Константин Гладков

 

 

Я родился на Урале, а когда мне исполнилось четыре года, всей семьей переехали на Северный Кавказ. Здесь я пошел в школу, научился читать, писать, и первая прочитанная книга была "Бабушкины сказки" Жорж Санд.

В литературу втянулся быстро.

Поражали мысли, идеи любимых авторов. Среди них я для себя выделял Джека Лондона, Рэя Брэдбери, Максима Горького, Хемингуэя. Нравилось узнавать в людях мужество и видеть жизнь такой, какая она есть. Свои работы особо ранее не публиковал. Писал для того, чтобы отдохнуть от мирской суеты и приблизиться к чему-то необъяснимому. В моих трудах можно увидеть в основном рассказы и стихи.

НОВЕЛЛЫ: "Человек, который потерял себя", "Дети невежества ", " Коссум", "Изгородь",

"Время прощаться", "Перед рассветом", "Двенадцать"

Человек, который потерял себя

– У меня нет ни идеи, ни желания, что-либо создавать. У меня нет ничего кроме щемящей пустоты… – говорил Эрик Варлоу своему другу, когда они сидели на пароходе «Ледовая жемчужина» в маленьком ресторанчике на судне и вели беседу. – Меня не интересует ни литература, ни живопись, ровным счетом ничего. Даже азартные игры меня не интересуют. Казалось бы, такого человека как я должно волновать хотя бы порочное, – но нет, ни в чем я не нахожу удовлетворения, и жизнь, сама эта жизнь кажется мне пустой, такой же пустой, как и я сам.

Он говорил и задумчиво глядел куда-то вдаль, в одной руке сжимал сигару, в другой держал стакан с неразбавленным виски.

Его друг Мартин, психолог по образованию, большой ценитель искусства, внимательно его слушал.

– Понимаешь, Марти, когда Элизабет ушла, у меня внутри будто оборвалось. Но даже если бы она не ушла, я не знаю, как бы все обернулось… – Эрик помолчал с минуту, затем продолжил. – Я устал от жизни. Я устал от бесконечного поиска смысла. Раньше, когда я был молод, жизнь представлялась увлекательным приключением. Я не думал об отдыхе, меня постоянно что-то влекло. Столько труда, ты знаешь. Добился титула. Стал уважаемым человеком. Приобрел огромное состояние. Однако, наступило время увидеть все как есть. Кто я теперь, Марти? Что значат мое богатство, мои достижения? Я одинок. Женщины, которые у меня были, приносили кратковременные радости; они приходили и уходили.

– А Элизабет? – спросил Мартин. – Разве с ней не было по-другому?

– Элизабет, – Эрик произнес ее имя с особенной нежностью, – она единственная, с кем мне было по-настоящему хорошо. Но все заканчивается. Знаешь, все по-настоящему хорошее всегда заканчивается. Стоит признать это. Мы познакомились с ней двадцать лет назад. Я учился в одном из лучших университетов Англии и подавал большие надежды в плавании на дальнюю дистанцию. Мой отец тогда был восходящей звездой в поло, а его бизнес только начинал расцветать. И вот я помню, как он один раз подозвал к себе перед большой игрой и сказал: «Если хочешь получить красивую и верную женщину, спаси ее».

 

Я знаю, почему он сказал это. Наш род уходит корнями в средневековье, а у отца ярко выраженный дух эсквайра. Он сказал, и в тот день одержал победу. Что до меня, я не придал большого значения таким словам. Мое общество тогда скрашивала Руби, светловолосая и с зелеными глазами девушка. Училась она на курс младше и жутко ревновала. Правда, она ревновал меня ко многим…

Думаешь, я иронизирую? Нет. Думаю, все дело в любви и в том, что она видела, как я интересен. Ведь когда ты молод, красив, силен, умен, – это сочетание не может оставаться незамеченным, оно имеет притягательную силу. У тебя было так?

– Знаешь, Эрик, я рос болезненным ребенком, и мое детство и юность не прошли особенно удачно. У тебя закончилось виски, а ты все еще держишь стакан. – Мартин взял бутылку на столе и наполнил до половины стакан Варлоу.

Тот рассмеялся.

– Я одной ногой в прошлом! Всегда так. Стоит только задуматься, открыв шкатулку воспоминаний, как тут же одна часть тебя, отвечающая за настоящее, скрывается в глубинах.

