Глупая Олька смотрела во все оба глаза на экран, показывавший изображение камер, но это не помешало взять мне «подарки от магазина».

Олька – небольшого ума кассирша c нервным тиком левого глаза. Она хорошо считает и разбирается в математике. В её зрачках, окаймлённых бледной зелёной радужкой, каждый день отражаются нолики, пёстрые упаковки презервативов, чипсов, шоколада и другой продукции, которую обычно покупает среднестатистический человек. Наверное, если бы Ольку можно было пробить на кассе, она бы издала характерный пикающий звук кассового аппарата, выплюнула бы из себя длинный чек  и голосом женского робота выдала: «Спасибо за покупку! Приходите ещё!». Я запихнула семечки и шоколадку в карман, «Колу» я протиснула в рукав. За «Блейзер» и сигареты я, конечно же, заплатила.

Ну вот, все сидим, едим шоколадку мной похищенную.

Так и живём.

– Чё, Карин, скоро довыпендриваешься?! Поймает тебя Олька глупая и мусоров вызовет!.. Или платить придётся, а платить нечем, – сказал братан.

– Ничё, не поймают. Ты ток не делай так.

– Чё, я проблем не хочу! Такой фигнёй не буду страдать.

 

 

Глава 4

 

Ещё мне нужно изредка ходить на пары.

Я просто  захожу в аудиторию. Кидаю сумку и кладу голову на парту. Очень хочется спать и болит голова.

– От тебя перегарищем прям тааащит. Ты чем занимаешься? – поинтересовалась Галка-одногруппница.

– Бухаю иногда, чё.

– А зачем?

– Чтоб ты спросила.

Лекция началась, я накрылась шарфом. Поспала минут 40, пока Галка не пихнула меня. Ей нужно было узнать, на каких страницах я читаю реферат.

Да, ещё я умудряюсь подготовиться к семинарам.

От одного учебного корпуса к другому, переходы, глуповатые лица, смешки, пустые разговоры. Ещё два часа и домой.

Глава 5

 

Я дома.

Все спят после вчерашней гулянки. Наконец-то тихо. Только почему-то банка с чёрной жижей перевёрнутая. В ней плавают бычки. Кто-то опрокинул самодельную пепельницу. К жиже принюхивается кот, мявкает, смотрит на меня, мявкает. Надо покормить кота.

На столе стоят ещё три самодельные пепельницы, доверху набитые бычками. На полу несколько пустых бутылок из-под «Блейзера». Микки катает одну лапой, потом берёт и бросает в дверцу шкафа, но это не тревожит окружающих. Правда, кот смотрит на Микки, как на дебила. Потому что сам дебил. В воздух въелся запах спирта. Можно спать. Скоро на работу, в заведение.

 

 

Глава 6

 

Иду пешком, как это обычно бывает, через весь город.

Пришла. Залина домывает посуду:

– Я сейчас закончу, пойдёшь, чай пить? Нам там тортик оставили.

– Хорошо, давай.

Залина налила из белоснежного чайника зелёный чай в белоснежные чашки, разложила кусочки торта на белые блюдца.

– Я в кроличьей норе, мать его, – тут вечно скрип коек, убит кое-кто; остальные в запое... Но все мы верим в чудеса! Моя воля – я бы сам их творил и раздавал бесплатно… – врывается в кухню израильтянин Миша со словами из песни Эндшпиля.

Залина и я не обращали на такое внимания, потому что это нормально. Он всегда пел что-то себе под нос, иногда громко обругивал кого-то. Начал забивать кальян.

Хозяин сидел на стуле в телефоне. Встал и объявил:

– Скоро «трахать и тратить» придёт. Но ты Карин не уходи, сегодня три столика заказаны. Будут нужны все.

«Трахать и тратить», так Аллаитдин называет Дашку-на-распашку, ещё одну нашу напарницу. Дашка всегда приходит на высоких каблуках, с расстёгнутой рубашкой, настолько, что был виден лифак. Она красится бледно коричневой помадой и в яркие тени. Она любительница синтетических ресниц.

– Ты почему не красишься? Чё хлюпаешь, заболела, что ли? – спросил недовольно Алладин.

– Не крашусь просто, давно уже. Не охота. Не болею я, у меня аллергия.

– На чё?

– Весной бывает.

– А это курить надо меньше. Ладно, пошёл я по делам.

И он опять ушёл куда-то.

Миша ухмыльнулся своей чёрной бородой и бодро сказал:

– Наш хозяин сегодня опять Съебастьян.

– Ты перестанешь язвить, или нет когда-нибудь? – сказала Залина.

И он промолчал.

Я начала резать капусту на салат, порезала лук.

– Хлеб надо делать. Хлеб кончился, – произнесла сама для себя Залина.

Я закончила уже резать капусту и лук. Я решила начать раскатывать тесто.

– Брось. Перестань. Я сама, – запереживала Залина.

Не знаю почему, но они не подпускали меня к готовке хлеба.

Хлеб получался вкусный и хрустящий, в виде круглых лепёшек. Они полые внутри.

– Помой лучше вон ту большую кастрюлю и миски для шашлыка, – добавила спокойно Залина.

И я пошла мыть посуду.

Залина и я вымыли полы на кухне, вымыли полы в зале, и я уже протёрла столы, протёрла стаканы в баре, а «трахать-и-тратить» так и не появлялась.

Мы пообедали, и, наконец, она пришла.

– Мы уж с Кариной всю работу переделали, – проявила недовольство Залина.

– Дэ? А кто вас просил? Мне бы работку оставили.

– Мы гостям, что ли, объяснять будем, что у нас грязно, потому что мы решили Дашу дождаться?

– Ой, ну началось!..

– А, между прочим, ты ничего не делаешь, а Аллаитдин платит тебе так же, как и нам, – добавила Залина.

Дашка взглянула на свои чёрные лакированные ногти и лишь равнодушно лопнула пузырь жвачки.

– Даш, подвинься, пожалуйста, – попросил её Миша.

Даша сидела рядом с кальянами, и он не мог дотянуться до колбы.

– Не подвинусь, – сказала она и лопнула пузырь жвачки снова.

– Слушь, ты обнаглела тут ваще, да?! Не делашь ничё, выпендриваешься, мешаешь! Все вы, русские, тут – шлюхи ненормальные!

– Ты чё, охренел? – зашкваркала Дашка.

Она всё-таки встала и села на другую табуретку.

– Я тоже шлюха? – расстроено решила уточнить я.

– Ты? – И он внимательно посмотрел мне в лицо. – Ты не русская, ты нет, – несвязно пробормотал он. – Вообще молчи сиди, ты не в теме.

Забежал Аллаитдин:

– Что у вас тут? Вас с улицы слышно, придурки!

И Дашка с Мишкой стали наперебой объяснять, что случилось. Миша говорил, что Даша ему мешала, а Даша пискляво верещала о том, что её здесь вообще ни во что не ставят, что Миша назвал её тупой русской шлюхой, да и про меня заикнулась, что я якобы вообще тут делаю и откуда он меня взял. Почему-то она резко переключилась на меня, и как оказалось, моё присутствие здесь не давало ей покоя.

– Миш, хватит с ней так разговаривать, сколько раз тебе говорить. Давай ты спокойно будешь разговаривать с людьми. А её я взял к нам, потому что у неё… – Он запнулся. – У неё тяжёлая жизненная ситуация.

– Ага, а у меня не тяжёлая, да?

– И у тебя тоже. И не вредничай.

Дашка лениво пошла за тряпкой и начала протирать подоконники в зале.

Хозяин включил музыку, да так громко, ещё и Газманова, и шансонье ещё. Я просто уже не могла это слушать.

И тут упали «декорации нашего спектакля». Шторки грохнулись прямо на стол, благо там пока посуды не было.

– Ёманааа!!! Чё у вас там упало? – поинтересовался хозяин с кухни.

– Шторка упала, ёпта! – крикнула Дашка.

Хозяин прибежал с кухни.

И тут уже я начала возмущаться:

– Ты можешь что-нибудь нормальное включить?

– А чё не так? Скоро гости придут, опять народа будет до хера. Но им всё равно чё слушать, а это как-т атмосфирку такую весёлую создаёт. Мля, шторку давайте вешайте, девчат!

– Сам вешай! – скомандовала Дашка.

– Да повешу, ты вали тогда на кухню суп готовь.

– Не умею я, – буркнула Дашка.

– Карин, идите суп готовьте.

– Окей.

И мы пошли готовить суп.

На кухне можно было переключить музыку.

Подскочил Миша:

– Ща включу, нах! Чё у вас там шторы, что ли, упали? Хах, братату покосило!

И он включил Эндшпиля, и опять началось это «бум-бум-бум».

Пока я готовила суп, Дашка ковырялась в телефоне. Сказала, что ей нужно срочно идти – и пошла.

– Щас Тимур вместо меня придёт, я позвонила. Он меня заменит.

– Он чё, готовить будет вместо тебя? Он у нас кальянщик, а не повар, – фыркнула Залина.

– Так я тож не повар. Лан, целую всех! Покули!

Она накинула свою чёрную кожанку на розовую майку и пошагала гордо к выходу.

– Чё, Дашка Съебастьян? – снова ухмыльнулся Миша.

– Ну да, есть такое, – ответила я, помешивая бульон на огромной плите в огромной кастрюле огромной ложкой.

– Чё-т я не в курсе, что Тимур сёдня придёт, – запереживал Алладин.

– Да придёт, думаю, – ответила Залинка.

Колокольчики на двери зазвенели. Видимо, завалился Тимур.

За разговорами, вешаньем шторки, накрыванием стола, готовкой и бубнежом Миши прошёл день.

 

 

Глава 7

  

21:25.

Тимур забивает ещё один кальян. От угля манжеты его белой рубашки стали серыми, и вся рубашка в целом походила уже на несвежую простынь, которую несколько раз кипятили и пытались отбелить.

Я пока делаю маленькие дырочки зубочисткой в фольге, натянутой над чашей. Делаю дырочки, чтобы они образовали солнышко.

Тимур с утомлённым видом наблюдал за этим процессом:

– Чё ты копаешься? Надо быстрее.

Он отобрал у меня чашу начал быстро прокалывать оставшееся пространство на фольге в хаотичном порядке, и образовалась большая дыра:

– Ой, мля, порвал! На те другую, и давай быстрее.

– Ты испортил моё солнышко, – возмутилась я.

– Какое, нах, солнышко? Чё хернёй страдаешь?

Я снова прокалывала дырочки.

Пришли гости. Тимур принёс им кальян.

Из зала раздавался басовитый гогот. Они сидели, пили, разговаривали, отдыхали, а мы работали на них.

– Иди, подойди к ним, спроси, чё им надо, может, – скомандовал Алладин.

Я подошла к их столику. Там сидело несколько мужчин.

– Вам что-нибудь ещё? – спросила я.

– Водочки бутылку! И музыку прибавить.

– Хорошо, сейчас, – улыбнулась я и ушла в бар.

Они почему-то проводили меня громким ржанием.

Я прибавила музыку, сообщила Алладину, что гости просят две водочки.

– Понятно, значит, скоро пол вытирать и сортир мыть, – отвернувшись, сказал Алладин.

Вдруг из зала послышались звуки чего-то битого и запах палёного.

– Карин, иди посмотри, что там!

И я снова пошла.

Мужчины уронили чашу с углями, при этом как ни в чём ни бывало, сидели и курили. На линолеуме уже зияла прожжённая дыра, а я вылила воду на тлеющий линолеум. Алладин подошёл к ним и потребовал, чтобы они заплатили небольшой штраф, но те запротестовали.

– Слушай, браток, ваш официантишка сам его так поставил, и это не наши проблемы! – завозмущались они.

– И пусть он рубаху свою «заезженную» поменят, а то смотреть больно! – добавила сидящая с ними девка с жирно оттоналенными, цвета свежей морковки щеками.

Тогда пришёл Тимур, забрал у них кальян, и мужчины покинули заведение без извинений за принесённые неудобства, без «спасибо» за водочку и музычку и довольно-таки приятную атмосфирку.

