Илья Шестаков

 

Здравствуйте, я пишу новеллы, повести и стихи с 8 лет, на данный момент работаю над новой подборкой повестей, есть один роман. Участвовал в " Первой Росе" в 2009 году, если мне память не изменяет, и вышел в финал с подборкой своих новелл. Сейчас решил вернуться к конкурсу и к клубу вообще и снова поучаствовать. Увлекаюсь всем, что приносит удовольствие: современная музыка, баскетбол, написание сценариев к фильмам.

Высотка

Я всегда любил высотные здания. И не только из-за того, что я отчаянный альпинист, который вздумал перенести свои навыки в среду городских джунглей. Просто когда свежий ветер омывает твое лицо, а наверху сияет солнце, нет ничего приятнее на всем белом свете, чем продолжать восхождение. Да, я экстремал. Но кто сейчас не рискует? Мы все каждый день рискуем чем-то – здоровьем, временем, драгоценными минутами. Мой риск другого рода – я бросаю вызов земле и преодолеваю притяжение. Без этого моя жизнь лишена всякого смысла. И вот сейчас, когда передо мной лежали пятьсот тысяч долларов, я понял, что для меня это смысл жизни, а для кого-то шоу. Развлечение. Что ж, да будет так.

– Вы довольны суммой, Макс?

Я поднял глаза и посмотрел на своего собеседника. Он был крупным телеведущим, и я видел его на экране пару раз, я не люблю зомби-ящик.

– Так зачем вам это? – спросил я.

– Да как вы не поймете, Макс! – воскликнула звезда экрана. – За ваш репортаж нам заплатят вдвое больше, чем я предлагаю вам сейчас! Ведь это видео разлетится по всему миру. Я надеюсь.

Деньги были, мягко говоря, немалые. И я, недолго думая, принял решение.

– Я согласен. От меня требуется только съемка? Комментировать восхождение необязательно?

– На ваше усмотрение, – усмехнулся телеведущий. – Это самый высокий небоскреб в нашем мегаполисе, и я не удивлюсь, если вам будет не до обсуждения панорамы.

– Я хочу половину суммы. Сейчас.

– Это не проблема. Скажите, Макс, но… почему вы поднимаетесь без страховки? Я мог бы обеспечить вам крепкую кабину для мытья стекол, она бы поднималась рядом с вами на привязи и…

– Нет, – я резко оборвал его. – Вам не понять. Я поднимаюсь без страховки не по той причине, что я совсем ничего не боюсь. Это не так. Мне придает стимул страх смерти, и у меня нет права на ошибку. Поэтому я ни разу не падал. Смерть вообще лучший стимул из тех, что я знаю. Люди до сих пор в движении только благодаря нему, это единственная вещь, которой человек боится по-настоящему.

– Как скажете, – телеведущий сложил деньги в пакет и протянул мне через стол. – Договорились?

– По рукам, – я пожал ему руку и направился к двери.

– Не забудьте зарядить камеру, Макс! – раздался мне смешок вслед. – Иначе не получите остальную часть суммы…

– Не забуду, – откликнулся я.

 

Через несколько часов я был уже у северной стороны шестидесятиэтажного строения, который в народе называли просто «высотка». В городе много было небоскребов, но такое прозвище плотно закрепилось именно за этим. Каждый раз, когда я начинал подниматься, я вспоминал свое первое покоренное здание. Это была жалкая потрепанная девятиэтажка в спальном районе, и никто не увидел мое восхождение, кроме нескольких бабушек и двух дворовых мальчишек. Зато, когда я обессиленный свалился на горячую крышу, это было лучшее чувство, которое мне когда-либо довелось испытать. Чувство покорения вершины. С тех пор я покорил десятки зданий, но такое высокое мне попалось впервые. За полмиллиона можно и попотеть, тем более раньше я делал это почти бесплатно. Все было готово – в карманах лежала пара крючьев, за спиной висел жумар – механический зажим для быстрого подъема, обвязанный мотком крепкой веревки. На мне была легкая куртка с обычными карманами, в одном из них лежал маленький тюбик с энергетиками и магнезией, которая могла помочь, если руки станут влажными. В спортивных штанах покоились несколько маленьких таблеточек от паники и разреженного воздуха. Я проверил шнуровку на скальных ботинках и постучал носками об землю. Прочно.

– Срочные новости! Ученая лаборатория нашего города вывела новое лекарство против рака легких! После долгих лет экспериментов мы получили результат, тысячи жителей всей страны смогут выдохнуть спокойно, зная, что излечились! Уже через полтора часа пройдут первые испытания препарата!

Информация с интерактивного рекламного щита отвлекала меня и мешала сосредоточиться, но все равно было крайне приятно слышать, что эти ученые, наконец, изобрели что-то действительно стоящее. Я глубоко вдохнул и начал восхождение, забравшись на первый карниз. Выбор пал именно на северную сторону небоскреба, так как на ней было множество неровностей, плит и барельефов, за которые можно было зацепиться. Согласитесь, это весьма странно для небоскреба, но архитектор назвал это «триумфом креатива современной цивилизации». Как по мне – это просто уродство. Ладно, возможно я не разбираюсь в искусстве, главное для меня – лезть наверх. В таком случае, спасибо строителям за этот самый креатив, оставивший мне столько шансов на успех. Я преодолел второй карниз, настало время включить портативную видеокамеру, закрепленную у меня на плече. Я нажал на кнопку, и запись пошла. Камера была чудом техники, видимо, журналистам действительно очень сильно нужен этот репортаж. Она увеличивала изображение в сотни раз и к тому же ловила радиочастоты.

Я продвигался медленно, но уже чувствовал в себе уверенность, ставя ногу на плиту или крепко сжимая очередной выступ. Этого у меня не отнять – я не такой, как все, я не боюсь смерти. Я принимаю ее.

Через полчаса я достиг горгульи, она стала моей контрольной точкой. Я вынул из кармана крюк, накинул его на рога декоративного чудища и свесил ноги вниз, обозревая улицы города. Да, вид действительно был потрясающий. Пора принять таблетку и натереть руки. Я закинул пилюлю в рот, проглотил и похлопал себя по груди, чтобы она прошла лучше. Затем осторожно извлек из кармана магнезию и плавно, без резких движений, смазал ей ладони. Надо сказать, я был на пике формы, хорош как никогда. Ведь за сорок минут я преодолел двадцать этажей. Следующий отдых будет где-то на уровне тридцать пятого и потом, без остановки, до самой вершины. На последнем этапе я не давал себе спуску, потому что мышцы забивались до предела, и адреналин бил по вискам, если остановиться в таком случае, может произойти что-то непредвиденное, поэтому лишь достигнув крыши, я смогу полностью расслабиться. Ну, пора. Я снял крюк с горгульи, одним движением застегнул куртку и переставил ногу на карниз справа, от которого было рукой подать до следующего сдвоенного этажа. Примерно через пять пролетов моя камера поймала радиочастоту, видимо где-то неподалеку пролетал вертолет. Но скорбный голос диктора меня совсем не обрадовал.

– В эфире новости. Сообщаем об ужасной трагедии, которая произошла буквально несколько минут назад при первом тестировании лекарства от рака! Ученые не смогли контролировать подачу целебного газа из баллонов, и вследствие резкого перепада температуры лекарство против рака превратилось в смертельный токсин! Все, кто были в лаборатории, погибли на месте. Токсин медленно распространяется по мегаполису, правительство призывает жителей укрыться под землей. К лаборатории никто не может приблизиться ближе, чем на триста метров, не рискуя своей жизнью! Это все новости на данный момент, я буду держать вас в курсе. Берегите себя.

Такого я совсем не ожидал. Но я ничего не мог сделать, оставалось только продолжать подъем и надеяться, что утечка газа будет остановлена. Скорее всего, когда я спущусь с небоскреба, мои денежки будут уже ждать меня.

Я не хочу сказать, что мне была безразлична судьба жителей, но, взбираясь на самый высокий небоскреб в свой жизни, я был далек от них. Я стал частью небес, впитал в себя облака, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой. И тут мысль, которая с утра зрела у меня в голове, обрела форму вопроса. А вопрос был такой – зачем мне столько денег? Ради чего я делаю это? Ведь когда я спущусь в мегаполис, он станет уже совсем другим… И на фоне общей трагедии я буду ходить по улицам и размахивать пачками долларов? Тем более, в нашем городе, где люди строят такие небоскребы, никого этой суммой не удивить, и мое восхождение вскоре забудется. Что я буду делать потом? Ответа у меня не было, ясно было только одно. Меня уже не остановить. Я сделаю это, если не ради славы, то ради себя. Я…

В этот момент камера снова поймала радиочастоту, и внезапно раздался резкий скрежещущий звук. Причем раздался настолько внезапно, что я чуть не разжал правую руку, и моя правая нога слегка соскользнула с каменной плиты. Я мог упасть, на полном серьезе. Что это было? Я поправил положение, остановился и прижался лицом к стене, чтобы отдышаться.

Затем прислушался, чтобы понять источник звука. Но я ничего не мог понять в смеси скрежета, криков и треска огня.

– Помогите вытащить его! – раздался крик. – Он сейчас сгорит!

Судя по всему, это была частота того самого вертолета, который ранее пролетал около небоскреба. Похоже, он потерпел крушение.

Я обернулся через плечо и посмотрел в увеличитель камеры. Окна офисного здания были выбиты, и виднелись языки пламени. Так, постойте-ка… Ведь это то здание, где я был сегодня! Офис журналистов!