– По крайней мере, смеешься… а значит, не все так плохо.

– Не бывает так. Бывает, когда утрачиваешь себя, и ничто не приносит настоящей радости. – Эрик медленно приблизил стакан к лицу.

Мартин откинулся на спинку стула и посмотрел на магната. Правда ли, что даже успешному и богатому человеку надоедает все? Он не может повелевать морем и грозами, но он может повелевать многим, что есть в обществе. Некоторые сочли бы счастье иметь такое состояние, какое у него, пользоваться тем, чего они сами лишены. Так чего же ему не хватает? Он здоров и не так стар, хотя и говорит о возрасте. В чем же дело? О чем он говорит?

– Все дело в одиночестве, Марти. Мы вольные птицы. Посмотри, чайки кружатся над судном и так вдалеке от берега. Посмотри внимательно, и ты увидишь, как многие из них летают парами, и сообща, но на самом деле, им всем умирать поодиночке, падать вот в это самое море, на эти самые волны, в пучину, и безвозвратно.

– Сэр, Вам еще долить? – подошел официант и почтительно поклонился.

– Да, – ответил Эрик. – Возможно, мой друг желает еще что-нибудь?

Мартин покачал головой.

– Виски и немного льда.

– Будет исполнено, – сказал официант и удалился.

Через минуту он вернулся и поставил бутылку хорошо выдержанного виски на стол.

Эрик взял ее, поднял стаканы и предложил Мартину прогуляться до борта.

– Давай поглядим, что там творится?

Они поднялись и прошли по палубе до носовой части судна, где остановились у поручней.

– Оно неспокойно, – заявил Эрик, протягивая стакан Мартину.

– Всего небольшие волны, – ответил Мартин.

Синеватые волны поднимались и опускались, как большие ресницы неведомого неспокойного существа, принимая оранжевое свечение заходящего солнца.

– Будет шторм, – сказал Эрик. – У меня было так. Десять лет назад, когда я расширял компанию. Еле уловимые толчки перед большой бурей. Стоит раз столкнуться с таким, как будешь понимать их значение даже на воде.

Небо не казалось пасмурным, но облака большим полотном двигались с юга, наполняя собой воздушное пространство.

Эрик подлил виски себе и Мартину и сказал:

– Я потерял себя. Уже год как я не нахожу себе места. Ничто меня не интересует, ничто не втягивает. Я бы и рад снова стать банкротом, да только не выходит. Мои управляющие, видать, знающие люди. У меня даже врагов нет. Многих я пережил, многие отступились. Осталось одиночество и ты.

Он говорил так, как будто изливал душу. Мартин стоял рядом и пытался понять.

– Знаешь, что больше всего запомнилось в Элизабет? – вдруг спросил он.

– Что?

– Смех, – ответил он. – Она смеялась так… – на миг он задумался, пытаясь подобрать слово, – так… как ребенок… и… ангел, наверное… – Мартину подумалось, что Эрик смутился от своего сравнения.

– Наверное, я не смогу передать, – заключил он. – Впервые я услышал ее смех, когда вынес ее на берег. Я тебе рассказывал: она тонула, а я случайно оказался рядом. Тогда-то и вспомнил слова отца. Вспомнил о верности, о любви. Но прежде всего я подумал, что спаси я ее, я по-другому буду смотреть на женщину, без честолюбия и эгоцентризма. Так и вышло. И когда она засмеялась, – я нес ее на руках, видел всю ее божественную красоту, видел, как она склонила голову, прижавшись ко мне, услышал ее звонкий смех. Я понял тогда, что она создана для меня. Прежде со мной так никогда не случалось.

Он сделал глоток.

– Когда я потерял ее, частица моей души умерла. Остался Эрик Варлоу, магнат и владелец фабрик. – Он посмотрел на небо. – Те тучи, – он указал пальцем на юг, – будут темнеть и скоро станут грозовыми…

– Но, рано или поздно, тучи рассеются, – сказал мягко Мартин, – рано или поздно.

– Быть может, ты и прав… быть может, череда событий, сменяющих друг друга, – план, который нельзя изменить. Но вот что по-настоящему важно, а ведь я думал над этим, что у существа, будь то человек или птица, должно быть что-то, чего никогда нельзя лишать, во что нельзя вмешиваться. Ведь от этого зависит очень многое, человеческая душа, например. Если пустота, эта щемящая пустота, – он дотронулся стаканом до своей груди, – часть плана… то кто же мне объяснит, как с этим поступать?