Легко заметить на ком-то «заезженную рубаху», если твоё лицо накрашено в цвет «слоновой дуры». Ты часто смотришь в зеркало и видишь там отражение айфона вместо своей головы, так как данная электронная лопата в разы превышает размер твоего головного мозга. Ты никогда не оставишь хотя бы пять-десять рублей чаевых официанту, потому что для тебя ОН просто расходный материал. Ты никогда не узнаешь его чувства радости, когда он откроет расчётницу, а там монетка, и он отложит её в свою банку для чаевых, чтобы вечером забрать накопившиеся за день чаевые. Ты никогда не узнаешь цену разбившейся из его усталых рук посуды, потому что большинство из вас, приходящих сюда, не умеют работать. Вы просто сидите каждый день в своих офисах, бегаете по этажам со своими бумажками, набираете текст, обсуждаете со своими коллегами новые семейные сплетни. Вы разучились улыбаться друг другу, делать приятное, вкусно готовить, пить вкусный чай. Вы просто можете копаться в бумагах, в листах, в своих сумках и чужих делах. Вы приходите и сжираете уют, созданный нами. Вы извергаете пьяное содержимое своего желудка на недавно вымытый Залиной пол, вы стряхиваете пепел прямо на него. Вы не делаете так у себя дома. Если вы так же делаете дома, скорее всего, у вас есть своя гувернантка, или вам просто наблевать на то, что вас окружает, и вы тонете в собственном экскременте над собой.

Глава 8

 

00:37.

Конечно же, наш день только начинается.

Мы все собрались на кухне немного отдохнуть, попить кофе. Через полчаса нас ожидала следующая партия гостей.

– Так невозможно работать, – задумчиво перемешивая сахар в чае, выдавила из себя Залина.

Со стола свешивался уставший кусок теста, а в кухне повисло молчание после её фразы.

Видимо, Алладин, наблюдая за всем, уже поддал коньячку в баре. Он, пошатываясь, встал со стула, скрестил руки на груди и монотонно произнёс:

– Ну и что вы мне предлагаете?

Мы молчали.

Колокольчики зазвенели. В зал ввалились новые гости и новые хлопоты нашего маленького дома. Почему-то они были уже датые, человек пять мужчин и их, видимо, жёны и кучка шестилетних детей. С ними ещё еле плёлся маленький малыш.

– Встречай! – монотонно скомандовал Алладин.

Я пошла.

– Нам праздника! Настоящего праздника! У нас сегодня День рождения! Мы заказывали столик на двенадцать человек. Всё готово? Да и ещё, сделайте нам ещё две порции шашлыка! – заверещал один из мужчин.

– Да-да! Всё готово, проходите. Шашлык скоро будет, – ответила я.

Я вернулась на кухню:

– Алладин, они заказали ещё одну порцию шашлыка. У нас осталось что-то?

– Ой, млляяя!.. А больше они ничего не хотят?! – Он схватился за голову. Видимо, он совсем устал, его мучило похмелье. – Нету у нас ничего. Готовь шампуры, сейчас пойду шашлык готовить, заодно на завтра сделаю… И скажи им шашлык будут ждать тридцать минут.

– Хорошо.

И я пошла снова в зал сообщить, что им придётся немного подождать. Они были навеселе, они собирались зависнуть у нас надолго, и им было параллельно на эти тридцать минут.

Дети бегали вокруг родителей, переставляли стулья. Одна девочка взяла салфетку со стола и кинула её  в своего папу, который что-то оживлённо рассказывал друзьям. Он не обратил внимания на полетевший мимо него комок салфетки.

– Вы что, совсем все глухие, обростки?! Не слышите меня никто ни вообще! Ни вообще глухии-и-е! Ставите меня ни во что! Уйду я! – закричала девочка, развернулась и ушла, прижав ладони к ушам. Но её никто не услышал.

Она ушла в другой зал, брякнулась там с сердитым видом на стул и начала плести косичку из свисающих кисточек от скатерти и напевала:

                                        

                                       Раз – плету,

                                       Расплету я косичку твою,

                                       Заплету, заплету,

                                       Гулятеньки пойду...

 

Я тихо вышла из кухни. Встала у дверей и слушала её песенки. Вдруг она увидела меня и спросила:

– Тя, а ты живёшь тут? Мы с мамой приходили тогда. Ты тогда тоже тут была.

– Даа... Живу...

– Давно?

– Давно...

– Тя, а как тя зовут?

– Карина, а тебя?

–Я Сюша... Ну лаадно, я пойду к этим обросткам.

– К кому?

– Кому... Кому... Ты тоже, что ли, ни вообще ни слышишь? К оброосткаам! – и она театрально захихикала.

– А почему обростки?

– Да почемуу, почемуу... Обросли, они смотри, как ёлки. – Она снова хихикнула. – А у меня день рожденья седня! Приходи! - добавила она, уже убегая.

Я бы пришла, да дел полно на кухне. Я вернулась, сняла суп с плиты и поставила на стол. Положила питу (хлеб) на тарелку. Оборачиваюсь, стоит Ксюша.

– Калина, я пришла помочь. А то я жду на праздник тебя, а ты и не идешь вообще ничего. Чем помочь?

– Ой, Сюша, сюда нельзя тебе. Мы тут для тебя готовим. У тебя сегодня праздник, ты отдыхаешь.

– Нееет, я хочу с тобой! – захныкала девочка.

– Штоо такое? – прибежал Алладин.

– Да девчонка их заскучала, наверное, вот прибежала к нам. Надо было кухню запереть.

– Так, давай сделаем так. Детей в другой зал. Ты им включи музыку, только негромко. Потанцуй с ними, чё-нибудь расскажи, сказки, там малязки, а то дети не дают им отдохнуть. У меня шарики еще были в машине. Ща принесу. Чё они ваще детей притащили с собой?

– Так День рождения вон у неё, – и я показала на Ксюшу.

– А, ну ясно, шли бы тогда в Мак-Дак. У нас тут детские праздники не проводят.

И он пошёл за шариками, я никак не могла найти музыку. Сюшу отправила к родителям. Вдруг у меня зазвонил телефон песней группы «Краски» «Оранжевое солнце». Она настолько приелась к  входящим звонкам, что я и забыла, что есть такая песня. Я поставила её давно.

Зашла к гостям, предложила им идею хозяина. Они, конечно же, согласились. Залина помогла мне забрать детей в другой зал. Мы сдвинули несколько столов, я пыталась отвлечь их маленькими стишками-пирожками. Это такие короткие смешные стишки, иногда даже  не в рифму.

– Сейчас мы все будем петь и танцевать!

– А я не умею! – крикнула Ксюша расстроено.

– Ну тогда мы сейчас научимся!

У нас как раз был диск-караоке с песнями «Красок». Ксюша пела громче всех, так смешно и по-своему:

 

                             Оранжевое солнце в облаках,

                             Оранжевое небо на ногах,

                             Оранжевое песни над замлёй,

                             Оранжевое частье нам с тобой...

 

Нам принесли шарики, и мы начали их надувать. Сюша подавала мне ниточки, чтобы завязывать шарики. Потом мы разбросали их по всему залу и начали их лопать. Смех и визг доходили даже до кухни. Тимур и Миша прибежали посмотреть на наше веселье и тоже начали лопать шарики с нами. Потом подтянулись и родители. Всем было весело.

Пожалуй, это была наша лучшая смена, и никому не хотелось идти домой.

 

 

Глава 9

 

Попала я в наше заведение смешным образом. Я была одной из таких же посетителей. Пришла сюда со своими друзьями. Им хотелось праздника, как и всем. Мне хотелось просто поддержать их компанию. Они тогда заказали пару салатов, много шашлыка и много водки. Пить у меня никогда не получалось правильно, не получается и, скорее всего, не получится. И этот случай не исключение.

Есть такая категория людей, которые, как говорится, «не умеют пить», и я как раз отношусь к данной категории. Один из моих друзей прекрасно это знал, но его это мало заботило. Он решил сделать себя «королём» сегодняшнего «праздника». Спускался в другой зал, чтобы попросить включить песни из 90-х. Прокат одной песни стоил не очень дорого, но деньги были уже на исходе, управляющий отказал ему в прокате очередной песни, после того как мой друг отказался заплатить. Будучи уже хорошо подвыпившим, он стал «гонять» официантов по каким-то непонятным и совершенно ненужным просьбам, дабы создать «экшн-движуху». Я просто сидела и ела кусочки шашлыка и запивала их водкой как компотом.

– Зачем ты так к ним? – спросила я его.

– А что? Они обслуживающий персонал, понаехали в наш тухлый город, эти хачи, ещё и устанавливают свои правила!

– И что тебе с того? Что ты пристал-то к бедной девушке, то подай-принеси, то ещё что? Тебе плохо со мной? Да…Тебе надоело со мной, я же всё вижу, одно и то же лицо всё время, и ещё я для тебя маловата, да? И жёнушку ты свою частенько вспоминаешь, и я никогда тебе не нравилась. Ты притворяешься просто, потому что… – понесло меня в пьяном угаре. – Потому что так надо, и надо же с кем-то быть, и вроде как нескучно…

– Карин, ты чего?

– Да ничего я… Мне всё ясно… Всегда было ясно, что я буду одна идти… Всегда буду одна, и в этом, в этом ничего плохого… – заплетаясь повторяла я.

Несмотря на мои пьяные бредни, это было правдой. Он уже реже нуждался в моём внимании, как это обычно бывает, люди притираются. И всю жизнь он любил только свою жену и пытался во мне разглядеть часть неё. Я это чувствовала, и это опротивело мне.

Он продолжил оживлённый галдёж со своими друзьями. Зачем-то я решила спуститься вниз, в другой зал. Наверное, я хотела выйти на улицу и потеряться там. Точно не помню. Но увидела за барной стойкой девушку и официанта. Она праздновала День рождения здесь. Она была ярко накрашена, и с её плеч спадали неестественные завитки волос. А её ярко сиреневый рот слишком членораздельно оттарабанил:

– Неправильно ты всё делаешь. Всё неправильно. Неправильно ведёшь себя с мужчинами. Я вот наблюдаю за тобой, и ты всё делаешь неправильно. Нельзя быть такой разболтанной, так напиваться, и посмотри, в чём ты одета…

На мне были надеты светло-коричневые засаленные спортивные штаны, грязно-розовые кроссовки и вытянутая голубая майка, так как до того, как прийти сюда, я выгуливала Микки, но я не стала объяснять ей, почему я так одета и кто такой Микки.

– Знаешь, оттого, что ты такая умно размалёванная блондинка, обтянутая мини-платьем, мне хочется напиться ещё больше. И оттого, что таких, как ты, очень много. Seni kaltak! – меня понесло всё быстрее. Вдобавок я вспомнила ругательство на турецком языке, означавшее «Ты сука!».

Тимур-официант хихикнул.

Видимо, она его знала.

– Ты перепила, мать. А что она сказала? – обратилась она ко мне, а потом к Тимуру.

Он продолжал смеяться и ответил ей:

– Да ничего, забей.

Мне стало нехорошо, оттого что я ей сказала, и от количества выпитого. Ведь я не знала её. И даже если бы знала, эти слова были ни к чему. Мне стало плохо оттого, что я обижаю людей.

– Можно попить? – попросила я Тимура.

– Аааа, да тебе наверное хватит!.. Ну ладно, у нас коньяк кончился. Водки налить?

– Нет, не надо. Воды можешь налить, пожалуйста?

Он налил стакан воды.

– Спасибо, – сказала я по-турецки.

Он пожал плечами и ответил «не за что» так же по-турецки.

Один зал от другого отделяли четыре ступеньки и небольшой коридор. Я решила вернуться к столу, подошла к ступенькам. Они показались мне невероятно большими. Я шагнула на одну, потом на вторую. Почему-то в этот же момент мне показалось, что ступеньки находятся на потолке, и я не поняла, как мне идти. Всё закружилось, маленький коридор оказался повёрнут набок. Я почувствовала тупой удар и что-то холодное под лицом. Я попыталась пошевелить пальцами руки и нащупала под собой пол.