– Назад, уходите! – тут прогремел взрыв, который я увидел собственными глазами, и передача сигнала прекратилась. Мне стоило горевать о погибших пилотах, но у меня просто не было на это времени. Неужели самолет не мог упасть на любой другой дом, к примеру, на магазин овощей? Тогда мои работодатели остались бы живы. Хотя, возможно, их в тот момент не было рядом, буду надеяться на это. Я испытывал двойственные чувства. С одной стороны, я переживал за свои деньги, а с другой стороны – мне было плевать, я почувствовал, что город тянет меня вниз, пытается увлечь в свои проблемы, пытается вовлечь меня в свою драму. Но я не поддамся, нет! Главное – достигнуть вершины, земля меня не удержит. Все остальное неважно.

Тем временем я оказался уже на уровне тридцать пятого этажа, а значит, половина пути была пройдена. Еще час назад я чувствовал в себе силы двигаться без остановки, но сейчас моя уверенность постепенно затихла, и я решил, что дам себе передышку на пятидесятом уровне. А там до крыши всего ничего. И снова радиопередача, на этот раз новости. Я решил послушать, а заодно натереть руки и выпить энергетики, замешанные на бодрящем чае.

– Мы в эфире. Последние новости – токсин распространился на большую часть города. Есть первые погибшие, – сообщил диктор. – Также, по неизвестной нам причине, на здание газеты рухнул вертолет. Оба пилота мертвы, журналисты пытались бежать к городской свалке, но токсин настиг их раньше. Ученые ищут способ устранить утечку, но безрезультатно. Скоро токсин начнет подниматься в верхние слои. Пока все – до встречи на волнах нашего радио.

Диктор пытался быть ободряющим, но я понимал, что если до вечера ученые не справятся, город почти обречен. И я в том числе. Теперь это было не просто восхождение – это была борьба за выживание. Тем более, второй части суммы я все равно теперь не получу, так что терять мне нечего. Я передохнул еще минут двадцать, собрался с силами и двинулся наверх. До этого я не обращал внимания на то, что происходит на самих этажах, когда проползал мимо стекол. Но после объявления по радио, я стал посматривать, чем занимаются люди, работающие в небоскребе, в момент смертельной угрозы. Высотка не принадлежала какой-то конкретной фирме, здесь были расположены офисы десятков компаний, и трудились люди самого разного характера и убеждений. Возможно, это были последние часы их жизни. Кто-то нервно курил, напоследок наслаждаясь сигаретным дымом, который медленно убивал его все эти годы. Кто-то звонил родным по телефону и признавался во всех смертных грехах. Некоторые просто сидели с обреченным лицом, ничего не делая. Но всех этих людей объединяло одно – ожидание смерти. Все мы в той или иной степени ждем смерти всю свою жизнь. Просто кто-то выжимает по максимуму каждый момент ожидания, а кто-то в муках ждет судного дня. На сорок восьмом этаже мне попался чудак, который заметил меня и стал бить кулаком по стеклу, делая какие-то знаки. Может, он решил, что я ангел и прилетел спасти его. Это имело свой смысл, я бы тоже так подумал, если бы увидел человека, взобравшегося на такую высоту. Я улыбнулся ему и вежливо кивнул, но получилось только хуже. Он решил, что пришла пора уходить и, плюхнувшись на колени, стал биться головой об землю, моля о прощении. Я оставил его за этим увлекательным занятием и удобно расположился у подножия ангельских статуй, которые находились на пятидесятом этаже. Да, все-таки что ни говори, а архитекторы этого здания явно что-то курили. Ангелы, горгульи, разные стили – все это создавало нелепый образ современного человека, который переусердствовал в стремлении к необычному. Но не мне судить. Над моей головой уже виднелся шпиль небоскреба, теряющийся в облаках. Пора было собрать всю силу в кулак и дойти до конца. Я уже чувствовал, что тело, несмотря на все, начинает ныть и уставать. А это значит, что пришла пора финального рывка. Я опустошил тюбик с энергетиками до конца и высыпал на руки оставшуюся магнезию. Давай, Макс, ты сможешь.

До пятьдесят седьмого этажа все вроде было в порядке. Я преодолевал карнизы как одержимый. Но потом случилось то, чего со мной не случалось уже очень давно. Свело ногу. В прошлый раз обошлось, но и высота здания была намного меньше. И это в тот момент, когда цель так близко! Я держался так долго, как мог, но нога немела все сильнее и сильнее. Переносить вес на правую уже совсем скоро станет невыносимо, и я сорвусь. Судорожно выхватив жумар из-за спины, я бросил взгляд вверх и увидел свой шанс на спасение. Между крышей и последним этажом виднелась резная статуя, которая венчала причудливый ансамбль небоскреба. Достать веревкой до нее возможно, но мне потребуется вся моя точность и все мои силы, чтобы набросить веревку на статую, а потом закрепить жумар. Тут я подумал: «Нет, слишком далеко, я не выживу». Смерть, которая всегда была мне стимулом, сейчас подкрадывалась все ближе и ближе и перестала казаться мне чем-то мотивирующим. Ветер, который был так чист и свеж все мое восхождение, стал ветром смерти и неумолимо дул мне в спину. «Разожми руки, – пронеслось у меня в голове. – Просто отпусти, и все будет кончено».

И вдруг я вспомнил о токсине, который расползался по улицам города. Если я сейчас спрыгну, я стану всего лишь еще одним погибшим из-за нелепой ошибки ученых. Никто не выделит меня, никто не поставит меня выше остальных. А если я доберусь и выживу, у меня еще есть шанс на славу. На то, что я заслуживаю. Тщеславие – мой самый большой грех, и он спасет меня. Я твердо сжал губы и бросил веревку в первый раз. Она не достигла цели и упала обратно мне на грудь. Второй бросок – и снова неудача. А тем временем нога окоченела напрочь, и я медленно стал съезжать с пролета. Я сконцентрировался на статуе – сейчас, во всей Вселенной, есть только двое – я и эта статуя. И я одолею ее. Ведь я всегда побеждаю. Бросок…

Да! Веревка взлетела ввысь, как голубь из рук новобрачных, как символ жизни и моего спасения, петля крепко охватила голову статуи и натянулась до предела. У меня полминуты, чтобы закрепить жумар, не больше. Одним движением я защелкнул железную скобу на веревке и подергал крюк туда- сюда, чтобы он не заклинил в самый важный момент. Провести расчеты по приземлению я никак не успел, но статуя стояла на перилах крыши, за них я и должен был зацепиться. Пора. Я резко дернул жумар на себя и запустил механизм подъема. Он резко рванул меня наверх, и холодная каменная плита ушла из-под ног. Статуя приблизилась настолько быстро, что я и глазом моргнуть не успел. Жумар с лязгом ударился о статую, а я всем телом навалился на перила и зацепился за них руками. Я подался вперед и кубарем свалился на крышу.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, вброс адреналина был настолько мощным, что я чуть не потерял сознание. Но вместе с этим я чувствовал абсолютную безмятежность. Лежа на спине, на крыше высотки, я ощущал себя самым умиротворенным человеком на земле, несмотря на то, что чуть не упал с самого высокого небоскреба в городе. С каждым новым восхождением это чувство полностью очищало меня и давало силы для покорения новых вершин. Что ж, дело сделано. Двести пятьдесят штук у меня в кармане, возможно, кто-то выплатит и остальное, когда увидит репортаж. Я снял камеру с плеча и проверил. Запись продолжалась. Я нажал на кнопку «стоп» и сунул ее в карман.

Так, теперь нужно подумать о том, как спуститься отсюда. Лифт, несомненно, работает, но что от него толку, если все улицы рядом с небоскребом заполнены токсином. Выход один – остаться на последнем этаже и поискать в здании телефон, чтобы вызвать вертолет. Только на нем я смогу уйти из зоны поражения и вернуться в город, когда все будет в порядке. Я толкнул дверь под шпилем и спустился по лестнице, которая вела в конференц-зал с видом на мегаполис. Насколько я помню, здесь часто заседали важные шишки и решались вопросы государственной важности. И здесь по любому должен быть телефон. Я подошел двери и услышал голоса. В зале кто-то был. Надеюсь, они мне не помешают. Я резко открыл дверь и замер. Передо мной стояло десять человек в халатах, и они так же удивленно смотрели на меня. Я сразу понял, кто это. Ученые, которые распылили токсин.

– Почему вы здесь? – выдавил я.

– Мы должны были давать интервью по поводу нового лекарства от рака, – ответил один из них. – Но потом в городе случилась эта трагедия, которую допустили наши коллеги, и мы предпочли остаться здесь. Вы с нижних этажей? Как там обстоит ситуация, пока все в порядке?

– Понятия не имею, – усмехнулся я. – Я только что взобрался на небоскреб и внутри не был.

– Вы… что? – переспросили ученые хором.

– Взобрался. Залез. Есть видео, – весело помахал я камерой.

– Здесь черт знает что творится! Зачем вы пришли сюда?

– Мне нужен телефон, чтобы убраться отсюда. Правда в вертолете всего несколько мест, поэтому сами решайте, кто полетит, а кто будет ждать здесь, – сказал я и направился в другой конец зала.

Я уже снял трубку, как вдруг ученый подошел сзади и вложил мне в руку кислородную маску.

– У меня есть идея получше, – сказал он.

– Зачем мне маска в помещении? Оставьте себе.

– Вы не понимаете, – покачал головой ученый. – Маски есть только у нас, в городе ни одной такой. Если не залить в баллоны с газом антидот, мы все умрем. Есть только один выход – кто-то должен пробраться в лабораторию.

– И вы думаете, это сделаю я? Что мне мешает просто улететь?

– Если вы улетите, то возвращаться вам будет некуда.

Черт. Такого я не ожидал. Придется выбирать. Сбежать из небоскреба, потом вернуться в полумертвый город и получить свои деньги? Или же спуститься вниз и перекрыть газ?

До настоящего момента мне были безразличны судьбы горожан, я не питал к ним особого восторга. Но сейчас… Я понял, что могу стать легендой для поколений. Мой репортаж о восхождении и мой подвиг останутся в веках. Речь о деньгах тут уже не идет, здесь нечто больше…

– Я согласен, У вас есть парашют?