Его взгляд был вопрошающим. Он словно ждал ответа от Мартина.

Старый друг, дружище… как мне ответить на твой вопрос, как мне ответить на то, на что я не знаю ответа. Но я знаю, что многие ищут смысл, и многие живут без смысла. А ты, потеряв смысл, вовсе расклеился. И где старый Эрик Варлоу? Где его хватка? Где его вкус к жизни? Так много вопросов, и так мало ответов. А тучи…

– Тучи обязательно рассеются, – сказал Мартин…

– Экхе! – кашлянул старик, подойдя к борту, он оперся на поручень как раз в том месте, где облупилась краска. – Что-то будет! – сказал он, обведя взглядом двоих и устремив взор на поверхность воды. – Что-то будет.

И тут уже все трое снова взглянули на море. Волны теперь были больше, бились о борта, пытаясь дотянуться до нижних поручней.

Пассажир, он же старик, достал футляр из внутреннего кармана, достал очки, нацепил их на нос, вытащил из другого кармана записную книжку и карандаш и стал что-то записывать, иногда отрывая свой взгляд от страниц, чтобы посмотреть на море.

Подул ветер. Он подул внезапно и с холодом. Донесся резкий запах морской соли.

Прямо над волнами, вырастающими и с перехлёстом мятежными, парили чайки.

– У меня закончились сигареты, – вдруг Эрик похлопал по карману, – не сходишь ли ты?

– Честерфилд? – спросил Мартин.

– Да. Именно. – Сказал Эрик.

– Конечно. – И Мартин пошел по направлению к барной стойке на второй палубе.

Когда он подходил, то увидел того самого официанта, который их незадолго обслуживал. В левой руке он нес большое белое полотенце, а в правой бутылку белого виноградного вина. Он шел по направлению к столику, за которым сидели три молодых дамы в фетровых шляпках, оживленно разговаривающих между собой. Он обходительно кивнул, когда Мартин столкнулся с ним взглядом. Одна из девушек, сидевших за столом, чьи белокурые локоны пробивались через края белой шляпки и падали на тонкие плечи, ласково улыбнулась Эрику. Он ответил:

– Приятного вечера, – и остановился у стойки, дожидаясь бармена.

– Да, сэр, – откликнулся тот.

– Пачку Честерфилда.

– Хорошие сигареты для хорошего человека? – улыбнулся бармен.

– Для хорошего друга, – ответил Мартин.

– Тогда для хорошего друга. – Он протянул пачку, и Мартин ее взял.

Он расплатился с барменом и направился обратно, когда услышал, как бармен его окликнул:

– Сэр!

– Да.

– По радиорубке передавали надвигающийся шторм.

– В самом деле?

– Через час все пассажиры должны быть в своих каютах.

– Спасибо за предупреждение.

– Не за что, сэр.

Он снова обернулся, и снова его окликнули: на этот раз та самая девушка, что улыбнулась ему за столиком.

Она покинула свое место и в белом длинном изящном платье проплыла по полу навстречу Мартину.

Она сделала это так легко и грациозно, что Мартин немного взволновался.

– Прошу меня извинить. – Ее голос был мягкий и нежный, когда она заговорила. – Не поймите меня превратно, не подумайте ничего дурного… я из воспитанной семьи … и… – она опустила глаза, ее темные бархатные ресницы изогнутой линией коснулись лица.

– Прошу вас, – сказал Мартин, – от вашего смущения я больше смущаюсь. Что вы хотели сказать?

– Я девушка воспитанная, как я сказала, – она боролась с волнением, ее щеки вспыхнули. Она была красива. – И совсем не знаю вас. – Она подняла глаза. – Но мне кажется, тот человек, что был с вами… его случайно зовут… не… Эрик? – когда она остановилась на последнем слове, назвав имя, Мартину показалось, что у нее перехватило дыхание.

– Эрик, – вырвалось у Мартина. Он смотрел ей в лицо, в ее зеленый огонек глаз, и спросил:

– А вас как зовут?

– Руби, – тихо произнесла она.

Но Мартин расслышал.

– Руби – произнес Мартин.

– Да, – сказала она, и ее лицо еще больше вспыхнуло. – Мы не виделись с Эриком очень давно. И я была бы очень признательна, если бы вы свели нас.