Непонятным образом я увидела себя со стороны. Я увидела девушку в светло-коричневых засаленных штанах, в грязно-розовых кроссовках и в растянутой майке. Она лежала на полу, на боку, пытаясь опереться о пол и встать, но у неё ничего не получалось. Её увидели не сразу.

Ко мне подошёл Тимур, пытался меня поднять, но всё-таки у меня получилось встать самостоятельно, и я снова села на пол. Он подошёл со стаканом воды и тоже сел на пол. Подбежали люди, много голосов и рук, тянущихся ко мне, но рук друзей не было. Я сидела на полу ещё минут десять. Я не плакала, но я чувствовала, что у меня текли слёзы, у меня не получалось ничего сказать. Может быть, я глупо улыбалась. Я снова увидела сиреневый рот, повторяющий: «Эх, мать! Эх, мать!». Это было всё так смешно и безнадёжно.

 

 

Глава 10

 

Вскоре я и мои друзья покинули заведение. Шли домой пешком, я сунула руку в карман и обнаружила, что телефона там нет. Телефона не было ни в одном кармане. Я подумала, наверное, оставила там. Завтра вернусь – заберу.

Но и на следующий день я не пошла за ним. Мне было плохо. На учёбу я не пошла. К жутчайшему похмелью добавилось и какое-то подавленное состояние, и чувство вины перед всеми, перед окружающими, перед моими близкими. Я весь день пролежала, скрючившись в полуразобранной кровати, обняв подушку накрытая своей курткой.

– Те пива мож? Полегчает, – предложил брат.

– Не, не надо, так пойдёт.

– Ну лан, смотри ток, не подохни.

– Ладно, ладно, – промямлила я.

И через день я не сходила за телефоном. Нужно было идти на учёбу и времени на поиски телефона не оставалось. Зато меня не мучили бесполезные звонки, сообщения МЧС и прочее зло, что может исходить от телефона.

Всё-таки нашла время, в конце концов. Зашла в заведение днём. Там было тихо, только какая-то женщина протирала столы. В ту «весёлую» ночь я её не видела. Я подошла к барной стойке.

Появился Алладин:

– О, а я знал, что ты придёшь. Тебя как зовут?

– Карина.

– Меня Алладин.

– Что прям Алладин? – хихикнула я.

– Да прям Алладин. Ничего смешного. Как дела?

– Да нормально, а у вас тут как?

– Да… нормально.

– Слушай, а вы телефон не находили тут?

– Какой телефон?

– Ну, чёрный такой, сенсорный.

– Идём, зайдём на кухню.

– Зачем?

– Да идём. Поговорить надо.

Мне нужен был телефон. Но его предложение зайти на кухню показалось мне странным. Он не мог отдать мне телефон сразу? Зачем идти на кухню? И о чём он хотел со мной поговорить?

Белая дверь с золотистой ручкой открылась. Там вкусно пахло мукой и тестом. В углу стояла огромная плита. У стены пару железных кухонных стоек и большая раковина. Та женщина, которая мыла полы, уже раскатывала тесто. Залина.

– Садись, – сказал Алладин и подставил мне маленькую табуретку. – Ты помнишь, что тогда было?

– Ммм…Ну да, мне стыдно. Бывает…

– И часто это у тебя так? – Он закурил сигарету и достал из ящика мой телефон.

– Нуу, вообще так вот первый раз…

– А ты часто пьешь?

– Ну да, часто…

– Зачем?

– Не знаю, ну так лучше как-то… А у тебя есть покурить?

– Зачем? Ну на! – И он протянул сигарету. – А это был твой?

– Спасибо…

– Твой был?

– Кто мой?

– Ну этот, c которым ты приходила… И парни ещё какие-то.

– А, ну да…

– Зачем он тебе?

– В смысле?

– Зачем он тебе?

– Кто?

– Ой, ладно! – Он попытался включить мой телефон, но почему-то у него не получалось. – Продашь мне телефон?

– В смысле продам. А я с чем буду ходить?

– Я тебе новый куплю.

– Не надо мне новый, мне надо этот.

– А зачем тебе? У тебя же есть ещё один.

У меня в руках был ещё один телефон, который давно завалялся дома, и я взяла его на случай, если не найду свой телефон.

– Ну мне этот нужен. Который сейчас, он плохо работает.

– А телефон он тебе подарил?

– Кто?

– Этот, с которым приходила.

– Да. Может, отдашь мне его уже, пожалуйста?

– Ну, на. А мог бы не отдавать.

– Почему это? Это же мой телефон.

– И что? Мне просто жалко тебя.

– Жалко почему?

– Потому что ты не должна так делать.

– Как?

– Никак. Не надо пить, не напивайся. Можно ну чуточку на праздник там, ещё когда…Ты себя видела, в чём ты была одета?

– Да я помню. Я с собакой гуляла и не успела переодеться…

– Зачем ты так? Ты же другая…

– Какая я другая? Я такая же, что ты выдумываешь? Я просто перепила и всё, ничего страшного.

– Нет, страшно. Ты же часто пьёшь. Я знаю.

– И что?

– Не надо. Держи свой телефон. – Он положил его на стол. Я забрала телефон. – Я бы мог ничего тебе не говорить и ничего не отдавать. Мы, я… Просто помним, кто говорит нам спасибо. Это так редко… И бросай этого своего… Мантон, картон!.. Чё за имена у этих? Как зовут его, я забыл?

– Да ладно, какая тебе разница?..

– Он пьёт? Вы пьёте вместе?

– Ну да.

– Уходи от него. Где твои родители?

– В другом городе. Я учусь тут. Отец болеет, но он помогает, платит за учёбу.

– Тоже пьёт?

– Да, тоже…

– А тебе не надо. Учись, пожалуйста… Если что, приходи помогать. Заходи.

– Тебе тоже не надо. Обещай… Ладно, я пойду. Спасибо…

Я ушла. В зале снова мне встретились ступеньки, через которые я кувыркнулась. 

Глава 11

 

Алладин был похож на Большого Брата.

Один раз мы с мамой поехали в Турцию, и там нам в отеле встретился круглолицый улыбчивый человек, которого звали Реджип. Он был заслуженным тренером по греко-римской борьбе и в целом хорошим спортсменом. На улице стоял стол для настольного тенниса, и он предложил мне сыграть. К большому сожалению, я проиграла, и он сказал, что я должна ему мороженое. Но вечером он подошёл к нам и пригласил в кафешку типа Баскин-Робинса.

– Я ем только Мараш. А у нас в отеле его нет, – сообщил он.

– А что это, Мараш? – поинтересовалась я.

– Его делают из козьего молока, а не из пальмового масла.

И мы пошли в кафе. Действительно, мороженое было очень вкусное. Такое же, когда оно стоило семь рублей. Такое же, когда мама посылала меня за хлебом, и на оставшуюся сдачу я покупала то мороженое. Оно ещё было завёрнуто в бумагу, а не расфасовано по пакетам, и продавщица доставала его из холодильника железными щипцами.

На следующий день нашего пребывания там стояла невыносимая жара. Ближе к вечеру мать с подругой пошли в магазин. Я осталась в отеле, потому что как раз привезли свежий багет и пахучее сливочное масло шариками. Да и жара так и не спала, и мне не хотелось ходить по магазинам. Я сидела за столом в своём ноутбуке и хрустела ароматным багетом, намазывая его сливочными шариками.

Снова пришёл Реджип и сел за мой столик напротив меня с двумя чашечками мороженого и ещё с одной. В ней были накрошены мелко фисташки.

– Угощайся, – сказал он и поставил рядом со мной чашку с фисташками и мороженым.

Я начала есть мороженое, а фисташки просто ела ложкой.

– Нет-нет, совсем не так! – засмеялся он. – Надо… – Он запнулся, взял щепотку фисташек из моей чашки и посыпал своё мороженое. – Вот так надо делать.

– Спасибо. Посыпать? – спросила я.

– Да, посыпать. Так вкусно, а просто не очень. – Он снова улыбнулся. – Ты учишься, да? Ты не похожа на из России.

– Да учусь. Ну да, вот так вот, не знаю почему.

– Понятно. А вон, видишь, идут девушки. – И он показал в сторону высоких двух девушек.

Они громко смеялись и шли, чуть пошатываясь на длинных каблуках, пытаясь изобразить грациозность. Их ягодицы едва обтягивали красная и синяя юбки. На них были надеты белые майки с яркими принтами. На плечах виднелись ярко-розовые бретели от бюстгальтера.

– Да, девушки как девушки, – пожала я плечами.

– Нет! – отрезал Реджип. – Так нельзя. Это нехорошо ходить так. И ты такой никогда не будь, сестра. Такой не будь. Ты скромная. Обещаешь Большому Брату?

Я улыбнулась. Он очень забавно говорил. Не знаю, почему он так себя называл.

– Да, обещаю, брат, – ответила я.

– И учись, смотри, не болтайся с мальчишками. Не надо оно тебе сейчас. Потом работу найдёшь, ты английский знаешь хорошо.

– А когда же надо, Реджип?

– Когда…Ты торопишься, сестра. Учись, сестра, ты потом поймёшь. Всё придёт, а потом семья. Не болтайся… Ты не спокойна, видимо, в семье у тебя что-то. Пиши стихи. Учись, Карина, и живи…

Теперь вспоминая наставления Реджипа, мне стыдно перед ним. Почему всё так получается? Он точно не желал мне, чтобы я напивалась, чтобы у меня было всё так, как идёт сейчас. А оно всё идёт в никуда, потому что я делаю то, что мне не надо. Сейчас бы туда. Там тепло, все улыбаются и любят друг друга.

Об холодное запотевшее стекло маршрутки бьётся последний снег с дождём. Меня толкает в бок и орёт об упавшей сдаче из моих рук какая-то недолюбленная женщина.

Хорошо там, где нас нет.

 

 

Глава 12

 

С деньгами было всё совсем плохо. И я вспомнила про Алладина и его заведение. Пришла туда снова.

– Я вот думаю… Можешь на работу меня взять, я убираться буду, – попросила я его.

– Ну, давай. При деле будешь. А зачем тебе деньги?

– Есть чтобы.

– У нас есть будешь.

– Мне надо к родителям съездить. У мамы давно не была.

– Ладно. Приходи завтра днём в три.

Так я появилась здесь…

Я проработала здесь месяца два. Потом начались экзамены, времени совсем не было. У Алладина плохо шли дела. С каждой сменой он напивался всё больше. Залина сообщила мне, что заведение закрылось, потому что он тратил все деньги на коньяк и водку, хотя сам он мне говорил, что пьёт мало, но выпивал помногу каждый день.

Пока я работала там, иногда появлялась Дашка. Помимо нашего заведения она работала в какой-то пиццерии или кофейне. Можно сказать, она  приходила просто потрещать или позлить Мишу. Когда она приходила, они всегда ссорились. Он задирал её обидными словечками, а она в ответ кричала ему, что он дурак и бабник. Дашка говорила, что у неё нет настроения работать с нами из-за Миши, да и тех денег, которые нам платит Алладин, не хватит даже на хорошее нижнее бельё. Впрочем, Мишка и Дашка были хорошими друзьями.

 

 

Глава 13

 

В один из не очень загруженных дней в нашем заведении Дашка пришла в очередной раз. Она сказала, что очень голодная и заглянула в холодильник:

– Так что тут у нас?

– Суп. Алладин готовил. Найдёшь там, – ответила я.

– Хм, он ещё и готовить умеет, – заёрничала она.

– Да ладно, нормально он готовит.

– Да нормально-нормально. Только жадный! – похлёбывая суп из половника, пробормотала она.

– Почему?

– А тебя устраивает, сколько он тебе платит за то, что ты тут пашешь с 10 утра и до самой ночи? Меня лично, нет. И я не собираюсь тут выпендриваться из-за каких-то копеек. Трусы нормальные не купишь. А вот над Мишкой постебаться очень даже можно! – хихикнула она.