– Парашют? – удивленно спросил ученый. – Вы разве не поедете на лифте?

– Время на исходе, приятель. С парашютом быстрее. Пойдем со мной.

Взяв колбу с антидотом, мы оставили остальных в конференц-зале и вдвоем поднялись на крышу, после чего я вручил ученому камеру.

– Заснимешь мой прыжок. Это будет бомба, – кивнул я ему и подошел к краю. – Вернешь мне камеру, когда все закончится. И не вздумай продать репортаж без меня.

– Нет, что вы.

Я скинул куртку с крючьями и остался в одной футболке. Время становится легендой. Я надел парашют, повязал маску на лицо и взобрался на край крыши. Отсюда город казался таким маленьким, а жители такими беспомощными. И я понял, что сделал правильный выбор. Взбираться безумно тяжело и долго. Но упасть можно очень легко и быстро.

– Полетели! – крикнул я и, оттолкнувшись от края, понесся вниз. Парашют я открыл сразу, все-таки не с самолета прыгаю. Несколько секунд я летел сквозь белую пелену, а потом мой мир будто раскрасился кислотными цветами. Я нырнул в плотный зеленый дым и приземлился на траву городского парка. Город стал другим всего за несколько часов – это правда. Запах страха. Я ощущал его даже через маску. Лаборатория была в паре кварталов отсюда, и я побежал так, как не бежал никогда в жизни. Минут через десять я достиг цели и ужаснулся. Перед открытой железной дверью лежала, по меньшей мере, дюжина ученых, неподалеку виднелись тела мирных жителей. Пора заканчивать это. Я ворвался в лабораторию и сразу увидел баллоны с вакциной. Но мне пришлось отступить, дым внутри был настолько плотный, что я не видел собственных рук – он чадил из открытого резервуара прямо напротив меня. Вытащив колбы, я подобрался к баллону и припал к земле, чтобы видеть, куда я наливаю антидот. Дым над моей головой все усиливался, и скоро я мог задохнуться даже в свой маске. Опустошив всю колбу в резервуар, я захлопнул крышку и отполз в угол, наблюдая за баллоном. Прошло пару минут, прежде чем дым стал стихать, и вскоре и исчез вовсе.

Я сделал это! Я вышел на улицу, пока не рискуя снимать маску, и огляделся вокруг. Люди по-прежнему сидели в своих домах, ведь токсин еще клубился по улицам, нужно некоторое время, чтобы он испарился. В этот момент из соседнего дома, с самого верхнего окошка, высунулся мужчина и заметил меня. Он улыбнулся и махнул мне рукой прежде чем закрыть ставни.

О, да. Теперь он расскажет об этом своему другу, а он еще двоим, и начнется… Я стану главным персонажем газетных статей, народным героем. Мой репортаж вообще станет лучшим экстремальным репортажем всех времен, по нему будут учить будущих альпинистов и скалолазов. Человек, спасший мегаполис. Это звучит гордо. Да, это я – Макс. Я покорил Высотку и спас свой город.. Я, я, я.

 

Красная Лампа

Я медленно приподнимаюсь на локтях и отрываю спину от мягкого дивана. Я все в той же гостиной, ничего не изменилось. Полумрак проник в мои глазницы, и я не представляю, как это – жить при свете. Гостиная выглядит довольно просто. Кроме дивана, на котором я коротаю бесконечные ночи, стоит мраморный столик, на котором я храню те немногие вещи, что у меня имеются.

 

Я провожу рукой по поверхности стола и касаюсь этих вещей так бережно, словно они могут рассыпаться в моей ладони. Но нет, с ними ничего не произойдет, как не происходило и всегда до этого. Складной ножик, довольно неплохой, швейцарской фирмы, выкидывающей свое лезвие по первому требованию. Я им пользуюсь, в основном, чтобы побриться в маленькой раковине, стоящей в глубине гостиной. Сейчас бороды почти нет, но я все равно двигаюсь к раковине, чтобы охладиться после тяжелого сна. Резкий рывок крана вправо, и мне в руки бьет напор холодной воды. Я барахтаюсь в нем и, насытившись прохладой, возвращаюсь на диван. Горячей воды в кране, в общем-то, не бывает, а если и случится такая удача, то я ей не пользуюсь, уже привык к холодной. Отложив ножик подальше, я вновь решаю рассмотреть несколько фотографий. В последнее время я делаю это довольно часто, мне это необходимо, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей.

 

«А вот и снова вы, мои прекрасные незнакомцы», – говорю я и беру первый снимок, на котором стоят молодые парни и машут мне из далекого прошлого. Один из них одет в классический костюм – тройку, другой смеется во все горло, лямка рюкзака свисает с его плеча и, наконец, третий вообще не смотрит в объектив, наверное, его кто-то отвлек за кадром. Этот третий всегда привлекает мое внимание больше всего. Его взгляд искоса создает в моей голове какие-то вопросы, которые я сам далеко не всегда могу сформулировать. Что они пытаются передать мне из тех далеких лет, о которых я даже не помню? Кто эти люди?

 

Но если бы это были единственные вопросы, на которые я ищу ответы, все было бы очень просто. Я бы придумал себе загадочных друзей, с которыми мы когда-то были очень близки, сочинил бы их биографии, наделил бы их разными характерами, создал бы их плюсы и минусы и обязательно придумал бы поворотный момент, после которого мы бы расстались, и я заснял их напоследок. Но все это не имеет значения. Уже не имеет. Потому что фотографии – это просто часть большего.

 

Я подхожу к окну и смотрю на звезды. Я забыл, как выглядит солнце. А может, я его и не видел никогда, и оно тоже часть моего воображения, как когда-то древние греки создавали себе таинственных обитателей Олимпа, так и я выдумал себе день и свет? Может, я был рожден в темной пещере, под покровом ночи, просто шли года, века, тысячи лет, и пещера превратилась в эту квартиру?

 

Так или иначе, я не помню, как оказался в этой квартире. Я не помню своего имени и откуда я. Более того, я не испытываю голода или жажды, у меня не возникает потребности в чистоте, я как метеорит, летящий сквозь черный космос, не нуждающийся ни в чем, кроме собственного существования. Бреюсь и мою лицо я только с одной целью – чтобы доказать себе, что я все еще человек. Все остальное под вопросом. За окном вечная ночь, и, конечно же, ручка от окна не двигается. Дверь в квартиру всегда закрыта наглухо, а двери в другие комнаты…

 

Я сам иногда не верю в это. Но это всегда рядом, все в одной квартире, которая стала моей вечной тюрьмой. Комнаты находятся в бесконечном изменении. Когда бы я туда не зашел, там будет что-то новое. Единственное, что остается неизменным – эта гостиная, где я и проснулся когда-то, а когда – не помню. Но за окном уже были звезды. Сон помогает не сойти с ума, хотя, где вероятность, что я уже не сошел? По крайней мере, мои мысли ясны и чисты, и в этом очень сильно помогает она…

Красная Лампа.

 

«Что бы я без тебя делал», – шепчу я и протягиваю руку к подоконнику. Без Лампы я не рискую соваться в этот комнатный калейдоскоп, в котором можно встретить все, что угодно. И только Лампа помогает пролить свет на темные уголки и потаенные комнаты. Но обо всем по порядку.

 

«Вот так, вот так, – бормотание срывается с моих губ, когда я беру эту лампу в руки. – Сегодня мы снова отправимся в путешествие, как ты на это смотришь?»

 

Конечно, Лампа молчит, но разговора я от нее и не требую. Перед тем как следовать в комнаты, я совершаю ежедневный или, вернее будет сказать, еженощный ритуал. Обвожу Лампой по периметру гостиной, моего очень маленького мирка, который являет собой ничто по сравнению с громадиной перемен остальной квартиры. Вот он, родной диван. Вот проклятое окно со звездами в нем. Вот запертая дверь. Старый, потертый, как моя жизнь, ковер. Какие-то полки, бог знает для чего предназначенные. И, конечно же, стол. Фотографии я с собой в походы не беру, боюсь потерять. А вот ножик – всегда, мало ли. Вот и сейчас подхватываю его и сую в карман. Кстати, одежду я тоже не меняю. Темно-зеленый свитер, легкие спортивные штаны и теплые носки, вот мой облик, в котором я уже застыл, как статуя.

 

«Ну, вперед», – киваю я сам себе и, покрепче ухватив Лампу, иду к двери каждый раз в новую комнату.

 

Дверь со скрипом открывается. Я оглядываюсь на безбрежный островок гостиной, который служит мне приютом несчетное количество времени и делаю шаг через порог, закрывая за собой дверь. Можно сказать, выбираю тьму вместо света. Красная лампа ярко сияет в руках, освещая бархатный залежавшийся ковер под ногами. Я поднимаю лампу чуть выше и вижу очертания старой лавки. Повсюду пахнет нафталином и старой бумагой. Свет лампы выхватывает из темноты очертания шкафов, которые великанами возвышаются до самого потолка лавки.

 

«Куда же я попал на этот раз? – говорю я под нос. – Но на все есть причина».

 

Честно говоря, причины – все, что у меня осталось. Я твердо верю, что комнаты показывают мне все это не случайно, и у Ночи за окном есть какая-то загадка, которую я должен решить. И я, наконец, вырвусь из этой квартиры, чем бы она ни была. Чьим-то злым экспериментом, порождением моего больного разума или просто пылью, несуществующей и забытой.