– Он мне рассказывал.

– Правда?

– Да. И так, что я видел вас именно такой, как вижу сейчас.

У девушки в глазах появилась надежда, она посмелела.

– Вы меня представите? Мне кажется, он и не узнает меня.

– Сочту за честь. – Мартин взял ее руку и поцеловал.

– Прошу вас, пройдёмте со мной, я оставил его в одиночестве.

– Нет-нет! – она замахала руками. – Лучше вы приходите. Я очень волнуюсь.

– Как пожелаете. – Мартин покинул ее, повеселевший и одурманенный ее красотой.

Он шел к носовой части теплохода, туда, где его должен был ждать Эрик.

Когда он шел по открытому коридору, то видел, как небо приобрело темный оттенок, а ветер теперь бил сильнее обычного.

Он поднялся по деревянным ступеням на верхний мостик и увидел старика, облокотившегося на поручни, он стоял спиной и смотрел вниз, туда, где уже бушевали волны. Рядом с его ногами, на полу, лежала записная книжка и оброненный карандаш.

– Он упал… – вымолвил старик, когда Мартин бросился к поручням… – упал… как раненая птица…

Дети невежества

Было сказано, что Невежество породило два любимых дитя, одного из которых прозвали Страхом, другого — Леностью… Страх обладал огромной силой и породил на свет такие пороки как Жадность, Бессердечие, Гнев и Гордыню. Леность произвела на свет Апатию и Сладострастие. Когда же наступил день испытать себя и опробовать свои силы, они собрались вместе.

 

Сначала с обращением выступило Невежество:

— О, отпрыски мои! Бессмертные! Наследие глубокой пропасти и безраздельного мрака! Наступил день, когда вы должны обрушиться с великой мощью на тех, кто олицетворяет природу сущего, на ту ее разумную часть, которая жаждет пробуждения. И если свершится пробуждение, то для нас с вами не останется более места. Везде воцарится свет. Отныне мы должны войти в жизни тех, кто именует себя человеком, и снискать в нем такое место, которое наиболее будет уязвлено. Я говорю о душе! Она жаждет воплотиться в мире! Но Темные вечные будут для нас вершителями, и мы станем помогать им! Мы станем орудием в их руках! Мы, чье существо может безраздельно существовать во многих и многих частях, где мы сможем воплощаться бессчётное количество раз и набирать силу; возбуждая в человеке чувства и желания, мы станем повелителями!

 

Тогда заговорил страх:

— О, великая моя Матерь! Я, твой сын, буду внушать людям все возможные страхи и беспокойства. Я проникну в самую их сердцевину, где царит покой и уверенность, чтоб растлить их. Я введу их в боязни и ужасы, о которых они даже не слышали. Я буду порождать разные суеверия и вымыслы, и извращу картину истинного мира так, чтобы придать ему облик чудовища. Я воззову к химере, и так, что они перестанут различать страхи, все они будут скрытными и тайными, но могущественными и жаждущими отчуждения.

 

— О, великая моя Матерь! — заговорила Леность, — нет для нас времени, и суждено нам пребывать вечно. Но я сражу людей скукой и потерей смысла. Я поражу их тем орудьем, что зовется слабостью и неверием. Я не дам проявиться доблестным мужам, а доблестных мужей, я поражу все наличием и достаточностью. Я буду изводить скрытно как змея, но всегда смертельно.

 

— О, великая моя Матерь! — прокричали Страх и Леность, — мы возделаем почву для наших детей!

 

— О, дайте и мне слово, Прародители! — вопросила Жадность, — ведь я хочу говорить бесконечно! И мне мало одной вечности! Пусть свет совсем иссякнет! И останемся только мы! Я бы хотела быть старшей из всех сестер и братьев, и больше остальных принимать почет. Я уведу людей от всепроникающего света Милосердия и Сострадания, ослепив взор человеческий золотом и серебром, посеяв желание к обладанию и амбиции в их душах. Мне более всех полагается власти над земным! Я буду править правителями и буду правителями! Я буду возбуждать в людях стремления к соперничеству! О, мой братец, Гнев, как тебе повезло со мной!