Дашка – яркая девочка. Всегда ходит в обтягивающих чёрных штанах и клетчатой рубашке, завязанной на пупке, из которого блестит пирсинг. Она посещает солярий, из-за чего её кожа приобрела приятный смугловатый оттенок. Несмотря на то, что она брюнетка, её глаза необыкновенно синего цвета. Она наращивает ресницы и ярко красит губы. У неё милые щечки и длинные волосы, спадающие до её узкой талии.

– Я не из-за денег тут. Там, дома, проблемы – хоть беги… И  всё-таки что-то, но он платит…

– Даа уж…Что после работы делаешь? Не зайдёшь ко мне? Может, бухнём чё, а то все заняты, а мне скучно.

– Ну, давай! Завтра на учёбу мне не надо.

Мы поработали до восьми вечера. Алладин нас отпустил, сегодня никаких мероприятий не намечалось. Дашка взяла в магазине виски, шоколад с миндалём и «Колу».

Мы пришли к ней домой. На пороге нас встречал большой чёрный кот с красным ошейником. Кот отзывался на кличку Арэс. Он лениво потянулся, зевнул, брякнулся на бок и мявкнул.

– Это мой Арэска, – кивнула на него Дашка. – Опять жрать просит.

Она заглянула в холодильник и кинула ему в миску кусочки мяса. Арэс помчался на кухню.

Дашка скинула куртку на диван. В квартире её был идеальный порядок. Она подошла к розовому шкафчику и достала оттуда большие роксы, поставила всё на стол.

Я устроилась на диване. Рядом развалился Арэс.

На полке рядом с её зеркалом была расставлена куча парфюмерии и маленький золотой браслет с сердечком из страз, или каких-то блестящих камней.

– У тебя есть парень, Даш? – спросила я.

– Неее… Хах, зачем мне эти проблемы? Переживай из-за него, а он потом идёт радостно по улице, обнимая какую-нибудь чиксу. А сам в глаза смотрел мне, понимаешь, вот сюда! – И она показала двумя пальцами на свои синие глаза.

– Да ну и что, что смотрел. Привычка у них такая смотреть и разглядывать. Расстались?

– Да, не будем об этом, хотя, может, и расскажу… – И она налила в роксы виски, разбавив его «Колой», и разломила шоколадку. – Знаешь, вот… – Она выдохнула и сделала большой глоток виски, и я заметила, как по её напудренной щеке потекла слеза. Я даже удивилась, что у такой беззаботной Дашки есть какие-то проблемы.  – Я ничего больше не хочу после одного случая, с ним же. Я их не понимаю.

– Кого?

– Мужчин... парней. Мы были вместе четыре с половиной года… Всё было хорошо, нам было хорошо вместе. Я так думала. Он сразу мне сказал, что никаких детей у нас пока не будет и не должно быть. Я редко, когда чувствую себя плохо, но тут и голова что-то болела уже какой день, а потом тошнота…  Ну, думаю, отравилась, мало ли, бывает. Да не отравилась ни хрена. В общем, я забеременела от него. И я ему говорю… – Она замолчала, задумалась, засмотрелась на ламинат на полу. Вдруг ожила и опять. – Я ему сказала, что беременна. Он тогда распсиховался, назвал меня ещё так, овуляшкой. Дал мне денег, а я спрашиваю его, ты чего это? А он говорит, я же предупреждал тебя. Давай, вперёд! С родителями не лады, как  обычно, они бы вообще меня убили. Хотя сейчас вспоминаю, ничего бы не было, родила бы, всё было бы хорошо. Заработала бы, а сейчас…Мне сказали, я не могу иметь детей. Я и не пыталась больше. А через три дня после аборта тогда, смотрю, а он за задницу какую-то дуру обнимает и идёт, смеясь. Ушла от него. Понимаешь? Мне больно.

– Да, понимаю… Да у меня тоже не лучше. Ты снимаешь тут?

– Да, только за меня один дядька тут платит. А ещё знаешь, что тот урод сделал?

– Что?

– У него были мои фотки в голом виде. Так он их потом на какой-то интим-сайт выложил с моим номером телефона. Мне начали названивать. Так я и познакомилась с этим мужиком, который мой съём оплачивает. Жратву иногда покупает. Сказал, жена не даёт ему. Православная она стала. А ему как-то надо же жить! – Она хихикнула и налила ещё по роксу виски. – Вот мы и помогаем друг другу.

– Ты проститутка?

– Есть такое немного, – сказала она ровно и спокойно и достала из шкафчика большую хрустальную пепельницу и закурила. – Понимаешь, я больше не вижу смысла жить по-другому. И не вижу в этом ничего страшного.

– Понятно, Дашка… Ну тебе жить, тебя тоже можно понять. Твоё дело.

– Меня так устраивает. Мне так хорошо.

И хорошо, что ей было хорошо. 

Часть вторая

 

Глава 14

 

– Представляешь, скоро лето. Тепло так…

– Да, здорово. А как у тебя со стихами?

– Да никак,  так же, как у тебя с Леркой.

– Что не дают?

– Да дурак ты, Колян.

– А в Большой Город как съездила?

– Здорово, у сестры день рождения отметили. Салют видела на 9 мая, на Воробьёвых горах. Думаю, закончу универ, уеду туда. Что мне тут делать?

– Эээ, а кто ж будет со мной ржать? Хахаль там появился?

– Вон, Лерка есть… Да нет, погуляли там с одним. По Большому Городу на его тачке погоняли, он меня на кошелёк, что ли, свой посадить хотел. Сказал, что будет меня ждать. Пишет мне каждый день, но что-то не торкнуло. Я помню, мне было лет пятнадцать, я его ждала с армии, а он потом пришёл и сделал вид, что меня не знает. И я ему написала вчера, что, короче, ничего у нас не получится, вот.

– Теперь тебя, Карюх, можно смело назвать потреблядью. Деньги промотала его в Большом Городе и кинула. Такие вы, бабы, суровые.

– Да ну тебя, ты как всегда.

– Не, ну а чё?

– Да ничё. После того случая c армией меня как-то не волнует, чё он там чувствует. После подобных непонятных выкрутасов, хоть чё делай, у меня равнодушие какое-то.

– Месть, типа?

– Да нет, мне просто всё равно как-то. Лучше найдёт, москвичку с московской пропиской.

– С московской писькой? – захохотал Колян.

– Именно так. А лучше блондинку…

– Да у вас, девчонки, в голове не поймёшь, чего… Так из нашего города валить, значит, хочешь?

– Ну а чё, тут вообще и не осталось ничего! И улицы эти говно просто, одни плохие воспоминания.

– Ну да, так-то оно верно. Ты сейчас куда?

– Я в парк прогуляться, давно там не была, последний раз с бабушкой, когда она ещё тут жила, и я тогда была мелкая. Хоть одно место в городе не засрано воспоминаниями.

– Ну давай-давай. Ты на учёбе когда была последний раз-то? Не боишься вылететь?

– Да не, нормально. Не была с апреля толком.

– Смотри, вылетишь, мля…

– Да иди ты!

Колян пошёл домой. Колян – мастер шуток. Иногда звонишь ему, и на любое твоё пессимистическое высказывание он завернёт какую-нибудь присказку, или начнёт горланить песенки «Сектор Газа». Он по-своему одинок и непонятен, но мою жизнь разложит по полочкам, так что не разберешь потом, где что лежит. Зато Колян легко относится к жизни.

 

 

Глава 15

 

В парке хорошо. Люблю собирать шишки и еловые ветки, складывать их в сумку, а потом вытряхивать всё это дома на кровать. И пусть всё это так и лежит, колет мне руки и жуёт мою кожу и пахнет хвоей, прокалённой сосновой смолой и корой любимых деревьев.

Сосны – это целая жизнь, которая вырастает до самого неба. Только сосны знают, где находится край Земли и где восходит и заходит солнце. Они никому не скажут. Они упираются своими зелёными колючими лапами в небо и тревожат облака, и начинается дождь. Это всё потому, что сосны потревожили их. У елей и сосен нет дел. Они задумчиво качают макушками и скрипят, как дверь в бане. Они любят, когда их обнимают. Обнимешь сосну, а она тёплая и живая, живее, чем самый добрый человек. У сосен есть сердце. В их сердцах  живут дятлы и белки.

А человек туда не поместится, потому что он слишком большой. Потому что со своими мыслями человек туда не поместится. Он туда не поместится со своим счастьем, здоровьем, благополучием и всем остальным, чего он желает выжить, выпить, выесть, выкурить, выкупить, выбить, вырастить в течение своей жизни. Поэтому ему остаётся выйти из леса.

Я выйду из леса.

Я вернусь сюда.

 

 

Глава 16

 

Без чрезвычайных происшествий в Большом Городе не обошлось.

У моей младшей сестры Вероники было день рождения. Ей тогда стукнуло целых восемь. Лельке – ещё одна моя сестра – было четырнадцать.

Я, Лелька и Ника пошли в большой торгово-развлекательный комплекс. Там мы набрали картошки-фри, «Колы», гамбургеров, нагетсов, мороженого и сели за столик. Лелька жевала картошку-фри и с равнодушным видом листала что-то в телефоне, запивая всё «Колой». 

– Хорошо сидим, – захихикала Ника. – А мы вон за тем шариком пойдём?

И она показала на огромный блестящий золотистый шар в виде восьмёрки, который летал над небольшим ларьком с воздушными шариками.

– И на фига он те, Ник? – Лелька отвела взгляд от телефона и посмотрела на маленькую Нику.

– Ммм… – заёжилась Ника. – Отстань.

– Да давай возьмём, – сказала я.

Я встала, Ника взяла меня за руку, повернулась и показала Лёльке язык. Мы пошли за шариком.

Обратно до столика Ника гордо несла эту гигантскую золотистую восьмёрку. Восьмёрка смешно дёргалась в воздухе. Мы снова сели за столик.

– Карин, на, держи, я пока покушаю, – вручила мне шар Ника.

– Ты, значит, будешь есть, а она должна держать твой шарик! Шарик твой, ты и держи! – вмешалась Лёлька.

– Я же не прошу тебя, – возмутилась Ника.

– Да ладно вам!

Вдруг Лёлька встала и достала из своего рюкзака маленького игрушечного пушистого крольчиша и розовую пластмассовую лошадку в блестящей коробке.

– Это тебе, Ник, от нас с Карей. С Днём рождения! Не болей и не будь такой пищащей сопливкой! – И она дёрнула Нику за косичку.

– Спасибо вам, Лёлька! Это же моя любимая лошадка из последней серии! И крутой пушистый кролик! – Ника запрыгала, запищала и обняла нас. – Только я не сопливка! – добавила Ника и шмыгнула.

Лёлька улыбнулась:

– Карин, давай завтра сходим за слипонами.

– А что это, Лёль?

– Ох, блин, ну ты чё, не знаешь? Тапки такие уличные.

– Ааааа, я поняла, ну давай сходим.

Лёлька начала мне показывать в телефоне картинки этих слипонов. Вдруг я посмотрела на Нику. Она сидела, облизывая пластмассовую ложку. Лицо её до носа было измазано в мороженом. Она увидела меня, издала звук: «Ыыы!» и улыбнулась во все зубы, а потом захихикала, отчего мы с Лёлькой сами зашлись смехом и не могли остановиться.

– Ооой, не могу!! – расхохоталась я. – Ты слышишь?

– Что? – спросила  Лёлька.

– Сирена.

– Да нет, это на улице, наверное, пожарка едет.

– Это не пожарка. Что-то плохое. Давай, клади свой телефон в сумку, и игрушки Ники складывай быстро…

– Карин, чё с тобой?

– Лёль, это эвакуация.

– Какая ещё эвакуация?

Ника театрально завизжала и хихикнула.

Из динамиков по всему центру раздалось что-то вроде: «Внимание! Эвакуация. По техническим причинам просим Вас срочно покинуть торговый центр!».

– Да ладно, это просто учебная тревога какая-нибудь… – потягиваясь, протянула Лёлька.

Это дети двадцать первого века. Они всего боятся, но никому не верят.

– Лёль, нет! Это никакая не учебная тревога. Что-то случилось.