 

«Тут было бы неплохо порыться», – шепчу я, словно боясь спугнуть тишину лавки, в глубине которой медленно тикают треснувшие часики. Я иду вперед, смотря под ноги, но все равно наступая на листы книг, как на обрывки чьей-то памяти. Я надеюсь, что из-за прилавка сейчас, как коршун, появится сам старьевщик и посоветует мне что-нибудь в этом царстве затхлости. Но я один, и это уже так ожидаемо, что я даже не удивляюсь. Внезапно лампа очень четко проходит по книге, лежащей на правой от меня полке, словно пытаясь указать мне на нее, как на что-то особенное. Поставив лампу на прилавок, я беру книгу и открываю ее. Это дневник. Дневник старьевщика.

 

«В этой лавке, черт возьми, совершенно невозможно найти что-то стоящее! Я уже сам теряюсь среди этого хлама, который несут мне люди! Старые пуговицы, сломанные музыкальные шкатулки, потрепанные книги, да все подряд! Иногда мне кажется, что я и сам – какие-нибудь старые каминные часы, которые поставили, чтобы на них все глазели и иногда смахивали пыль! Но вчера какой-то паренек принес нечто действительно ценное… Таких механизмов я еще не видел, а старьевщиком работаю уже четверть века. Хитроумная часовая штука, сделанная мастером. И специальная шестеренка для нее, без которой часы не пойдут. Эх, и намучился я с этой шестеренкой, но, наконец, приладил ее! И когда часы пошли, кажется и мое сердце закрутило новый оборот…»

 

Дальше страница вырвана. Я кладу дневник обратно и поднимаю голову. На кипе бумаг и груде коробок, почти под потолком лавки, лежат те самые часы. Они еще тикают. Свет лампы доходит и дотуда, поэтому я решаюсь. Ставя ногу на прилавок, я перебираюсь на самую большую коробку, а с нее на следующую, и на следующую. И вот, когда до часов рукой подать, коробки предательски уходят у меня из-под ног. Крик прорезает тишину лавки, и хлам начинает заваливать меня со всех сторон. И вот лампа уже где-то вдалеке мелькает слабыми отсветами. Я закрываю глаза и ныряю в пыль.

 

Вздрогнув и почувствовав свободу в плечах, я просыпаюсь. Передо мной вновь стоит лампа, но не моя, а обычная настольная, с зеленым стеклом и веревочкой для подачи света.

 

–- Как я рад, что вы пришли в себя! Я – доктор Гойя, чувствуйте себя как дома!

 

Передо мной сидит мужчина в возрасте и с сединой на висках. Он одет в строгий костюм-тройку с темно-зеленым галстуком, на котором извиваются змейки. Его широкая улыбка обескураживает меня.

 

– Что я здесь делаю?

 

– Как что? – разводит он руками. – Пытаетесь разгадать Загадку Ночи! Иначе зачем бы вы полезли за этим механизмом?

 

– Я, честно говоря, не знаю, что происходит, доктор, – я откидываюсь на стуле. – Мне кажется, квартира не отпустит меня даже после отгадки, если вы об этом.

 

– Кто знает… – кивает доктор Гойя и, поправляя галстук, нагибается вперед. – Но попытаться-то стоит. Путь, правда, вам предстоит неблизкий, но я вижу, что вы исключительно способный юноша и докопаетесь до правды.

 

– К чему все это? – я пожимаю плечами. – Я даже не помню, как меня зовут. Чем мне поможет какая-то загадка.

 

– Вы обретете смысл, – складывает руки на груди доктор Гойя. – Поверьте мне. Хоть вы и не добрались до механизма, это лишь первая ступень. Теперь ищите открытый глаз. И мы с вами скоро снова встретимся.

 

– Открытый глаз? Я не понимаю…

 

– И сторонитесь коридоров в своей квартире. Сон разума рождает чудовищ, – прошептал доктор Гойя. – Простите, вам пора. Всего доброго!

 

– Подождите, но что…

 

Он направляет на меня свет лампы, и я оказываюсь в своей квартире. Я долго не могу поверить в произошедшее – это первый человек, с которым я беседовал, пока нахожусь в квартире. И он подтвердил существование самой Загадки Ночи. Значит, у меня еще есть шанс.

 

Я решаю передохнуть от путешествий и поудобней устраиваюсь на диване. Все-таки хоть какое-то облегчение, что есть где распрямиться и закинуть ноги. Я представляю, что моего любимого дивана не было и, невольно вздрогнув, вжимаюсь в него поглубже, а затем погружаюсь в глубокий, но неровный сон.

 

По стенам лабиринта пляшет отсвет ярких факелов. За мной неслышно закрывается дверь, и я слышу в глубине лабиринта жуткий рев. Я вижу тень рогатого чудовища и бросаюсь бежать. А в голове стучат слова доктора Гойи: «Сон разума…» Я не осмеливаюсь обернуться и, наверное, к лучшему. Рев чудовища за спиной стихает, и я подбегаю к стене, на которой нарисован человек с головой быка. Мне все это кажется знакомым, как будто я уже проходил по этому лабиринту.

 

Внезапно свет факелов становится таким ярким, что я закрываю глаза рукой, и вот – я вновь просыпаюсь на своем диване.

 

«Какого черта… Сколько все это еще будет продолжаться?» – задаю я сам себя вопрос, отлетающий от стен гостиной.

 

Теперь у меня лишь одна цель – разгадать Загадку Ночи и кто я такой. И тогда Ночь меня отпустит. Помилует и освободит из этой тюрьмы.

 

«За дело, – киваю я и грожу кулаком закрытому окну. – Что там говорил доктор Гойя? Ищите открытый глаз. Ну что, Лампа, выручай…»

 

Я решительно хватаю Красную Лампу и с полной уверенностью, что моя судьба решит все за меня, надо лишь найти отгадку, открываю и затворяю за собой еще одну дверь. Неожиданно мне выкручивают руки и ставят на колени.

 

– Повесь Лампу ему на пояс. Может, наш жрец знает, что это такое? – раздается из-за спины грубый голос.

 

– Отведем его к фараону. Он все решит, – отвечает второй.

 

Я лишь слегка поднимаю голову и успеваю заметить – вокруг пальмы. Но меня тут же нагибают лицом вниз и куда-то тащат. Издалека доносится аромат моря. Я, конечно, понимаю, что все это игры моего воображения и проделки Ночи, но что-то в моей душе начинает тонко вибрировать и вспоминать…

Вспоминать, что есть и другая жизнь. Но какая?

 

Меня резко бьют палкой по пояснице и отпускают руки. Я кривлюсь от боли и наконец поднимаю голову.

Передо мной на высоком троне сидит настоящий фараон. Вокруг него скопились сутулые люди в разноцветных балахонах, судя по всему – это и есть жрецы.

 

Фараон величественно поднимает руку, унизанную перстнями, и жрецы расступаются. Голос его подобен грому.

– Ты – еретик! Противиться культу Ра – значит искать смерти! Ты ищешь смерти?

 

Я открываю рот, чтобы ответить, но получаю еще один удар палкой.

– Будешь говорить, когда я пожелаю, – кивает фараон. – Все в стране знают: я – солнце и звезды, я – приливы и отливы, я – сама земля. А ты отрицаешь это! Я даю тебе последний шанс, грешник. Мои жрецы приготовили для тебя особый папирус. Прочтешь хотя бы два слова на нем – и я тебе пощажу. Это неясные нам письмена, и может твой культ поможет мне их разгадать. Приступай!

 

Жрецы бросают к моим ногам белый папирус, запечатанный желтой эмблемой. Я срываю ее и первое, что я вижу – открытый синий глаз над первой строкой папируса, уставившийся прямо на меня. Я упорно скольжу глазами по строчкам, но не могу понять в письменах ни слова.

 

Фараон теряет терпение и разочарованно машет рукой:

– Голову с плеч! Он такой же еретик, как и все, ничего особенного!

 

– Нет, подождите! – кричу я и буквально впиваюсь глазами в папирус.

И вдруг я вижу одно слово. Оно отчетливо высветилось на седьмой строке. Я не знаю, в чем суть, но пытаюсь поймать удачу.

 

– Ожерелье! Тут написано ожерелье! – кричу я во весь голос. Но секира уже опускается мне на шею.

 

Я резко подаюсь вперед и бьюсь головой обо что-то железное. Это хорошо, значит, голова по-прежнему на месте. И конечно, Красная Лампа все еще светится на поясе. Как я понимаю – это школьный шкафчик. Я вылезаю наружу, скрипнув дверцей, и понимаю, что оказался в своей старой школе. Более того – за окном опять стоит ночь, и коридоры погружены во мрак. Видимо, дневного света мне не видать. Я прохожу мимо доски наград и вижу там до боли знакомые лица, но не могу вспомнить ни одного человека по имени. Куда уж там, если я даже собственного имени не помню.

 

Двери в спортзал позади меня с грохотом отворяются, и в ночной школьной тишине это звучит как взрыв бомбы. Передо мной стоит взъерошенный мужчина с перекошенным лицом и безумными глазами. В руках он держит циркуль, наточенный до блеска.

 

– Я сегодня встал не с той ноги! – рычит он, подходя ближе. – И столько тетрадей проверил, тебе и не снилось!

– Я и не ложился, – бросаю я ему уже на бегу.

– Стой! Хуже будет! Я просто пройдусь этим циркулем по твоему славному личику!

 

Безумный учитель бросается за мной в погоню. Пробивая телом двери, я вижу заветную табличку «Кабинет директора» и, заскочив туда, запираюсь изнутри. Учитель гневно молотит в дверь и изрыгает проклятия.

 

Я поднимаю Лампу повыше и вижу на столе у директора личные дела учеников. Так, вот это уже интереснее.

Я лихорадочно перебираю их, тем временем учитель возвращается с огнетушителем и начинает долбить дверь. Долго она не продержится.

 

«О Боже», – шепчу я. Я натыкаюсь на собственную фотографию, с нее на меня смотрит мальчик с синими глазами. Тут, как назло, нет имен, и я указан просто как ученик №217. В досье сказано:

 

«Чрезмерно увлечен различной техникой и, особенно, часами. Собирает и разбирает их прямо на уроках. Довольно замкнут, но если его тронуть или что-то не так сказать, отвечает импульсивно».