 

— Вначале и скажу, — заговорила бессердечие, — Ни к кому я не испытываю приязни и не нуждаюсь ни в ком. Будь воля моя, то царила бы везде одна пустота, ни к чему не призывающая. Но нет у меня таких сил, кроме той, чтобы делать сердца людей черствыми и каменными. Я сделаю из их душ глыбы! Я утяжелю их так, что их будет прижимать к земле, и сама жизнь не будет им в радость! Я продолжу жатву за Жадностью и возведу горб на их спинах! Я сделаю их лица жестокими!

 

— О, любимая моя сестрица! — воззвал к ней Гнев! — Как же легко тебе будет на поприще, что произведу я! Войны и распри, склоки и скандалы! О, это моя стезя! Поднимется брат на брата, сын на отца, народ на народ! Все сделаю я своей силой! Имя мне – Гнев! И я величайший из сынов!

 

— Не самый величайший! — вдруг раздался громкий и величественный голос. — Я, гордыня, Низвожу надменностью! И как же мне легко будет творить после вас. Словно тряпичные куклы они станут для меня подарком! Я сделаю их лживыми и устремляющимися к власти, после жадности и бессердечия, в том пылу, порождённым гневом! Они будут считать себя великими, словно бессмертные боги! Я проведу их, заставив их головы высоко вздыматься вверх! Я буду шептать им, что им дозволено все, и они будут считать, что нет им равных на сотворенной земле!

 

— Что же скажешь, ты моя дочь? — спросила Леность Апатию.

 

— Просто дозволь мне быть, Матерь.

 

— А что же ты, Сладострастие?

 

— Я подарю им впечатления и образы. Я одарю их похотью и стремлением к наслаждению. Они станут поклоняться этим чувствам и станут их рабами! Они будут искать удовлетворение во внешнем мире, внутренние истины станут для них недоступными. И если нам суждено служить темным и стать оружием в их руках, то я буду справляться с этим прекрасно!

 

— Тогда, дети мои, — произнесло Невежество, — летите и разделяйтесь на множество частей, чтобы поразить человеческий род… служите Архонтам так, будто от них вы произведены! Отныне и до скончания в том наша участь и роль.

 

……..

О, люди, весь человеческий род! Знаете ли, какие враги вышли против вас? Усматриваете ли, как они будут поражать вас словно молниями! Что же среди вас только немногие идут в борьбу с ними! И почему же вы и на них срываете свое раздражение и нетерпимость? Неужели вечно желаете спать мертвым сном? Ибо каждому из вас дано священное копье, чтобы поразить чудищ. Каждый вас — Я и к каждому обращаюсь. Что же для вас важнее: тлен или жизнь? Вечный вопрос, живущий в вас.

Коссум

Звезда, прости! - пора мне спать,

Но жаль расстаться мне с тобою 

Мятлев И.П.

 

Солнце клонилось к западу. День стоял жаркий, и горячий воздух проникал всюду; нигде нельзя было от него укрыться, разве что, уединившись под могучей кроной какого-нибудь дерева, забыться в тени.

Листва у крыльца не шевелилась; за пыльной и широкой дорогой, вымощенной посредине зеленых лугов, за медленным и мерным руслом реки, листва созерцала сумрак в лесных просеках - не перешептывалась, как оно бывало при ветреной погоде, а безмолвствовала.

Когда появились первые дуновения ветра, солнце почти исчезло за горизонтом. Убаюкивая собственные лучи, оно скрывалось, погружая мир вокруг себя в алое марево, что казалось, эти поля, земля и трава на них покрыты неестественным, призрачным цветом.

Человек почувствовал прикосновение на щеке. Он сидел в кресле на крыльце небольшого, но ухоженного дома и сравнил это прикосновение с чем-то особенным.

«Какая невыносимая нежность в этом ветре», - подумал он и перевернул страницу книги.

Марку легко было встречать вечера с книгой. Когда солнце покидало его, приходила свежесть, и его грудь вздымалась легко и свободно при каждом вдохе.

Время от времени он откладывал книгу, устремлял взгляд в сторону холмов, видневшихся за рекой.

Он слышал, как шелестит кустарник, словно говорит человеческим голосом, а где-то за рощей ликует вечерний дрозд.

«Как много мыслей, - подумал Марк, - и как много смысла в жизни. В каждом, что окружает человека, есть смысл. И в жизни человеческой есть смысл. И в рождении ее, и в угасании. Да… именно об этом мне говорил Коссум с нашей последней встречи».

Он посмотрел на небо. Бледность и синева его сменялись темным непроницаемым полотном.