Люди толпами повалили к эскалатору. Ника взвизгнула, схватила свой пингвин-рюкзак и помчалась прочь от нас. Я крикнула ей, чтобы она остановилась, но она не слышала меня, а, может, и услышала, потому что начала кружиться и искать что-то глазами. Вдруг её сшиб какой-то парень. Она упала и заплакала. Лёля крепко взяла меня за руку, и мы быстро направились к Нике.

– Ну вот, теперь мы все умрёёом! – захихикала Лёлька.

– Да не смешно ни хрена, дура! – одёрнула я её.

Где-то в другом зале ближе к кинотеатру раздался громкий хлопок. Все услышали это. Толпы закричали.

На мне висел мой рюкзак, рюкзак Лёльки. Каким-то образом она успела кинуть туда недоеденные нами гамбургеры и картошку, ещё и стаканчик с «Колой». Коктейльная трубочка торчала у меня из рюкзака. Над головой дёргалась привязанная к моей руке золотистая восьмёрка, перевернувшаяся горизонтально и теперь уже так иронично изображавшая знак бесконечности. Бесконечности этой мечущейся толпы.

Лёлька быстро взяла у меня свой рюкзак. Мы уже подбежали к Нике, и я взяла её на руки:

– Цепляйся ножками! – сказала я ей.

И она обхватила меня своими ножками, впилась руками в шею и горько плакала.

Эскалатор не работал, и пришлось идти по нему пешком. Кто-то визжал, люди переговаривались, дети плакали. Как легко нарушить наше земное спокойствие. Одним хлопком, одним взрывом, одним ударом.

Мы вышли из торгового центра.

Ника заверещала:

– Они испортили нам праздник!

– Хорошо, что жива осталась, – деловито поправляя волосы, буркнула Лёлька.

Мы шли домой пешком. Движение по улице было затруднено.

Приехала полиция с собаками, машины «Скорой помощи». Внутри было беспокойно и неприятно. В очередной раз мне стало понятно, что я могу в одну секунду потерять всё, что у меня есть.

Мы шли и молчали. Лёлька снова уткнулась в телефон.

 – О, смотри, чё нашла! – оживилась она. – Есть такие люди, твёрдые на вид, а ножом потычешь, мягкий и визжит. Это про нас, наверное.

Ника засмеялась.

– Да, наверное, про нас, – вздохнула я.

– А моё имя значит победа! Мы победили! – заорала Ника.

Лёлька тоже захохотала.

У нас над головой вращалась бесконечная восьмёрка…

Жаль, нужно было возвращаться…

 

 

Глава 17

 

А теперь разберём, что такое поезд. Длинный синий домик на колёсах, который разламывает состояния «до» и «после».

Вот уже гремит – состав, трогается. Ты сидишь в замкнутом аквариуме, а за стеклом твои друзья, родители, которых ещё неизвестно, когда увидишь. И будет ли всё так, как сейчас? А, может, будет лучше. Но сейчас не надо ни лучше, ни хуже. Надо так, как сейчас.

Уезжать не хочется. И этот домик так потихоньку злобно уползает.

В вагоне тоже люди. Но никто не плачет. Наверное, они скоро вернутся, а я нет. Внутри больно, дёргает слева. Мама с собой дала мне пирожки. Они пахнут домом, большим котом, рябиной напротив окна.  Вдруг её спилят к следующему моему приезду. Вдруг Кузя – соседский кот, попадёт под машину, и, зайдя в подъезд, я не увижу кошачьи миски. Я не хочу плакать, но внутри что-то дергается, задыхается, и я плачу сильно-сильно.

Мама звонит:

– Мы уже дома. Ты забыла свою футболку и платье. Но потом приедешь, заберёшь.

– Да, хорошо.

– Зайка, ты что, плачешь?

–Да нет, не плачу, хорошо всё. Я доеду, позвоню.

И тут меня разорвало. Почему, когда спрашивают об этом, плачешь ещё сильнее?

– Ну ладно, чего ты. Взрослая уж…

– Да невзрослая я…

– Ну ладно, приедешь, позвони.

 

 

Глава 18

 

Утро. Поезд остановилось с таким грохотом, будто упало несколько домов. Хотя я никогда не слышала, как падают дома, но, наверное, это очень громко. По вагону слонялись не выспавшиеся всклокоченные люди. Я наблюдала за ними, лёжа с верхней полки.

Внизу толстый мужчина, сидя на краю кровати, поглаживал своего большого рыжего кота и с улыбкой смотрел в окно на мелькающие деревья. Ночью меня разбудило кысканье. Он бродил по длинному коридору вагона, звал своего рыжика и заглядывал под кровати.

За столом сидела женщина с платочком, шмыгала и покачивалась в ритм стука колёс поезда. На полу сидел мальчик с машинкой и протяжно жужжал: «Жжжжж!».

Такие они, люди вагона – разные и одинаковые, грустные и весёлые, странные и обычные. 

Я взглянула в окно. Всё посерело, лил дождь, исчезали маленькие домики с огородами, ещё зелёные деревья и пушистые колосья.

Надоело оно всё, только как раз не эта природа, а какие-то обязательства, что нужно возвращаться, нужно работать, заводить семью, нужно учиться, нужно быть умным, образованным человеком. А во мне, быть может, сидит последняя дрянь, и мне всё это не нужно. Но всем хочется, чтобы из меня выросло то самое образованное, обеспеченное – человек.

Если честно, я так и не поняла, зачем я сейчас учусь или на кого. И знаний никаких в меня не лезло, потому что меня волновал вопрос, почему я одна – и это никак не закончится. Знаний никаких и не было, мы посещали лекции для галочки, а преподаватель скучным голосом начитывал непонятный материал. Мне было важно найти что-то, что облегчит мою жизнь, и я перестану скитаться. Эта вся ненужная учёба мешала, занимала много времени. И я решила взять академический отпуск на год. 

Я решила, что будет лучше уехать куда-нибудь, работать прислугой и жить у хозяев. Было непросто найти такую работу, но скоро я уехала работать в небольшой посёлок няней.

 

 

Глава 19

 

В семье было 4 детей, двое из них – близняшки, едва им исполнилось по пять лет: Маша и Вероничка. Старшему, Ивану, семнадцать. Вальке пятнадцать.

Вальке нравилось учить английский язык. Вечером, когда уже все разошлись по комнатам, я читала большую книгу с рассказами О. Генри на английском языке. Валька заходила ко мне в комнату и удивлялась, как я могу читать и понимать на другом языке. Она просила меня почитать ей на английском вслух.

– Валь, ты же не понимаешь ничего.

– Ну и что. Мне нравится слушать английский.

Потом мы начали читать с ней по два часа каждый день на английском. Она сказала мне, что очень хочет научиться свободно говорить на нём.

Я хотела, чтобы мои уроки отличались от школьных. Валька вроде бы и большая была, но мы вырезали одежду из бумаги кукольного размера, маленькие носки, и учили названия одежды. Мы вырезали карточки, на  одной стороне писали слово на английском, а на другой на русском. Карточки со словами, которые не могла вспомнить, она отдавала мне, и мы их снова повторяли. Самое смешное, что в четвертях у неё стояли тройки по русскому и пятёрки по английскому. Она сказала, что если бы не её семейка, она училась бы лучше.

– Знаешь, не говори так, Валь! – сказала я ей.

Моя семья, мои сёстры далеко, и я очень скучаю по ним. Когда мы жили вместе, я тоже так говорила.

– Да потому что орут они как ненормальные и бесятся. И брата старшего как будто нет. Он никогда за меня не заступался. Вообще нет его как будто. Подойду к нему, мама поругала или неприятность у меня какая… А он мне, вечно ты ноешь, не ныла бы, всё бы у тебя было нормально. Отвали, некогда мне. Вечно не так у тебя всё!.. Да всё у меня не так. Просто обнимет пусть ну кто-то. Ты как сестра мне, Карин! – И она прижалась ко мне, заплакала и захлопала длинными пушистыми светлыми ресницами.

Старшего Ваньку я редко видела. Днём он учился, а ближе к вечеру уходил на кружки или гулять. Забежит домой, только слышу топот на первом этаже и «здрастье», а потом крикнет «ладно, я ушёл».

Валька часто просила заплести ей косички. Её длинные пшеничного цвета волосы спускались ниже талии, и она терпеливо сидела и ждала, когда я закончу мастерить ей что-нибудь на голове. Подбегали Машка и Вероника с цветными резиночками, и я делала им смешные хвостики.

Машка и Вероника были очень похожи. Иногда Машка называла Веронику своим именем, а Вероника Машку своим. Они так шутили перед взрослыми, потому что взрослые путали Машку и Веронику. Машке и Веронике это не нравилось, и они начинали дурачиться. Особенно им не нравилось, когда их сравнивают. Тогда Вероника вставала и говорила, «ну хватит, прекратите».

Один раз семью пришли навестить знакомые отца. Какая-то женщина воскликнула, когда все сидели за столом:

– Посмотри, Марин! – обратилась она к матери. – И ложку берёт, как Машенька, и хихикает так же!..

– Ну, конечно, они же близняшки у нас, – расплываясь в широкой улыбке большим ртом, произносила Марина.

– Да, какие близняшки! Как мутанты прямо какие-то! Мы дети просто, просто дети! – серьёзно заявила Вероника и спрыгнула со стула.

Она закрыла уши ладонями, завизжала и выбежала из комнаты. За ней побежала Маша. 

Они весёлые девчонки.

Осенью мы собирали листья и бегали по небольшой аллее около дома. Машка облепляла стеклянные банки пластилином и наклеивала на них семечки, ставила в банки разноцветные листья и оставляла их у отца в его кабинете, где на стене висел флаг Канады и большая фотография с кленовой аллеей красного цвета. Отец часто находился в командировке в Канаде. Ему нравились кленовые листья и всё, что связано с осенью. И жена его Марина сама была как осень с рыжими пушистыми волосами, серыми глазами. Она почему-то называла его деловито Станислав, а не Стас.

Во дворе у них стояли качели. Летом они выходили во двор, он катал её на качелях, громко смеялся, а она хихикала, как маленькая, и смотрела ему в глаза. Им было по сорок три.

Марина ездила в город на работу. У неё был свой магазин рукоделия.

 

 

Глава 20

 

Когда Марина оставалась дома, я жила у подруги Юльки. Она жила в соседнем селе, и мы с ней редко виделись. C собой я всегда брала вещи, которые не ношу, отдавала их ей, а она потом с гордым видом отправлялась в них на прогулку по деревне.

Юлька жила с мамой. Её старшая сестра Шура, как они её называли, работала в городе на винодельном заводе. Почти не приезжала, а мать их Катя, жаловалась на неё, что не помогает им с Юлькой и копейки не пришлёт.

Сидели мы как-то на кухне. Катя суп варила, а я сидела на маленьком диванчике, пила чай горячий со сладким клубничным вареньем. Тишина.

И тут Катя про Шуру вспомнила:

– Юльке-то вон ходить не в чем, а скоро мне Любочку отдадут, кормить надо будет как-то. А Шурка и не поможет даже! А в город-то далеко ездить работать… – причитала мама Катя.

– Да ты же работала вот недавно санитаркой. Надоело, что ли?

– Надоело, эх, всё надоело, Карин. Я три дня смены пропустила подряд. Ну бывает, Карюш, бывает. Я ведь отдохнуть вот хочу. Да тут опять… заболела.

– Заболела?

– Да, дааа… Любочку отдадут мне, я пить брошу совсем, ни капли не буду, а сейчас немного можно.

Она побежала в кладовку. И она прибежала с большой бутылкой водки и с грохотом поставила её на стол:

– У меня вот остался пузырёк от Юлькиного дня рождения. Давай, может, накатим, а… 

– Эх, да не, Кать, ну брось ты, правда, а то и Юльку заберут у тебя.

– Да Юльку не заберут уж, большая. Восемнадцатый год уж идёт. У неё вон свой уже скоро будет.

– В смысле свой?

– А, да ты не знаешь? Юлька ж беременна как три месяца.

– А от кого?

– Да не знай… Вон вроде от парня, даг какой-то. Ох, нянчиться буду! А парень-то хороший, вроде, при деньгах, мне вона коньяку привёз, их местного.

– А где Юлька?