 

На фотографии я – сто процентов. Но каким человеком я был?

 

Тут дверь сорвалась с петель, и учитель ворвался в кабинет директора бешеным вихрем. Перевернув стол и раскидав во все стороны папки с досье, он взял меня за спину и бросил в окно. Я видел, как он улыбался, пока я летел вниз с третьего этажа в дожде из осколков.

 

И снова я падаю в кресло в кабинете у психотерапевта. Доктор Гойя курит трубку и вопросительно смотрит на меня:

– Ну и что же вы узнали, пока мы не виделись?

 

Я потираю глаза и даю отчет:

– Я видел глаз, он указал мне на ожерелье. Но что это значит – понятия не имею. Что более важно – я нашел досье на себя. Там говорится о том, каким я был ребенком.

 

– Больше ничего?

 

– Пока ничего.

 

– А как же ваша гостиная? Вы там все осмотрели? – выпускает дым доктор Гойя.

 

– Поверьте, доктор. Я живу там довольно давно и знаю каждый уголок и каждый сантиметр этой комнаты.

 

– Вы привыкли видеть там все, как есть. Взгляните под другим углом. И не забывайте о фотографиях.

 

– А что с ними?

 

– Скоро вы вспомните людей на них. И это будет еще один шаг в разгадке. Ну, мне пора. До скорого, – он раскручивает кресло со мной, я открываю глаза в своей гостиной. После такого приема от фараона и забега по ночной школе надо бы умыться. Подставив лицо под кран, я размышляю над словами доктора Гойи. Но кто же я такой? Почему не чувствую холода и жажды? Этот вопрос не дает мне покоя. Тяжело не осознавать себя, до этого момента я даже не совсем представлял, насколько. Эта квартира и безумие, творившееся в ней, уже стало моей жизнью, жизнью потерянного неизвестно где путника, и я уже и не надеюсь увидеть за окном свет.

 

Я снова решаю осмотреть фотографии. Кто же все эти люди. и как эти фотографии оказались в гостиной? Они здесь не просто так. Доктор Гойя прав – я должен попытаться разгадать их смысл. Неожиданно, повернув фотографию под определенным углом, я вижу перевернутую восьмерку на шее одного из мужчин. Что это, татуировка? Если да, то какая-то странная. Может, он буддист и это знак бесконечности? Что-то внутри мне подсказывает, что это и есть подсказка, о которой толковал доктор Гойя. Если это так, то как-то слабо. Один из моих бывший друзей был буддистом, и в школе я любил собирать механизмы из всякого хлама – это все, что я пока знал. Больше я ничего не помню.

 

Пора снова идти в комнаты за новой информацией. Только сначала немного поспать. Сон помогает мне спастись от безумия или еще больше ввергает в него? Скорее первое – это хоть какой-то отдых для моего воспаленного сознания, несмотря на кошмары о минотаврах, лабиринтах и прочей чепухе. Я подложил подушку под голову и, глядя в обшарпанный потолок гостиной, забылся глубоким сном.

 

Я стою по колено в воде в тихом пруду. Передо мной высится изысканная арка, украшенная цветами. В центре арки стоит кафедра с книгой. Я подхожу ближе и вижу, что это Библия.

 

– Вы хотите отринуть грехи?

 

Я поднимаю голову и вижу монаха, который теребит в руке крестик на цепи. Из-под капюшона выглядывают глубокие зеленые глаза, спина сгорблена, но седая голова высоко поднята.

 

– У меня лишь один грех – я не помню, кто я. И если Бог есть, значит, он меня оставил.

 

– Никогда так не говорите. Бог никогда вас не оставляет, – прошамкал монах. – Даже во сне.

 

– А мне что толку с этого?

 

Монах удивленно поднял брови:

– Как? Вы разве не хотите узнать разгадку?

 

– Что произойдет? Когда я ее узнаю, – делаю я шаг к монаху, передвигая босыми ногами под водой. – Будет еще одна загадка?

 

– Вам нужно, чтобы Бог ответил вам, когда закончится ночь за окном вашей квартиры? – говорит монах, кладя мне руку на плечо. – Скоро. Скоро вы узнаете истину. Вы много грешили, сын мой. Плохие дела вы вытворяли, и с другими, и с собой. Быть может и хорошо, что вы не помните.

 

– Я должен, – упрямо смотрю ему в глаза. – Я должен вспомнить все.

 

– Вам откроется истина, – монах разворачивается и уходит прочь. – Не хотите покаяться, пока я здесь?

 

– Если бы я знал в чем – с радостью, – грустно отвечаю я.

 

– Удачи, – кивает монах. – Бог вас не оставил. Вы скоро найдете дорогу. Так же, как и нашел я. Ведь мы сейчас в моем сознании. Здесь так тихо, не правда ли?

 

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но отвечаю уже самому себе на диване в гостиной:

– Да. Здесь тихо.

 

Красная Лампа ярко светит на окне, пора отправляться за ответами. Я рывком встаю с дивана, хватаю Лампу и стремлюсь в одну из комнат. Это что-то новенькое. Как только за спиной открывается дверь, я не попадаю в конкретное место. Передо мной высится еще одна дверь, причем, окованная железом. Такого еще ни разу не было. Я щелкаю затвором и вижу коридор.

 

Что там говорил доктор Гойя? «Остерегайтесь коридоров в своей квартире».

 

А еще что-то о чудовищах. Но делать нечего, если он не двинется вперед, ответов не получит. И я решаюсь бежать. Я бегу через коридор, и тут начинает идти дождь. Дождь не простой – кровавый. Он стекает по моим щекам и по моей голове, и я в ужасе несусь дальше, а коридор все удлиняется. Теперь я бегу по покрывалу из раздавленных стеклянных шприцов, и полуразложившиеся создания пытаются схватить меня за ноги. В моем сознании всплывают вспоминания – я принимаю таблетки, одну за другой. Но они быстро расплываются, и я несусь дальше. Теперь я бегу внутри огромного часового механизма, все вокруг тикает и грохочет.

 

«Папа, папа! Не бросай меня!»

 

Я вижу в конце коридора мальчика, который протягивает ко мне руки. Боже, неужели это мой сын? Не может быть!

 

Мальчик растворяется в дыме, и я с ноги выбиваю дверь, уже совершенно потерявший голову от этой погони по коридору. Второй такой я не переживу.

 

Прямо передо мной, спокойно закинув ногу на ногу, сидит доктор Гойя.

 

– Я вижу, вы запыхались. Нелегко должно быть вам было, – говорит он своим мягким бархатным голосом, расстегивая пуговицу на пиджаке.

 

Я сажусь и кладу руки на стол, как бы напирая на доктора.

– Я хочу, чтобы вы дали мне ответы и немедленно.

 

– Увы, я не могу этого сделать, – разводит руками доктор. – Скоро вы сами все узнаете. Что вы видели в коридоре? Я же запретил вам ходить туда.

 

– Это было… интересно и волнующе. Мне кажется, я начинаю что-то вспоминать. Я понял, что один из моих друзей был буддистом. Я вспомнил, что в какой-то момент жизни имел влечение к наркотикам. И у меня был сын. Доктор, это сильнее меня. Как мне справиться с этими эмоциями и не сойти с ума в этой квартире?

 

– Хорошо, очень хорошо, – доктор Гойя складывает руки на столе и наклоняется ко мне. – Вы начинаете вспоминать и скоро увидите свет, я обещаю. К сожалению, это наша последняя встреча. Я больше ничем не смогу вам помочь, к тому же, после случая, который скоро произойдет, наше общение станет бессмысленным. Примите это.

 

– Хорошо, – сдавленно произношу я. – Но что…

 

– Удачи, – машет рукой доктор Гойя.  – Она вам понадобится.

Он достает из стола бронзовые шарики и начинает позвякивать ими. Звон убаюкивает меня, и доктор Гойя исчезает…

 

Я прихожу в себя, только не на диване, а прислонившись к умывальнику. И сначала я просто не верю своим ушам… Но факт остается фактом, хоть я и отказываюсь верить в это. В дверь квартиры кто-то стучит. Этот стук подобен грохоту самого страшного грома, как будто сама истина стучится ко мне в двери. Наконец-то я узнаю, что я не один в этой проклятой квартире, что есть еще жизнь за ее стенами. Стук продолжается, я бросаюсь к двери, не жалея ног.

 

«Я здесь! Выпустите меня!» – кричу я, молотя в дверь руками и пытаясь открыть ее.

 

Бесполезно. Она не поддается. Я прыгаю на нее, бьюсь плечом и чуть ли не грызу зубами, но ничего не происходит. Стук прекращается, и я слышу удаляющиеся шаги.

 

«Нет! Не уходите!»

 

Это конец. Мой шанс был вот он – и теперь я снова один. И останусь один навечно. Вместе с этой мыслью в мой разум ворвалась тьма, я хватаю перочинный ножик, лежащий на столе так долго, закатываю свитер и смотрю на свои пульсирующие вены.

 

«Пропади оно все!»

 

Красная Лампа мерцает все ярче, словно пытаясь предостеречь меня. Но я хочу отдаться безумию. Это моя воля. Тот незнакомец за дверью мог спасти мою душу, но теперь осталось только одно – ввергнуть себя во мрак комнат. Я наношу удар по вене, кровь капает на ковер. Бью по второй руке. И вот я уже истекаю кровью и в последний раз обвожу взглядом свою квартиру. Лампа мерцает уже без остановки и бьет мне светом в глаза. Я нараспашку открываю первую попавшуюся дверь и, орошая порог комнаты кровью, бросаюсь вперед, оставляя позади свет Лампы…

 

Вокруг тьма и больше ничего. Но внезапно я слышу хлопки. Негромкие, но потом все громче. Вены уже не пульсируют, руки онемели. Тут передо мной резко поднимается занавес, и я оказываюсь на сцене. Публика аплодирует, свет софитов заменяя Лампу, бьет в лицо. Я подношу руку к глазам:

 

«Ран нет», – говорю я вслух, и эта фраза вызывает у публики еще больший восторг. Да что, в конце концов, происходит. Я когда-нибудь избавлюсь от этого кошмара? Даже покончить с собой злая судьба мне не дала.