Марк привык размышлять над каждой строкой, над каждым словом, и вдалеке от людей, что часто сам не замечал, как, в какой момент он погружался в раздумья.

Думал он часто над тем, как непроста жизнь, как она многогранна, удивительна и быстротечна.

Мысли великих писателей, заложенные в литературу, он принимал так, как будто хотел в них найти ответы на все вопросы. Но чем больше он впитывал в себя мировоззрений, тем больше понимал, как безграничны миры, вселенная, он сам.

Под его ногами покоился белошерстный пес. Он лежал, положив голову на лапы, с прикрытыми глазами. Пес – мыслящее и верное существо, любил играть с бабочками в поле, гоняться за мячом и подрывать землю в поисках какого-нибудь друга. Пес познавал мир и казался счастливым в своих открытиях. Сейчас, вытянувшись у ног хозяина, он видел свободные сны.

Марк отложил книгу и взглянул на небо.

- Когда же появятся звезды? – спросил он.

Снова пахнул ветерок, и его запахи принесли с лугов душистые травы и благоухающую сирень.

- Коссум, - сказал Марк с печалью в голосе, смотря в небо. - Я помню твой завет….

Пес заскулил во сне и перевернулся на другой бок.

- Коссум, - сказал Марк решительней, но с той же печалью. - Я помню твой завет.

Затем он откинулся на спинку плетеного кресла и прикрыл веки.

Мир вокруг него растворился в темноте.

- Это темнота – я, - пронеслось в голове. - Странное ощущение: быть и не быть собой.

Он задремал.

На крыльце раздались шаги. И когда это случилось, Марка тронули за плечо.

- Марк.

Он открыл глаза и увидел, что Роберт вернулся с войны. Загоревший и стройный, в солдатском мундире, с вещевой сумкой за плечом, перед ним стоял его родной брат.

- Закончилась война? – спросил Марк. Затем встал и обнял брата.

- Нет, - ответил Роберт, - она продолжается.

- И для нас, кто не видит ужасов войны…

- Нелегко было отыскать дом...- солдат посмотрел на небольшое строение, заросшее плющом и покрытое оранжевыми цветами, - поэтому пришлось у людей спрашивать.

- Я приготовлю ужин.

Роберт улыбнулся и задержал Марка за руку.

- Успеется, давай посидим. Расскажи, как ты. Много времени прошло с нашей последней встречи.

Они сели рядышком и переглянулись. Пес проснулся и подошел к человеку в форме. Он устроился напротив него и принялся дружелюбно того разглядывать.

Роберт похлопал пса по макушке.

- Как его зовут?

- Бильбо, – тихо сказал Марк, - у Толкиена было такое существо в книге, звали его Бильбо.

- Не читал,- сказал брат. - Чем занимаешься?

- Пишу книги, - сказал Марк. - Здесь тихо и умиротворенно - никто не мешает.

Карие глаза Роберта блеснули.

- Получается? Всегда считал это детской забавой.

Марк непроизвольно опустил голову, а брат проследил за его взглядом. На низеньком столике лежала небольшая книга; брат снова улыбнулся, полез в карман куртки, достал оттуда сигарету, спички и закурил; потом отогнал дым левой рукой, наклонился к столу - взял книгу.

Он посмотрел на обложку и сказал:

- Коссум... интересное название у твоей книги, - его плотные пальцы раскрыли книгу где-то на середине.

Дым от сигареты уходил далеко вверх, подгоняемый ветром. Он вытащил сигарету изо рта, зажал ее между пальцами, а сам вслух принялся читать первое, что попалось ему на глаза.

..... Я долго размышлял над тем, о чем мне поведал Коссум. Он подбрасывал меня вверх, как малыша, под самые звезды - подбрасывал меня в темноте, чтобы я мог ухватиться за одну из них. Он говорил, что мечты подобны звезде, далеки и несбыточны; что любая из них достойна гореть ярким светом, потому что вокруг, во мраке, ей некому подарить свет, свое сияние; но они ждут - мне так говорил Коссум, - они ждут. Долго. Иногда длиною в человеческую жизнь, что кто-нибудь ухватится за них, притянет к себе и сделает своей навсегда. И лишь редкие из них не выдерживают, срываются с неба и падают прямиком в человеческие руки. Что становится со звездами на земле, не попавшим в руки - я не знаю...