– Да они с Адамом как раз и гуляют. Строгий он, ничего ей не разрешает. А тут узнал, как беременна Юлька, так избил. Не мой, говорит, ребёнок, гулящая ты, говорит, и всё. Юленька вся в синяках у нас ходила… У тебя Карин сотни не будет взаймы?

– Сотни? Ну будет сотня, а зачем тебе?

– За хлебом сходи, а, Карин. А ты нам сигарет-то привезла?

– Привезла, привезла. Ладно, сейчас схожу.

Она закрыла за мной дверь. А я шла вдоль дороги, мирно раскачивались колосья, окутывал жарким теплом уходящий летний воздух. Кузнечик спрыгнул с травинки на застеленный песком асфальт, я наклонилась над ним, чтобы рассмотреть его, но он исчез.

Меня ослепил яркий свет фар, я ринулась назад. Меня чуть не сшибла машина. Она резко объехала меня и затормозила около Юлькиного дома. Я подумала, что приехала Юлька со своим Адамом и побежала обратно к дому. Мне показалось, что-то плохое случилось. Подойдя ближе, я увидела, как распахнулась дверца старой машины. Из неё кубарем на землю упала какая-то девушка. Волосы её были растрёпаны и еле собраны сзади, на ней была длинная жёлтая, грязная, разорванная  футболка. Девушка плевалась кровью, одной рукой придерживала и прикрывала груди, а другой хваталась за землю и пыталась встать. Я подошла ближе, нет, не Юлька, а кто тогда?

– Давай-давай вставай! Сейчас разбираться будем, что и как! Вот они – современные пробляди! – кричал мужчина из машины, это явно был не Адам.

Он выкарабкался из передней двери большим пузом вперёд, захлопнул дверь, но она не захлопнулась, он шарахнул дверью ещё раз, но дверь только медленно открылась.

– И это, блядина, сломала! – заорал он на девушку ужасно громким басовитым голосом и пнул её.

Она тяжело схватила лёгкими воздух и закашлялась.

– Не ломала я! – жалобно закричала она.

– Закрой рот свой, погань дранная! Подымайся давай! Прокуренная ты блядь!

– Да не буду я больше, ну, правда, Федь!

– Не будет! Вам бабам только верь! Подымайся, сказал!.. Ууу, тварь!!

Он схватил девушку за оставшийся кусок футболки и швырнул её в дом. Она упала в сени с грохотом, как будто мешок с картошкой небрежно выкинули из кузова. Я прошла мимо этой картины на кухню, а там тётя Катя бутылку прятала под диван.

– Тсс, тих-тих! На, покрой тряпкой! – шёпотом скомандовала она.

– А кто это?

– Это, Карин, Фёдор. Так, родственник наш далече какой-то, не помню… Помогает нам… Ты его не видела, наверное?.. Работает он… На работе всё время. Ездит.

– Куда ездит?

– Да Бог его знат куда… Возит всякое, ездит много.

– Таааак!! И чего мы прячем?! – зашёл в кухню Фёдор, осматриваясь.

– Да ничего… Федь, ты садись. – Катя вытерла грязные руки о лосины и улыбнулась беззубым ртом.

Он сел и протянул ноги, зевнул:

– Эх, мааать, спиваемся?! Спиваемся…

Он опустил руку под диванчик, взял бутылку коньяка, смахнул с неё тряпку, которой я её завернула, и поставил на стол. Вроде он не видел, что Катя её прятала.

– Да нет, Федь, что ты. Давно уж лежит.

– А я-то вижу, всё вижу! Федьку не проведёшь! Вон, морда кака оплывшая у тебя, да глазки как у свиньи узенькие стали. Я всё знаю! Ух, падлы вы все!

– А кого ты нам там привёз? Это ты её так?

– Это невеста моя, Кристинка!.. Кристин, брось, что ль, там выть! Иди на кухню!

Я мыла посуду и слышала, как заковыляла Кристина, как она шла и опиралась о стены, издавая руками глухой стук, откашливалась. Она зашла на кухню, вся истрёпанная, плюхнулась на диванчик и смотрела вниз.

– Посмотри на меня! – скомандовал Фёдор. Катька в недоумении смотрела то на неё, то на Фёдора. – Вишь, вон там кастрюля большая? Чтоб никаких крыльев из неё не торчало из кастрюли! Катюх, ты чё там наварила?! – Он орал противно и очень громко.

В большой 8-литровой кастрюле Катюха варила лапшу, как она объяснила. Вода из кастрюли почти вся выварилась, и в кастрюле булькали похожие на червяков вермишелины. Из кастрюли торчали два куриных крыла.

Фёдор подошёл к кастрюле, поднял крышку и поморщился:

– Баа, и что это ты наготовила, Кать? Я не буду это есть! Я за пельменями поехал! Бабы! Зачем  вы нужны? Мужик сам себе и приготовить, и постирать может! О, даже куклу резиновую придумали! Я вон куклу себе резиновую куплю, поняла, Кристин? Чё молчишь?

Он не услышал ответа, хлопнул дверью, завёл машину и уехал.

Когда машину уже было не видать, Кристина вышла босиком во двор, а потом села на ступеньке на крыльце и смотрела вдаль, смотрела и ждала, ждала новых нападок. Глаз её левый совсем заплыл и закрылся, а правый почти весь налился кровью. Непонятно было, какого цвета у неё глаза, правая щека вся сиреневая, губы распухли, и на них запеклась кровь. На шее виднелись серые и синеватые пятна. К ней подошла сзади Катя, присела, улыбнулась с сожалением и обняла её большими совсем неженскими руками:

– За что он тебя так, Кристин?

– Даа… Мы с ним поспорили, что я брошу курить. А если закурю, он не женится. Я думала, он не узнает, но он узнал. Я расстроила его. Я не сдержала слово. А ещё у него мой телефон в машине. Мало ли что он там найдёт…

– Если он так быстро уехал, значит за выпивкой. Приедет пьяный, да ещё телефон у тебя этот у него, придерётся, несдобровать… Ну не плачь ты, не плачь. Скоро моя дочка приедет – Юленька. Я дам тебе её платье, а вон они идут, кажется.

Во двор вошёл высокий парень, тот Адам. Его за руку держала Юлька, она смеялась и бежала вприпрыжку, чуть обгоняя его.

Адам увидел Кристину и попятился:

– Ё-моё, это кто тя так? – поинтересовался он.

Кристина молчала.

– Да это наш Фёдор её так, – отозвалась Катя.

– Н-да, я даже так Юльку не колошматил…

– Колошматил-колошматил, – захихикала Юлька.

Они зашли в комнату за платьем. Кристине дали серое платье в клеточку. Она улыбнулась и ушла в кухню переодеть его.

– Ладно, я на работу, – промямлил Адам.

Юлька побежала за ним, закрыла всё ту же самую ветхую дверь и сразу вернулась в комнату.

– Сейчас Фёдор  приедет. Он совсем её перебьёт. Её спрятать надо, – засуетилась Катька.

– Да не надо, Кать. Ничего, я поговорю с ним.

– Поговорит она! Он не слышит. Он уж напился, значит, перебьёт тебя. Он вон же Нинку вашу ножом перебил… Ладно жива осталась. Давайте думать.

– Да знаю, что ножом, ничего. Вас прибьёт, за то, что меня не найдёт, – запереживала Кристина.

– О, давайте к бабе Зине втроём. Карин, пойдёшь? – оживилась Юлька.

– А я-то зачем?

– Ну просто с нами. Пойдём.

– А он знает, где она живёт? – спросила Кристина.

– Знает, – поглядывая в окно, ответила Катя. – Только я скажу, что вы втроём до моста пошли, он туда поедет. А к бабе Зине не пойдёт.

– Ладно, сейчас покурим.

– Я не буду, – пробормотала Кристина.

– Да лан те, и так побьёт, и так побьёт. Какая разница? - И Юлька закурила.

Катька вздрогнула у окна. Уже темнело, но она разглядела фары.

– Едет, едет! – закудахтала Катька.

Все заметались как при пожаре.

– Бросай давай! – шикнула Катька Юльке. – Полезайте в окно, а там через поле. Быстрей, быстрей!

Юлька бросила сигарету в раковину, и уголёк зашипел. Мы втроём полезли в окно. Сначала Юлька, потом с опаской Кристина, а потом я. Обуться мы не успели, мы наступили голыми ногами в высокую траву за домом. И она как будто проросла сквозь меня. Крапива защипала своими листьями, я почему-то схватилась за осоку, и она больно порезала мне палец.

Мы бежали, видели, как приближалась страшная машина к Юлькиному дому, а мы бежали и задыхались. Юлька остановилась, она стукнула нам по плечам, и мы с Кристиной сели.

– Он сюда едет, но почему? – шепнула Юля.

Кристинка тихо захныкала. Фёдор на машине развернулся и поехал в нашу сторону.

– Неужели мамка проговорилась, – схватилась за голову Юлька.

А Кристина всё молчала и грустно улыбалась.

Машина мелькнула мимо нас, и мы продолжили путь.

Мы вошли в дом бабы Зины. Она усадила нас за стол, на котором стояла небольшая вазочка с клубничным вареньем.

– Моё любимое варенье! – улыбнулась Кристина и заплакала.

– Да кушайте, скоро и чайник поспеет. Ба, а кто это тебя? Фёдор?

– Фёдор, – хныкнула Кристина. – Я жена его теперь. Послезавтра.

– Баа, ды ты сдурела!

– Да всё уж поздно.

– Тебе сколько годков-то?

– Восемнадцать.

– А ему?

– Зачем так спрашиваете? Вы же знаете.

– Зачем, зачем. Пятьдесят один.

Юлька захохотала:

– А я-то думала нашему Фёдору семьдесят. Во старик!

– Не старик он! – нахмурилась Кристина

– Ну мне-то не знать!

Мы сидели за столом, а Кристина на полу. Она боялась, что её в окно увидит Фёдор. Она так доползла до туалета, потом обратно в кухню. Она осмелилась попросить покурить у Юльки, и та ей дала последнюю:

– На, от сердца отрываю, – хихикнула она.

Кристина улыбнулась и взяла сигарету. Руки у неё дрожали, и она всё время плакала. Сигарета выпала у неё из рук, но она подобрала её и задымила. Баба Зина принесла ей блюдце для пепла.

– Ты покури, детонька, может и полегче будет. Я давно уже живу, а муж меня бил, ой, как бил. Но ничего, всю жизнь прожили. Я пережила вот его. А тебе с Фёдором нельзя, нельзя тебе с ним, – причитала милая маленькая худощавая баба Зина в цветном платочке.

– Да спасибо, баб Зин.

Поздно вечером мы всё-таки вернулись домой к Кате в надежде на то, что Фёдора там уже не будет. А Кристина на утро отправилась бы домой в город. Но, войдя в дом, мы услышали Фёдора. Кристина вздрогнула.

– Ах, вот ты где! И где ж мы пропадали, на блядках?! – снова заорал он.

– Нет, я пряталась… – робко ответила Кристина.

– А нечего прятаться, надо было ждать меня на этом месте! – и он швырнул стоявшую рядом табуретку на пол.

Он схватил её за висящее на ней клетчатое платьице и вышвырнул во двор. Женщины побежали за ним с криками и воплями, но не приближались к нему. Кристина сидела на коленях во дворе. К ней подошла свинья, понюхала её волосы. Фёдор подошёл к свинье и пнул свинью с криком: «Не трогай её!», а затем ударил Кристину ладонью по щеке. Она сморщилась, но даже не упала назад. Только слеза пробежала по её щеке.

– Не реви мне тут! – спустившись над её лицом, закричал ей в лицо Фёдор.

– Хорошо, – ответила Кристина.

Тогда Фёдор взял её на руки, внёс в дом, в комнату и уложил в кровать. Сам вышел во двор, покурил.

Все спали.

Я слышала, как он плакал.

Потом он лёг к ней и тоже уснул.

Глава 21

 

Утром я спала недолго. Юльки дома уже почему-то не было, никого не было. Я открыла глаза и увидела, что мне в лицо похрюкивает свинья. Я взяла тапок и в ночной сорочке проводила тапкой свинью в свинарник. Сама я вся перепачкалась.