И тут я вспоминаю. Кусочки мозаики складываются воедино, и часовой механизм винтик за винтиком начинает крутиться, выполняя свою работу.

 

Я не знал, что момент просветления будет таким, но теперь я понимаю, на что он похож. Я будто ощутил себя вне пространства и времени, не молодым и не старым, просто условной единицей, а этот зал и эта сцена, мы как будто летим в бескрайнем космосе, а все зрители – мои пассажиры.

 

Я вижу в первом ряду тех самых людей с фотографии из квартиры. И что самое важное – я их узнал. Они ударились камешками о мою тихую заводь и пустили круги по воде, и я стал вспоминать все. Свою жизнь.

Мужчина в классическом костюме – это мой брат. Он и сейчас смотрит на меня не как все, по-отечески, словно пытался наставить на верный путь. Он ободряюще машет мне рукой и продолжает хлопать. Тот весельчак, что смеялся на снимке, это мой сын. Сейчас у его ног стоит школьный рюкзак, он ходит в ту же школу, что и я когда-то, и всем рассказывает о своем отце только хорошее. А тот, что глядел мимо камеры – мой лучший друг. Он встает, поднимается на сцену, аплодисменты смолкают. Он кладет мне руки на плечи и говорит:

«Вот я и нашел тебя».

 

И тут в мою голову ослепительным потоком врывается вся моя прошлая жизнь. Я увлеченно мастерю что-то на уроке химии. Преподаватель отчитывает меня за увлечение этими, как она их называет, часиками, я скидываю все детали в портфель и весело смотрю на нее. Вот я уже окончил университет. Моя любовь к механизмам переросла в нечто большее, я стал владельцем крупного детального завода. Я очень много зарабатывал и в какой- то момент стал изменять жене. Я купил своей любовнице ожерелье, но она оставила у меня дома одну бусинку, и жена нашла ее. Она ушла к другому. Этот развод подкосил меня. Я пошел по кривой дорожке и, чтобы обогатить завод, связался с местными бандитами. Но это не помогло – завод нес только убытки. Мне пришлось уволиться, и в тех кругах, в которых я вращался, я пристрастился к наркотикам. Но я встретил девушку, которая стала светом моей жизни. Она помогла мне избавиться от жуткой зависимости и выдержать ломку, скоро у нас родился сын. Но вот я уже сижу в кабинете у врача, и он говорит мне о смертельном заболевании, которое я усугубил наркотиками. Идут года, вот я уже пожилой человек и прикован к кровати. В какой-то момент мне становится совсем плохо, и я впадаю в кому. За день до этого ко мне приходит мой лучший друг еще со школьной скамьи и говорит:

«Цепляйся в своем сознании за Красную Лампу. Она тебе поможет и выведет на свет даже из самой глубокой тьмы. В этом твое спасение. Твое спасение…»

 

С этими словами я обнаруживаю себя стоящим перед дверью в квартире. Я стал стариком. Подогнувшиеся колени, седина в бороде и лысая голова – вот какой я есть на самом деле. Под дверь кто-то подкидывает ключ и, судя по тяжелому дыханию, ждет с той стороны.

 

Но я каким-то шестым чувством догадываюсь, что ключ этот не от двери. На плечо падает луч солнца, и я, оборачиваясь, чуть не плачу от счастья. За окном встает рассвет. Как давно я не видел солнечного света! Кряхтя, я нагибаюсь к окну, вставляю в замок ключ и дергаю ручку. В комнату врывается поток света и тепла. Вся квартира растворилась, оставив только голые стены. В центре абсолютно  опустевшей квартиры стояла Красная Лампа.  Я вижу за окном сады и луга, журчащие реки и радуги, все это кажется таким знакомым, и я хочу туда, меня туда тянет, и оттуда мне поют голоса.

 

Чем же была эта квартира? Может, я был последним человеком на Земле и положил конец человеческой цивилизации? А может, все это мой сон и, выйдя в окно, я проснусь тем самым мальчиком, увлеченным механизмами и ничего не знающим о своей болезни? Или, возможно, я и есть сама Смерть, и я просто развлекаюсь, выдумывая себе такие квартиры?

 

Но я не знал одного. Кто стучал в дверь, и кто кинул мне ключ? Я оборачиваюсь и вижу такого же старика, как я. Это мой друг. Мой лучший друг, который создал Красную Лампу в моем сознании.

 

– Значит, это все правда, – шепчу я.

 

– Да, это правда, – мягко отвечает он. – Ты очень болен, мой друг. Но у тебя есть выбор, потому что как только ты не побоялся пойти в комнаты без Лампы, ты оборвал цикл изменений и привел себя к развилке.

 

–- Что же мне надо выбрать?

 

– Все просто. Ты можешь уйти в окно, и мы больше никогда не увидимся. За все твои мучения и тяжелую жизнь тебя там ждут твои сады, и ты станешь их частью. Там свет.

 

Затем он еще больше сгорбился и показал за спину, где была кромешная тьма и еле виднелись потрескавшиеся ступени дома.

 

– Позади меня тьма. Мы вместе вернемся в твою жизнь и доживем ее. Хорошо ли, плохо ли, но доживем. Будем страдать, но это и есть жизнь. Она за мной, во тьме.

 

Я оглянулся на сады. Они так манили, но…

 

– Эта квартира, – медленно произнес я. – Я привык жить во мраке. И что бы это ни означало, к свету я пока не готов. Да и ты, я думаю, тоже.

 

Он улыбается. Я вижу его улыбку, и мне становится легче.

 

– Пойдем, – дает он мне руку. – Доживем вместе.

 

Я делаю шаг за порог и устремляюсь вместе с другом в наши жизни стариков. Дверь квартиры закрывается за нами, и Красная Лампа гаснет. Теперь она мне не нужна.

Люди-клавиши, жизнь-пианино

Пианист встал и поклонился своей публике. Людей в зале было немного, большинство просто заскочило в это кафе, чтобы пропустить чашечку-другую горячего шоколада перед холодной темной ночью. Пианист сел на стул, поправил ноты на подставке и размял пальцы.

Тем временем люди жили своей жизнью, беседовали о делах, смеялись и о чем-то думали, но взгляды лишь нескольких были прикованы к одинокой фигуре за фортепьяно, облаченной в черный сюртук. Пианист не смог удержаться и прежде чем начать играть, благодарно улыбнулся своим слушателям. Те улыбнулись в ответ. И пианист опустил руки на клавиши.

В этот момент зал чикагского кафе «Белый Якорь» преобразился. Звуки музыки проникли в каждого и медленно растворились там, словно морской бриз. Люди сбросили груз житейских проблем и окунулись в атмосферу звенящих, вибрирующих в воздухе аккордов. Пианист увеличил темп и в благоговейном трепете перед произведением, закрыл глаза. Его пальцы летали по клавишам, прижимая то одну, то другую и извлекали из недр пианино пронзительные, подобно крикам белых чаек, звуки. Люди за столиками привстали от счастья, чувствуя, что их ничто не сдерживает, не тянет вниз, не затмевает солнце личности!

Кафе превратилось в огромное море, в котором пианист перебирал волны и окатывал людей счастьем, вновь с приливом окунаясь в цунами музыки. А над морем кричали и кричали чайки. И когда белизна их крыльев стала невыносимой, грянул плавный отлив, и побережье затихло с последним протяжным криком чайки. Музыка смолкла, клавиши упокоились, люди замерли.

Внезапно раздался такой шквал аплодисментов, что цунами и в подметки не годилось. Люди поняли, что они – клавиши, а жизнь – пианино. Но кто же тогда перебирал их судьбы, словно камешки на берегу, кто же играл ими все это время. Это был Бог. Потому что только Бог может играть человеческим счастьем.

Пианист встал, звуки музыки исчезли. И этот последний, благодарный поклон сорвал столько оваций, сколько владельцу «Белого Якоря» не снилось в самых радужных снах. Люди рукоплескали Господу за то, что он вырвал их из каменных стен и подарил настоящую жизнь.

Люди-клавиши, жизнь-пианино.

А как же пианист? Пианист, без сомненья, Бог.

 

Ласковый дождь

Он стоял на краю обледеневшей дороги, из которой тут и там торчали огромные ледяные глыбы и просто немыслимых размеров сосульки, впившиеся в снежную кору Ледяного Пути. Он только пришел в этот мир, но уже дышал уверенностью и здравой наглостью.

Он поправил черный блестящий костюм, сидящий на нем как влитой и, закрыв глаза, ступил на свой жизненный Путь. Тут же упав, он с оглушающим свистом понеся вниз.

За краем Пути мелькали страшные образы, но там было темно и непроглядно, а внизу зияла страшная черная бездна.

Он испустил дух, во время полета перевел дыхание и, неслышно крикнув, так как в Царстве Дорог все было неслышно и пустынно-удушающе, упал в огонь.

По краям Пути появились пламенные мелкие бездны, вертящие свои судьбы по верхам и низам. Черные дыры пламени навевали на него все новые и новые грешки...

В огне его костюм сиял черным благородным блеском в своем полном, незыблемом, объемлющем величестве тирана. Он жутко и приятно засмеялся басом-профундо, но тут неги закончились.

Он вступил на Путь воздуха.