Брат на мгновение задумался, провел пальцами по подбородку и сказал:

- Не знаю, кто такой Коссум, но мне нравится, - затем аккуратно закрыл книгу и положил ее на место.

Марк подобрал под себя ноги и посмотрел на звезды.

Сумерки раскрывались.

- Ты был на могиле матери? - спросил брат.

- Да. - Ответил Марк.

- Давно?

- На прошлой неделе.

Затрещали сверчки. Со стороны речки донеслось лягушачье пенье.

- Как там, на войне? - спросил Марк.

- Плохо, - сказал брат, - люди убивают друг друга.

Марк промолчал.

- И знаешь что,- продолжил брат,- я ни за что не хочу возвращаться. Но я вернусь.

- Ты солдат.

- Я останусь сегодня у тебя.

- Я приготовлю поесть.

Марк поднялся с кресла и направился к двери дома. Уже у самого входа он вдруг остановился, схватился одной рукой за грудь, а другой прикрыл рот. Из его груди стали вырываться громкие приступы кашля.

Рот наполнился кровью. Кровь стала ощутима на губах. Подошедший к нему брат не заметил выступивших пятен на обратной стороне платка, который держал Марк.

- Простудился? - лицо брата казалось озабоченным.

- Да, – ответил Марк, - в конце той недели, когда я ходил с Бильбо гулять, шел сильный ливень.

- Знаешь, - задумчиво начал брат,- у тебя странный кашель….- но, отогнав мысли, брат скрылся в дверном проеме.

- Отдохни, Марк, я сделаю все сам.

Марк дошел до плетеного кресла, стараясь дышать размеренно, и устроился. Он закинул голову кверху, туда, где начинался край деревянного навеса, а за ним бесконечное пространство, темная и звездная даль.

Она напомнила ему старые строки. Тысячи, миллиарды тысяч звезд. Кто их создатель? И какие у них судьбы? Одиноко ли им? Что-то мелькнуло - пронеслось со скоростью света. Это сорвалась звезда. Она пошла вниз - плавно, почти по воде. Тонущая звезда, несущая вокруг себя свет. Вот она исчезла, не коснувшись макушки леса, поглощенная ночным сумраком.

Марк погрузился в раздумья. Ночная прохлада убаюкивала. Он расслабился, и до него, словно издалека, долетала веселая армейская песня брата, находящегося на кухне.

- Это темнота - я. - пронеслось в голове. - И я же есть свет, летящий во мгле....

...Ветерок растрепал страницы книги... пролетел ночной мотылек…

...Странные, но восхитительные сны виделись мне - обрывистые и наполненные туманностью, они являлись мне силуэтами не предугаданных мест, в которых я никогда не был, далеких, но обретающих зримые, все более ясные очертания… они раскрывались передо мной… будоражили, волновали мое сознание... открывались истины... Коссум! Коссум! Я словно звезда, летящая во мраке......

 

От автора

 

Место, которое люди стараются обходить стороной, называется обиталищем призраков. Говорят, дом обвит зеленым плющом и покрыт оранжевыми цветами. Когда-то в нем жил некий писатель, о нем мало что известно, особенно о последних годах жизни. Он вел одинокую затворническую жизнь. Что его толкнуло на это, - история умалчивает. Известно, что у него был брат, который погиб на войне геройски, закрыв вражескую амбразуру собственным телом, и возвращения которого отшельник ждал очень много лет. Говорят, один мальчик, который живет в соседнем селении, что не так далеко от того места, любит туда захаживать. Как будто бы он часто видит там красивого белого пса, лежащего на крыльце, с головой, опущенной на передние лапы.

Изгородь

Военизированный автобус с решетками на окнах остановился во дворе колонии. За ним со скрежетом закрылись ворота. Дверь автобуса отворилась и оттуда по одному стали выходить молодые ребята от восемнадцати до двадцати пяти лет. Все они являлись осужденными.

Четвертым вышел Пьер, и сверкающее солнце, зависшее в центре неба, ослепило его. Он вытер ладонью пот, выступивший на лбу, и обратил внимание, что из присутствующих здесь охранников на него никто не обращает внимание. Молодые люди выстроились в один ряд, хотя команды никакой не было, затем, так же по одному, двинулись внутрь корпуса, как будто каждый из них знал, что ему нужно делать.