Кристина стояла у зеркала в кухне и мазала синяки кремом. Прибежала Юлька и сказала, что не может найти маму.

– Давайте, что ли, уберёмся и покушать сделаем, – поглядывая на раскиданные на столе вонючие тряпки и гору грязной посуды, сказала Кристина. – Федя бы ругался.

– Ругался…А ты больше мужиков слушай – больше огребать так же будешь! – деловилась Юлька.

Я быстро умылась, вышла во двор. Было свежо – дождик только закончился. Свинья снова вышла во двор из хлева, перевернула собачьи миски, нализалась какой-то тухлятины с земли и лениво пошла обратно.

Я и Кристина убрались на кухне. Она сказала, что Фёдор на самом деле хороший, и что мы его не знаем. Просто нервы у него некрепкие, а она сама виновата.

Юлька убежала куда-то. Мы с Кристиной пили чай.

Приехал Фёдор.

– А где мать-то? – поинтересовался он.

– Чья? – спросила я.

– Да Юлькина! Чья ж ещё-то?!

– Не знаю. Не появлялась.

– Ты чё молчишь-то, Кристин? Обиделась, што ль? Прости меня, прошу. Не буду я больше так, а то убью.

Он погладил Кристину по голове. Она улыбнулась.

Он привёз ей мешок конфет и печенья.

– В самом деле, прости. Не буду.

Фёдор обнял Кристину. Я оставила их и вышла из дому. Думала, может Катя придёт, но её не было. А вдруг ночью ушла, свалилась где-нибудь и замёрзла. Вдруг искала своего Жорку, да так и не нашла.

С отцом Юльки и Шуры она не общалась, но у неё был Жорка c выпирающими рёбрами и худыми в наколках руками. Она всё время нам рассказывала о нём, как тяжело ему живётся с женой, что жена больна, и он не хочет её.  Жорка как раз являлся отцом маленькой четырёхмесячной Любочки, которую должны были отдать Кате из дома малютки за то, что пить Катька не будет, как она говорила. А Жорка заявлял, что не знает никакой Любочки и не его это ребёнок.

Я сидела на крыльце. У забора показалась баба Зина:

– Здравствуй, Карюш, а у меня цыплятки там. Хочешь поглядеть?

– Спасибо, баб Зин, я очень хочу, но потом. Юльки и тёти Кати что-то нет. Не видели?

– А Катьку-то нашу непутёвую видела. Ночью шлялась с какими-то мужиками. А Жорка ко мне приходил, стучал громко. В дверь. Искал её. Да откуда ж Катька у меня. А вона! Вона плетутся!

И она указала на тропинку.

Приближались Юлька и тётя Катя. Катя совсем убитая была, орала громко, как ненормальная. А Юлька тащила её и придерживала свой маленький живот.

Я подбежала к ним. Катя плюхнулась на землю, я пыталась её поднять, но она умоляла, чтобы её оставили в покое, что любви ей нет никакой в жизни.

– Ладно, оставь её, Карин. Належится – придёт. Дом вот.

– А ей плохо не будет?

– Этой? Не, не будет.

Юлька махнула на мать рукой, и мы пошли до дома.

– Фёдор приходил? – спросила Юлька.

– Да, у нас.

– А денег много оставил?

– Да нет, ничего вроде не оставлял. А должен?

– Конечно. Эх, он теперь всё у нас, семьянин примерный. Все деньги свои на Кристину эту свою тратит.

– Ну и что?

– Как что? Нам-то ничего не достанется.

– Ну не обделит он вас. Тем более вы ему и не такие уж родственники, чтоб вам помогать. Пусть его, спокойнее, может, станет.

– Может и станет. Да денег нет теперь.

В доме было тихо, мы зашли в комнату. Фёдор сидел на краю кровати и смотрел на Кристину, а она спала.

– Не обижайте её только. Пусть спит.

– Да лишь бы ты не обидел, – буркнула Юлька.

 

 

Глава 22

 

Кристинка жила у нас ещё недели две, а потом уехала с Фёдором. Вроде они поженились. Она могла бы уехать в город, когда он ездил на работу, но почему-то этого так и не сделала.

Я вернулась к Марине, Станиславу и их детям. У Марины появилось много дел по работе, и мы снова играли в самолётики с Вероникой и Машей, спали в обед два часа как положено. Гуляли по аллее, смеялись, рисовали акварелью на мокрой бумаге. Иван научил меня рисовать пастелью, а Валька научила меня делать журавликов из бумаги.

Как-то с Машей и Вероничкой мы пошли в магазин. Очередь была большая, а они уже все изнылись, устали, хотели домой. Наконец, очередь почти дошла до нас. Впереди стоял только парень. Он обернулся и сказал:

– Проходите.

– Да ладно, покупайте, – ответила я.

– Нет. – Он улыбнулся. – Проходите.

Я прошла к кассе. Нам нужно было купить печенье, хлеб, что-нибудь к чаю и лимонад. Пока я считала мелочь, он подошёл ближе ко мне и зачем-то дунул слегка на мои волосы, от чего прядь кудряшек поднялась в воздух. Я посмотрела на него, а он просто улыбнулся. Зазвенела мелочь, упавшая на пол – она покатилась за прилавок и остановилась у слоновьих ног продавщицы. Этот звон отдавался в моих ушах как в длинном коридоре. Я ему улыбнулась. Он зачем-то взял меня за руку. Раньше я его никогда не видела. Он молчал своими большими зеленоватыми миндалевидными глазами.

Нас разбудил глухой стук. Продавщица стучала грузной ладонью о прилавок и кричала:

– Девушка, ну вы платить-то будете?

– Да-да, – ответила я.

Я поняла, что уронила мелочь, растерянно посмотрела вниз, хотела снова посмотреть на него, но его уже не было. Он как будто исчез.

Машка подбежала ко мне со своим маленьким резиновым кошельком.

– Э-эх, Каря наша, Каря, на держи! – И она протянула мне кошелёк.

Я раскрыла его, а там кроме десятикопеечной мелочи ничего не было.

– Ну я что, теперь тут ползать буду и вашу мелочь собирать. Не пробью покупку.

Я порылась в карманах куртки и задних карманах джинсов и нашла купюру, протянула продавщице. Она нервно выдернула купюру у меня из рук, а затем вывалила мне сдачу.

– До свиданья… – сказала она недовольно.

Мы забыли с ней попрощаться.  Просто молча выходили из магазина. Дети тоже почему-то не сказали ей «до свидания». И вслед нам она крикнула:

– Эх! Не достучишься до вас, покупатели, блин.

Вероника и Маша вырвали у меня из рук мешок с печеньем и начали есть его по дороге, по две печеньки протянули мне, а я всё смотрела по сторонам, может, он появится. Может, ему нужно было срочно выйти, и сейчас он тоже меня ищет. Может, он вернулся в магазин и ждёт меня там. Почему он исчез? У меня внутри подступил ком к горлу. Неужели это было всё? Так много и так мало. И так быстро ушло. Я пыталась перебить этот ком сладким печеньем, но оно стало немного солёным. Видимо, на него капнули слёзы.

Дети радостно бежали впереди, а я была счастлива оттого, что это встретилось мне. И так грустно мне было и тяжело оттого, что это ушло. 

Мы зашли домой. Марина уже была дома, дети разбежались по своим комнатам, а я ушла к себе. Марина ничего не заметила, не задавала лишних вопросов, а я плюхнулась на кровать прямо в одежде, потом перевернулась лицом вниз. Так и уснула.

 

 

Глава 23

 

Утром меня разбудил звонок сотового. Юлька.

– Карин, привет. Ты в городе?

– Нет, а что?

– Я думала в городе, ну ладно тогда…

– А что случилось?

– Да Кристина в больнице.

– В смысле?

– Ну сотрясение мозга, кажется, у неё. Перелом ещё какой-то, что ли.

– Чего? Какой перелом?

Спать уже совсем не хотелось. Мне вспомнилась растрёпанная, вся худенькая в синяках Кристинка и старое угрюмое лицо Фёдора, его басовитый грозный голос. Мне вспомнились шаги Кристинки и стук её маленьких рук по стене, когда она, опираясь, еле шла к нам на кухню у Кати и Юли.

– Палец вроде безымянный. Сказали, ей совсем плохо. Фёдор работает, приехать не может. Съездишь к ней? Может, привезёшь поесть что-нибудь. Хотя не знаю, будет ли есть она?..

– Ладно, съезжу. А когда?

– Не знаю. Сёдня, наверное. Мы там, если что, твой телефон дали в больнице.

– Что, значит, «если что»?!

– Ну не знаю. Ладно, давай, позвони, как съездишь к ней. Ток мне звони, Фёдору не звони.

– Хорошо.

Я встала. В зеркале увидела помятую себя в том, в чём спала, – помятая кофта и какие-то серые помятые брюки, которые не разглаживались даже на бёдрах. Но сейчас это было неважно. Нужно было навестить Кристину.

Отпрашиваться сегодня не пришлось – выходной. Я всегда завтракала с семьёй, но сегодня пришлось миновать завтрак, извинившись. Я растерянно вышла из дома, шла по нашей аллее быстро. На глаза наворачивались слёзы.

Кристина была мне чужим человеком, c которым я была знакома недели две. Но зачем она так делала? Она мазохист? Этот человек оскорблял её всячески. Он избивал её. Последний раз он чуть не избил её до смерти. Он не подпускал к ней никого и не отпускал её никуда. Ему не следовало это делать. Она не хотела никуда идти. Она была спокойна. Она была счастлива. Она сама мне об этом рассказывала:

– Я однажды принесла ему бутерброды и термос с кофе на работу, ну там… где машины он чинил. Весь перепачканный он встретил меня с хмурым лицом, поднял глаза, улыбнулся и обнял меня, как никто никогда не обнимал, сказал, что за всю его жизнь никто не приходил к нему на работу и не приносил обед. А когда я шла обратно домой, этот самый жаркий летний ветер сбивал меня с ног, и я была счастлива, потому что такой мелкий момент стал самым лучшим в его жизни, как он потом мне сказал. Я знаю, он не врал.

– Да ладно, ерунда всё это! – равнодушно сказала я, стрельнув окурком в траву.

– Нет, ты потом поймёшь, – улыбнулась Кристина и убежала.

Я шла вдоль  дороги до остановки. Моросил дождик. Туман. Вдруг появился тот самый, которого мы с Машей и Вероничкой встретили в магазине. В руках у него была почти опустошённая прозрачная бутылка. Он шёл, сильно шатаясь в расстёгнутой толстовке и развевающейся футболке. Я побежала ему навстречу, уже приблизилась. Глаза у него были совсем мутные.

– Давай, может, вместе до дома дойдём? – спросила я.

– С тобой?

– Да со мной.

– Да пошла ты!

Он толкнул меня. Я пошатнулась. И это ошарашило меня, как самый громкий удар грома. Он шёл быстро, шатаясь, издалека крича:

– Все вы бабы, суки!

Я отвернулась и шла дальше до остановки. Опять подступил комок к горлу, я разрыдалась.

Что там с Кристиной? Зачем он так? Почему всё так?

Наконец я дошла до остановки. Прослушала уже около пятидесяти песен в своём телефоне, а автобуса так и не было. Прошло полчаса.

Звонок непонятного абонента на мой телефон:

– Добрый день! Карамелина Карина Даниловна?

– Карамеева…

– Да-да, простите. Это из больницы вас беспокоят. Мы хотим вам сообщить… Вы подруга Кристины Красновой? – робко выдавливал из себя тонкий женский голос.

– Да-да. А что случилось?

– Кристина… Она?

– Ну что, что?

– В тяжёлом состоянии. Близким не будем звонить. Приезжайте вы.

– Что значит, в тяжёлом?

– Состояние критическое… Повреждена грудная клетка… И сами понимаете!..

– Что? Что я должна понять? – начала заходиться я.

Тут как раз подъехал автобус, я кое-как запрыгнула в него, не прерывая разговора по телефону.

– Сердце плохо прокачивает кровь… и… Давайте я не буду вам всё по телефону объяснять. Приезжайте.