Прекрасный черный костюм из грехов снесло напрочь, тот дважды сделал кульбит в непонятном воздушном пространстве и закричал от боли, резко режущей глаза резкими ударами беспространственного, взревел в ужасе и вместе с почти целостным потоком всеобщего сознания влетел вперемешку с черным пеплом своего рокового одеяния в Долы Земли.

Тут он перестал быть чем-то невесомым.

Он упал на твердую почву, распростер руки и начал целовать землю и растения. Тут сверху раздался шум.

Он поднял голову, поправил непонятно откуда-то взявшиеся очки из благородного отлитого базальта, через которые каждый из нас порой смотрит на мир, представляя его жутким и безрадостным, и раскинув руки, предался беспощадной воле случая.

Он ничего не делал, почему-то опять витал (ах, превратности судеб человеческих, как всегда НЕПОНЯТНЫХ!) и отдался воле случая.

В этот миг он оказался в мягком кресле, бренные очки куда-то исчезли.

Неопределенность сгинула вон, как будто ее и не было. Он был в зеленой тунике, приятно нежащей сердце своим шелковым бархатом перевоплощения, в большом количестве, имеющемся в Доме Божьем.

Он поднялся и взглянул в витражное окно непонимания, где шел ласковый дождь, словно Господь смеялся над нашими грехами, смеялся сквозь слезы, но ласково, со всей вселенской любовью, потому как по-другому просто не может, и так будет смеяться всегда. И всегда в Доме Божьем будет идти ласковый дождь. И этим все сказано. 

Смокинг

Бог стоял на небесах в ослепительно белом смокинге и наблюдал за землянами. Что-то ему не понравилось, и Всевышний щелкнул запонкой.

Все снова вернулось на круги своя. Господь с сожалением вздохнул и сел в тяжелое резное кресло.

На подлокотниках были выгравированы имена тех, кто уже почил и пребывает на небесах, но еще не воплотился в новом теле, на ножках-опоре и основе кресла каллиграфическим хрустальным почерком ангелов находились имена тех, кто в данный момент обитал во Вселенной.

Он сделал домик из пальцев и вновь стал наблюдать за людьми. Влюбленные улыбались друг другу, творцы оставляли след в истории, а духовные избранники пытались объяснить человечеству, что...

А, собственно, что?

Бог начал думать.

Сначала все было ясно. Людям всегда нужны такие индивидуумы, которые хоть как-то пытаются преобразить их сердца. Но в итоге остаются ни с чем, а все человечество продолжает медленными, но гигантскими шагами спускаться в Аид.

Но потом возникла проблема. Это когда-нибудь должно ЗАКОНЧИТЬСЯ.

Господь встал с кресла и стал быстро расхаживать по сфере и ничего не придумал. Альфа и Омега не смогли направить его на верный путь...

Бог пошел советоваться с Абсолютным Разумом. Тот сказал: « Люби их, ибо любовь есть основа всего сущего».

Всевышний подумал: «Я дал им все. Природу, землю, любовь. Что же еще»?

Он не нашел ответа и направился к Богу-сыну.

« Уважай людей, как они уважают тебя. И когда ваше почтение друг к другу сольется воедино, на земле воцарится Нирвана», – сказал ему Бог-сын.

Бешеный пёс

1348 г. Франция, Марсель.

 

Я не могу остановиться. Я представляю себя бешеным псом, который бежит за повозкой, но абсолютно не понимает зачем. И я, подобно этому псу, не буду знать, что делать, когда догоню ее. Возможно, это вообще не имеет значение, и главное в моей жизни – это бежать без остановки. Иначе – забвение и смерть. Может быть, именно поэтому я до сих пор жив? Потому что не стою на месте ни секунды, я здесь, я там, я везде. А люди вокруг меня, они слишком долго запрягают лошадей, слишком медленно едут, и как логичный итог – погибают. В Марселе их уже сотни. Валяются на дорогах, в придорожных канавах, прямо на площадях. Городская стража подбирает их, но паника и страх делают свое дело, и вот для стражника снова есть работа. Чума. Поначалу, когда она только пришла в нашу страну, я считал ее врагом. Чума подкосила моего двоюродного брата, забрала во тьму моего хорошего друга, который продавал мясо, но меня она не тронула, нет. Я сам не знаю почему, но мне всегда удавалось избежать смертельной болезни. Я всегда оказывался в нужном месте и в нужное время, а остальные медлили. Они не видели смысла в том, чтобы бежать за повозкой. А я бежал, и вот я иду по дороге прямиком к городской ратуше, живой и здоровый. Чума – моя сестра, мы заключили договор о ненападении. И меня это устраивает. Я абсолютно здоров, а все эти люди на площади – они сумасшедшие. Безумцы, которые считают, что новый король Валуа подарит им счастье и свободу. О какой свободе они толкуют? Франция воюет с сильнейшей морской державой мира, при этом изнутри ее грызет смертельная зараза, захватившая полматерика. Здесь даже Валуа бессильны. Быть может, мы когда-то и выиграем эту войну, но не сегодня. Сегодня Марсель беззащитен, ведь в наш порт ежедневно прибывает огромное количество кораблей, на каждом из которых может оказаться смертельно больной купец. Мы отвечаем перед всей страной за здоровье и жизни людей. Неужели правители этого не понимают? Видимо, только я один осознаю это. Я – Бог. Я знаю абсолютно все, для меня нет преград и границ. Великие тираны и умы нашего времени для меня – всего лишь пыль под ногами. Они знают это, и потому даже не говорят обо мне. Будто меня нет. Но при этом меня все знают. Как такое может быть? Посмотри я в глаза любому человеку, и увижу там уважение и страх. Это правильно, так и должно быть. Бога должны уважать и бояться. Любовь мне не нужна. Пусть любят друг друга, так будет проще. Не будет религиозных войн, не будет этих богатеев священников. Только я и люди. Люди и я. Нам не нужны посредники.

 

Купол городской ратуши блестит на солнце. Люди собрались у ее подножия, кто-то молится, воздев руки к небу, кто-то собирает милостыню, а какой-то худой лысый парень продает рыбу. Рыбу? На ступенях святого храма? Для этого есть базар. И они называют это святым местом. Люди совсем рехнулись. Что ж, это их дело.

 

Чешется кожа. Опять. Вчера я счесал весь правый локоть до крови, а наутро там появилась длинная засохшая корка. Я счесал и ее, причем с еще большим удовольствием. Сейчас локоть вроде не зудит, зато шея покрыта сыпью, рука так и тянется к ней. Я терплю всю жизнь, потерплю и еще. Боль очищает. Боль открывает нам глаза на нашу сущность. Дает нам понять, кто мы есть на самом деле, приносит всем нам озарение и прозрение. Ибо только когда мы чувствуем сильную боль, мы по-настоящему можем почувствовать себя людьми – в полном смысле этого слова. Кто-то это испытание проходит, а кто-то терпит поражение и остается жить в сладком мире неведения в ожидании смерти, так и не узнав своей истинной природы.

Нужно только добраться до лавки травника, и он даст мне коренья, чтобы унять эту чесотку. Но лавка на другом конце города, и до нее слишком далеко.

Поэтому вздремну, пожалуй, вон в том переулке на куче оставленного кем-то тряпья. Там вроде тень, и солнце жарить не будет, не побеспокоит никто. Даже повелителю жизни требуется иногда отдыхать, пусть люди сами разберутся, я дал им все, что у меня было. Всего себя и весь мир в придачу. Пользуйтесь, а я пока полежу.

Минуя торговца рыбой, я углубляюсь в переулок и падаю на тряпье. Ожидая, когда придет милостивый сон, я медленно трусь шеей о кирпич под моей головой и смотрю на небо.

Марсель… Даже в названии моего родного города таится что-то скользкое, хитрое, опасное и непредсказуемое. Здесь может жить только полный безумец, особенно в такие темные времена. Крепкий сон на время освободит меня от мирских сует. Засыпая, я думаю о судьбе своей страны и собственной участи. Франция спасет меня и сбережет, как заботливая мать. Иначе и быть не может. Она не даст мне уйти раньше времени. Да я и сам не уйду. Не сегодня. 

 

Пробуждение… Для меня оно подобно божественному откровению, что кроме меня, моих мыслей и моих фантазий вокруг есть целый мир, полный людей, мнений и жизни. В такие моменты мне кажется, что я ничтожен, пыль под их ногами, всего лишь соринка, зацепившаяся за ботинок. Они топчут меня каждую минуту и каждую секунду, не замечая под своими ногами. Мир поглощает меня. И я повинуюсь. Солнце бьет в глаза, как и все дни до этого. Ничего не меняется, меняюсь только я. Сегодня я буду жить. Или умру. Шансы абсолютно равны.

 

Что же я хотел сделать вчера? Сон был сладок, а утро таким жестоким, что я забыл, почему лег именно здесь, в подворотне. Значит, я куда-то шел? Ах да, мне нужен был лекарь. Он всегда по-доброму относился ко мне, в отличие от остальных, поможет и сейчас. У каждого свои странности, и он относился к моим более чем снисходительно. Как-то раз он сказал мне, что будет лечить убийцу короля и плакать. Его долг – исцелить каждого, независимо от того, кем человек является, и что он сотворил. А мой долг – не дать себя сломать. Они все хотят мои смерти, все до единого. Они не говорят вслух, но я это чувствую. Я прохожу мимо них и ловлю их взгляды. Если бы глазами можно было прожигать кожу, они бы давно это сделали. Испепелили бы меня дотла. Но они просто стоят и смотрят, как я иду по площади. От этих пристальных взоров чесотка только сильнее, и я спешу в лавку со всех ног.