Девушка положила трубку.

 

 

Глава 24

 

Через два часа я появилась у больницы. На вахте меня встретил врач. Отвёл меня в сторону и опустил глаза:

– Карина?

– Да, это я.

– Кристина умерла.

Я не разрыдалась бешено, и не было никакой истерики и криков, как показывают в мыльных фильмах.

– Хорошо, – сказала я. – Хорошо.

Врач, огромный мужчина в белом, вздохнул.

– Пройдите в морг через два корпуса. Вам нужно сообщить контакты её ближайших родственников и опознать её.

– Опознать?

– Да, опознать. Нам так же нужны ваши данные.

– Конечно.

На посту какая-то ярко накрашенная девушка с холодной улыбкой и тонкими белыми пальцами с тёмно-синими лакированными ногтями медленно списывала с паспорта мои данные.

В морге меня встретила почти такая же. Они задавали мне много вопросов, я отвечала машинально. Наконец, мне разрешили увидеть маленькую Кристину.

Простыня, взлетевшая над ней открыла её белоснежное c сиреневыми и  голубыми разводами лицо – оба глаза распухшие с сукровицей, серые губы с запёкшейся кровью. Лицо большое, раздутое. Пшеничные волосы свалялись и торчали. Я еле узнала нашу Кристинку. Как же смерть, беспечность и легкомысленность меняют лицо…

Я помню, как плакал её отец, как плакала мать, её старший брат и младшая сестра. Какой-то парень с серыми глазами и всклокоченными волосами стоял в стороне и шмыгал носом. Я помню, как их было много. Не было лишь Фёдора. Но все знали, кто это сделал. Вину доказать не могли. Скоро он уехал, и не знаю, что с ним было дальше. Люди, такие, как Фёдор, живут долго и неосознанно.

 

 

Глава 25

 

Прошёл год. Я снова уехала в город – решила продолжить учёбу, нужно было помогать отцу и брату.

Витёк, мой брат, и отец были трезвые.

Витёк обнял меня и сказал мне, что он сильно скучал, что у них по-старому всё, что без меня скучно.

– Карин, ты уж не уезжай, дочка ведь родная, а мотаешься, не пойми где, – протянул папка.

– Не, понимаешь, па…Ну, я отдельно хочу жить. Вы другие немного, я доучиться хочу, работу хочу найти хорошую. Не могу я целыми днями валяться вот так. Да и деньги у нас непонятно, откуда берутся…

– Да те-то какая разница, откуда они берутся? Я вон через час полтора косаря выведу, бухать пойдём! – фыркнул Витёк.

– Витя!!! – заорал отец. – Как там мама-то?

 – Мама, да хорошо… Работает, скоро в отпуск поедет, не знаю куда, на море куда-то далеко…

– Ну, хорошо-хорошо… Оставайся, Карин, ладно – не выдумывай…

– Па, я уже квартиру нашла. Я у нас часть вещей оставлю, а другие заберу.

– Чегоо? – прищурился отец.

– Не сестра ты мне, дура! – Виталька вскочил с кресл, зашагал в свою комнату, грохоча пятками. – И пса забирай своего! Всё мне тут зассал, наушники перегрыз! Проваливай! – И он швырнул Микки  из комнаты.

Дверь глухо стукнула. Микки заскулил и прижался к стене. Мне стало обидно, вся эта обида пронизывала меня изнутри. Я подошла к двери.

– Вить, ну хватит тебе… Я приеду на следующей неделе. Пойми тоже, я учусь, работаю, трудно. А тут у нас праздник всё время…

Витя распахнул дверь. Хорошо, что я успела отойти.

– Пошла нах! – процедил он сквозь зубы, развернулся, и дверь опять захлопнулась с глухим стуком.

Я закрыла глаза. Он же мой маленький  брат.

Сумка с моими вещами уже стояла в прихожей. Я надела куртку, взяла Микки за поводок, и мы спускались по лестнице. Вышли из подъезда.

Витька, опираясь на перила балкона, кричал мне:

– Каринка, не уходи!

– Пока, Вить. Я скоро вернусь… – тихо ответила я.

Тогда он снова развернулся и с грохотом закрыл балконную дверь. Микки гавкнул.

 

 

Глава 26

 

Скоро мы приехали в нашу съёмную квартиру. Я разложила кое-какие вещи.

Мы кушали. Микки сидел рядом на другом стуле и ждал, когда я дам ему очередной кусок курицы. Потом я свернулась на маленьком диване калачом, а Микки после нескольких попыток всё-таки забился рядом со мной под плед.

Спустя сорок минут меня, как всегда, разбудил телефонный звонок. Это мой друг Колян:

– Привет, Карюха! Как ты?

– Ой, я?! Да пойдёт! А ты?

– Да так, тоже. Посрался со всеми. Бабы, говорят, что псих я…

– А чё ты сделал-то?

– Да мне вон Леська давно не писала, не звонила, не отвечала, а я смску ей что-то ночью и отправил… Написал, как ты? А ей хахаль её потом скандал устроил, типа, как она объяснит ему, что это ей просто друг в такое время написал. Вот ты бы обиделась?

– Да нет. Ну, мало ли что, мне и одногруппница может в час ночи написать. Не вижу проблемы.

– Вот и я не вижу. Я и наорал на неё в ответку. Сказала мне, что я говно-друг, что псих. Она теперь вообще не отвечает, не разговаривает. У нас бы вышло что-то?

– Что? В смысле?

– Да ладно, я просто. Мы друзья же. А я, правда, говно?

– Нет, не слушай ты никого. Поназаводишь там себе гарем, а потом жалуешься. Ну их всех!

– Приезжай, а. Больше года не виделись. Приедешь?

– Я тут въехала в квартиру – сняла, дел куча. Скоро на учёбу опять, пса мне родители отдали. Так вот. Не могу, Коль. Увидимся обязательно, но не сегодня.

– Ну понятно… Да я всё понимаю. Пока. Не забывай, пиши…

– Пока, не расстраивайся только.

Я положила трубку.

Микки вскочил, побрёл к своей миске и зачавкал кашей, потом лениво брякнулся рядом с миской и захрапел. Я смотрела на него, а потом тоже уснула.

Вечером мы с Микки посмотрели пару фильмов. Мне было хорошо одной, то есть в обществе моего пса. Всё же мне вспомнился парень, которого мы встретили с детьми, который потом в моросящий дождь брёл мне навстречу и шатался. Кто это? Он узнал меня тогда? Наверное, я больше никогда его не увижу.

 

 

Глава 27

 

Так тянулась длинная последняя неделя до начала учёбы. В один из последних дней мне пришлось сдать кое-какие долги по учёбе.

Пока я сдавала экзамен, мой телефон разрывался от звонков с высвечивающимся на дисплее «Колян». Он никогда мне так не звонил настойчиво, а если звонил, и я не брала трубку, он сбрасывал. Наконец, я сдала долги, можно было идти домой к Микки.

Позвонила Коляну, почему-то услышала незнакомый голос:

– Здравствуйте, кто это?

Видимо, взял трубку его брат Саша.

– Это Карина. Я подруга Николая. Что-то случилось? Где он?

– Карин, да, я помню тебя. Просто… В общем, умер Колян… Умер от инсульта, напился и всё тут. Приходим с матерью домой, а он на полу в кухне. Бутылки на столе…

Так как я уже не лежала в кровати, а стояла у себя на кухне, телефон сполз по моей щеке и брякнулся звонко на кафельный пол – отлетела крышка, раскололся экран, но я не заметила этого. Не подумала также о том, как я буду сломанным телефоном связываться с его родственниками и вообще, как я буду связываться с окружающим миром. У нас же так теперь заведено. Мы можем общаться только на уровне телефонных гудков и извергающихся звуков из электронной тапки. Клавиши, буковки, закорючки. Сестра прислала мне смайлик плюшевого зайца по мессенджеру, записала голосовое сообщение и вроде мы рядом. Идиотская иллюзия.

Сейчас всё это было уже неважно. У меня не стало моего самого близкого друга в жизни, с которым мы придурялись, который никогда не обижался на меня, а я на него. Он мог любую неувязку превратить в такую хохму, что мои неприятности казались мне мелочью. Колян практически не мог ходить, тяжело передвигался, но в нём было столько смеха, что хватало на всех нас.

Однажды Колян рассказал мне историю про деревьев и людей. Не знаю, где он вычитал её, а, может, и сам придумал:

– Была одна девочка. Звали её Рада, всегда была всем рада, прямо как ты, Карин.

– Как я?

– Да, как ты, – засмеялся он. – Будешь слушать?

– Да, рассказывай.

– Родители бедные у неё были, да умерли потом. Девочка хорошо пела, пела на улицах, а люди бросали ей мелочь в жестяную кружку. Жить девочке негде было, зимой тяжело приходилось. Наступило лето. Рада любила землянику и ушла в лес. Лето уж заканчивалось, а Рада из лесу выйти не может. Холода начались, а она всё по лесу бродит. Ветки над ней склоняются да плачут. А Рада всё бродит, набрела на деревушку небольшую. Там огни горели, пирогами из домов пахло и вкусным жаром. В деревушке той много деревьев было.  Ели заслоняли своими лапами маленькие домики. Дровами люди тут печку не растапливали. Деревья сами скидывали людям щепки со своих лап. Щепок так много было, что ими топили печь. Обленились люди совсем в той деревне. А лень людей плохими делает. Постучала Рада в дом, а ей в ответ мужик толстый кричит: «Чего тебе?». А она отвечает: «Рада зовут меня, жить негде мне. Я убираться у вас буду,  готовить, нескучно будет вам». А он ей: «Прочь пошла, попрошайка!». И кинул мужик в неё щепками. И ходила так Рада ещё по нескольким домам, да только люди совсем обозлились, прогоняли её и бросались щепками в неё. Никогда Рада не плакала. Ушла Рада от этой деревушки снова далеко в лес и заплакала горько-горько. Услышал её Виридис – дух леса. И спросил, почему плачет Рада-Радость, а Рада-Радость сказала, что люди прогоняют её. Тогда Виридис разозлился на тех людей, кто Радость прогнал, отнял у них щепки, а колоть дрова люди не умели. Холодно людям стало. Превратились они в деревья и шумели под ярким небом. А Раду-Радость Виридис спрятал у себя под землёй у тёплых корней деревьев. Много времени прошло, и Виридис сказал ей, что пора Раде идти и искать свою дорогу, что найдёт она на дороге счастье своё. Выбралась Радость из-под земли и снова начала искать выход из леса, а Виридис не сказал ей, как выйти. Шла она по лесу, долго шла и вдруг увидела человека. Он был очень рад её видеть. Грустный был тот человек, и в глазах у него появилась Радость. Тоже блуждал он по лесу в поисках выхода, стали они вместе искать выход, искали-искали, да нашли. Потом дом построили, жили долго они в любви. Люди поговаривают в той деревушке, что до сих пор они там живут и детей много у них. И все мы их дети… Вот и ты найдёшь своё счастье, как Рада. Понравилась сказка? – спросил Колян.

– Очень. А ты обещаешь, что я найду своё счастье?

– Обещаю.

Он даже пообещал мне, что я найду своё счастье, а сам взял просто обпился и ушёл.

 

 

Глава 28

 

…Две недели уже прошло.

Осень. Холодно.

Я спустилась вниз к берегу Большой Реки. Ушла Река далеко-далеко, другого берега не видно, а вдали виднеется только маленький, как мы его тут называем, Бесстыжий Остров. Я села прямо на песок. Сзади лес шелестит, где-то стучит дятел по твёрдой морщинистой коре.

Какой-то парень шёл и остановился около меня. Он сердито пинал песок.

Это был тот самый парень, который шёл мне навстречу, шатаясь. Он узнал меня и улыбнулся. Молчал, подсел ко мне, а потом сказал:

– Дятел. Вот он стучит, стучит, стучит. Даже дятел не может достучаться до своих червей. Глупость!

И всё доносился до нас глухой стук. 

 

Октябрь 2017 – январь 2018, Ульяновск

Комментарии: 0