 

Мимо проплывают убогие дома и покосившиеся хибары, кое-где встречаются большие особняки, но я смотрю на них с презрением. Люди, живущие в этих огромных каменных коробках, мыслят настолько узко, что даже не достойны моих мыслей о них. Забуду и продолжу путь. До лавки лекаря осталось совсем немного, как вдруг… Боль пронзила мой мозг, я падаю на землю и прислоняюсь к стене. Зуб. Чертов зуб. Видимо, я слишком сильно сомкнул зубы, когда думал о богачах, от этого моя ненависть усилилась еще больше. Теперь зуб ныл и мешал мне думать. Надеюсь, у травника найдется лекарство и на этот случай. Мимо проходит королевская гвардия. Их начищенные доспехи блестят, отполированы до предела безмолвными слугами Валуа. На мгновение я был ослеплен их величием, но сразу же прозрел, настолько эти дуболомы были ограничены и жестоки. Гвардия прошла довольно быстро, и я из последних сил направляюсь к лавке в конце улицы, над которой висит вывеска лекаря.

 

Толкнув деревянную дверь, я вхожу в лавку. Лекарь в орлиной маске молча стоит и выжидающе смотрит на меня. Легким кивком я даю ему понять, что не заражен чумой, и лекарь кладет руки на прилавок. Без лишних слов я задираю воротник рубашки и показываю сыпь. Лекарь покачивает головой и, прищелкивая языком, начинает рыться в своих ящичках. Я слышу на улице топот сапог и мельком кидаю взгляд в окно. Несколько отставших гвардейцев бегут за своими товарищами. Видимо, на базарной площади что-то намечается. Возможно, день будет не таким уж и скучным, но сначала стоило избавиться от чесотки и разобраться с зубом. Лекарь, наконец, извлек на свет Божий какую-то зеленовато-бледную микстуру, которая на вид была весьма подозрительной. Что ж, выбора у меня нет. Поняв, что я не против, лекарь прижимает мою руку к прилавку и обрабатывает места, пораженные чесоткой. Дойдет очередь и до шеи.

 

И тут звонит колокол.. Это означает только одно – на площади казнят еретика. Так вот куда так спешили гвардейцы. Спешили увидеть чужую смерть. А увидят лишь свою в отражении глаз казненного. Так всегда бывает. Я был на десятках казней и всегда смотрел еретикам в глаза. Не могу сказать, зачем я это делал, даже думать не хочу. Иногда мне не удавалось поймать взгляд, но иногда мы встречались глазами, и я поддерживал его в последнюю минуту. Наверное, приятно напоследок взглянуть в глаза честного человека, который не изменяет себе. Таким я и являюсь. Пусть немного, но облегчаю мучения казненных от несправедливости мира.

 

Пока я размышляю о публичных казнях, лекарь уже закончил. Я втер в шею остатки микстуры, и чесотка унялась. Хочется верить, что надолго. Надо сегодня же помыться в море. Ночью.

 

Я спешу на площадь. Лекарь не останавливает меня – он знал, что заплатить мне нечем, и сам когда-то был нищим. Мало того, он дает мне в дорогу несколько корений, унимающих боль, заверив, что они не стоят ни гроша. Я чувствую прикосновение прохладного ветра к моей коже, которая теперь не зудит и испытываю истинное блаженство. Но с зубом нужно что-то решать. Он мешал в полной мере прочувствовать все наслаждение от пропавшей чесотки. Так часто происходит в нашей жизни. Что-то мелкое, незначительное, назойливое мешает большому, важному, грандиозному. И совокупность таких назойливых вещей может свести человека с ума. Как, возможно, мы свели с ума короля, или все люди на планете уже очень давно свели с ума Бога. Может, теперь, после всего, что мы натворили, Он считает нас маленькими назойливыми тварями? Возможно. Но что думает обо мне Бог, и думает ли Он вообще обо мне…

Сейчас это меня не волнует. Здесь и сейчас, в данный промежуток времени, в полдень седьмого марта тысяча триста сорок восьмого года от рождества Христова, меня заботит мой больной зуб. Возвращаться к лекарю мне не хочется, он и так оказал мне большую услугу. Поэтому я решаю воспользоваться старым проверенным способом. Обогнув лавку, я заглядываю в закоулок и нахожу там черпак, которым обычно ели бедняги из общего котла. Сойдет. Взяв черпак, я ищу открытую дверь, и по счастливой случайности нахожу такую прямо напротив лавки. Видимо, хозяин убежал на площадь поглазеть на казнь и в спешке забыл закрыть жилище. Его вещи меня не интересуют. Быть вором – одно дело, я и сам частенько обчищал богатеев, но обкрадывать таких же бедняков, как ты – это равно греху. Единственное, что мне требуется – это тонкая леска. Осмотрев первую комнату, я нахожу ее. Пришло время опрокинуть боль на лопатки. Одним концом лески я наспех обматываю больной зуб, а второй привязываю к дверной ручке. Зажав меж зубов черпак, чтобы не прикусить еще сильнее, я резко дергаю дверь. Голова взрывается болью, но зуб остается на месте, хоть и значительно пошатывается. На мостовую льется кровь. Но я не сдаюсь и одолею эту проклятую напасть, которая мешает мне наслаждаться таким прекрасным днем! Еще рывок!

Я чуть ли не срываю дверь с петель, но это дает эффект. Шатающийся зуб подскакивает и падает на землю. Победа! Кровь все еще идет, причем весьма обильно, но мне нравится ее вкус. Он дает мне почувствовать себя живым. Я откидываю черпак и накладываю на место вырванного зуба целительные коренья. Я сомневался, что они сильно помогут, но боль действительно постепенно затихает. Вот так намного лучше. Я сплевываю и отправляюсь на площадь, все-таки желая увидеть очередную казнь и послушать, кто попал под королевский гнев в этот раз.

 

Люди уже толпятся на базаре. Центр площади расчищен, и издалека я вижу столб, закрепленный в куче хвороста. Неужели сожжение? Такого в Марселе не было уже лет пять, с тех пор как одну девицу приняли за ведьму, когда она подкрасила суп начальника стражи какой-то специей, и он посчитал, что она пытается отравить его дьявольским зельем. Дуболом никогда в жизни не видел суп другого цвета, кроме желтого, а если не видел, значит, не существует. Типичный подход людей с ограниченным сознанием. Те, кто видит мир иначе, недостоин общества. Тогда меня давно должны были распять. Но бешеного пса не догнать, нет. Он перегрызет вам глотку в стремлении добраться до сути, выяснить, что же было в той повозке, что гнало его вперед. А пока – бежать.

 

Привязанный к столбу не выглядит отъявленным еретиком. Он скорее похож на ученого или на астронома. Мои догадки подтвердились, когда палач стал зачитывать приговор. Приговоренный обвиняется в клевете на Бога, искаженном видении солнечной системы и еще много в чем, до конца я слушать не хочу, суть ясна. Почему бы не сказать правду? Обвиняется в том, что не такой как мы? Независимый, свободный, смелый, гордый, мудрый. Почему бы не назвать вещи своими именами? Но нет, палач продолжал гудеть про подрыв авторитета церкви. Что ж, ничего нового. Как я уже говорил, я видел такое десятки раз и хотел уйти, как вдруг… Озарение. Такой момент бывает раз в жизни, и со мной он случился именно сейчас. Наши взгляды встречаются, и в глазах ученого я вижу себя. Я мог быть на этом столбе, и он так же смотрел бы на меня. Он понимает это и неотрывно смотрит. Со мной такого ни разу не было. Раньше приговоренный отводил глаза и пересекался со мной лишь мимолетным взором, но сейчас. Он смотрит только на меня. Он надеется на меня. Мы оба видим мир по-разному. Но один умрет, а второй будет жить. Я никогда в жизни никому не помогал. Просто не было возможности. Скорее, помощь требовалась мне. И сейчас, когда меня впервые молят о помощи, я откажусь? Нет, хотя бы раз в жизни я должен подать руку. Но вокруг стража, что же мне делать? Палач уже подносит горящий факел к охапке хвороста, скоро может быть слишком поздно. И я решаюсь. Сейчас или никогда! Разбежавшись и растолкав людей, стоящих в первых рядах, я делаю широкий прыжок, ухожу от замаха гвардейского меча и со всей силы прыгаю на ученого, под ногами которого уже стало разгораться пламя. Мне повезло, что столб закреплен на скорую руку, поэтому от такого мощного удара он просто валится наземь. Мной овладело какое-то наваждение, которое придает мне сил, и я разрываю веревки на руках приговоренного. Я подталкиваю его вперед, и ученый вылетает из толпы. В этот момент гвардейский сапог врезается мне в спину, и я падаю лицом вперед, прямо на ноги людей. Они в страхе расступаются. Бойтесь меня, бойтесь бешеного пса!

 

Я вижу, как ученый бежит со всех ног и скрывается в переулке. Такого счастья я никогда не испытывал. Я спас жизнь. Спас целую жизнь. Бесценно. Но за все приходится платить.

Словно укусы тысячи ос в меня вонзаются гвардейские клинки. Они пронзают мои руки, ноги, лицо, ранят меня в живот и в шею. Толпа не расходится, даже когда по их ногам ручейками струится кровь. Они желали казни – они ее получили. Но они не понимают, почему я спас ученого. И никогда не поймут. Воздух покидает мои легкие, сердце скоро перестанет биться. Гвардеец наносит последний мощный удар в район сердца, и они отступают. Бравые защитники Марселя. Честь и хвала. Стыд и позор.

 

Повозка остановилась. Кто этот старец, который приветливо машет мне с места возницы и ласково гладит по голове?

Теперь я знаю, зачем я бежал.

Comments: 3
  • #3

    илья (Wednesday, 23 April 2014 16:46)

    Большое спасибо)

  • #2

    Илья (Thursday, 10 April 2014 20:08)

    Тёзка! Завидую твоему таланту! Здорово пишешь. Пощекотал нервы в "Высотке"!

  • #1

    Алла (Monday, 17 March 2014 19:58)

    Желаю Илье победы на конкурсе!