Пьер двинулся следом за цепочкой, проходя мимо бесстрастных окружающих его лиц и, когда очутился внутри серого здания, увидел, что там еще больше народу: все молодые парни сидели на корточках вдоль коридора и возле камер, где, как казалось бы, они должны находиться.

Люди в форме проходили мимо, не делая никому замечаний, погруженные в собственные раздумья. Цепочка остановилась и как-то сразу распалась. Ребята разошлись в разные стороны коридора и разбились по кучкам.

К Пьеру подошел незнакомый парень, поздоровался и сказал:

– Новенький, да? Если не будешь лезть, куда ни попадя, они тебя не тронут. – Затем, переминаясь с ноги на ногу, спросил: – Есть закурить?

Пьер покачал головой.

Парень недовольно хмыкнул и отошел в сторону.

Пьер огляделся вокруг и удивился, что никаких указаний не поступает.

Неожиданно для самого себя он подошел к охраннику, сидящему за журналом на посту.

– Что нам теперь делать? – спросил его Пьер.

Охранник недовольно взглянул на него, но ничего не сказал, снова уставился в журнал.

Пьер отошел к самому входу и посмотрел на реакцию охранников: двое оживленно разговаривали друг с другом; сидевший за журналом продолжал читать.

Пьер спокойно вышел из корпуса.

Здесь стояло четыре охранника, и все они смотрели себе под ноги, словно всматривались во что-то или призадумались.

Он прошел мимо них, мимо автобуса, вот он уже стоял возле башен и железных могучих ворот.

Он свистнул.

Высоко в башне тихонько свистнули в ответ, но с насмешкой.

Пьер посмотрел на высоту башен, ворот и стен, окружающих колонию, и двинулся вдоль левой стены, обходя таким образом весь периметр, главный корпус. И пяти минут не прошло, как он оказался за его дальней стеной, где не было башен, но продолжительная стена вдруг прекращалась, и заместо нее тянулась худенькая изломанная изгородь длиною в пол человеческого роста, перемахнуть которую ничего не стоило.

А за изгородью тянулось огромное поле с пышной сочно-растущей травой и благоухающими цветами. На поле стоял какой-то старик и пас коз.

Он увидел Пьера, застывшего на месте, и помахал ему.

– Эй, малыш!

В душе Пьера возникло мучительное чувство, которое он не успел забыть, мучительное чувство, что дома его ждет семья, друзья, – все-то любимое, от чего по воле судьбы его оторвали. Он увидел прекрасный луг, добродушного старика и милых пасущихся животных, изгородь, что напомнила ему дачный домик, где он проводил время со своей бабушкой, когда был еще совсем маленьким.

Ему вдруг захотелось подойти ближе и поговорить со стариком, объяснить ему, что его приговор нечестен, что его отправили сюда незаслуженно, по ошибке, что он никогда не совершал преступления.

И думая так, он уже стоял возле изгороди, и старик тоже начал подходить ближе, как неожиданно позади Пьера раздался громовой возглас:

– Стоять! Стоять, я сказал!

От внезапности крика он вздрогнул и резко обернулся.

Почти бегом для своей неуклюжей комплекции к нему спешил начальник колонии, толстый полковник, а за ним следом трусил огромный бульдог, высунув из чудовищной пасти язык.

– Стоять на месте! Немедленно на колени, руки за голову! – вскричал полковник.

Пьер с повиновением опустился на колени и сложил на затылке руки в замок. Но он не смотрел в накаленную от жары землю, он смотрел – в глаза старика, столь сочувствующего ему в эту минуту.

Он увидел, что лицо старика очень смягчилось, он стоял на другой стороне изгороди и хотел что-то произнести, но не решался.

Полковник стоял за спиной Пьера и тяжело дышал. Он с кем-то связывался по рации.

Огромный же бульдог навалился лапами на плечи Пьера и стал облизывать его уши и шею.

И может быть это, а может быть, то, что старик, смотря на эту картину, чуть ли не плача, заставило Пьера отвернуть взгляд и крепко стиснуть зубы, заплакать самому от невероятного абсурда: неумолимого и странного круговорота судьбы.

Время прощаться

Солнце не скрылось за горами, когда машина-внедорожник катила по дорожной насыпи вверх по склону. Дорога после дождя еще не просохла, на ней виднелись мокрые камни и трава, пробивавшаяся через землю.

По обеим сторонам от проталины, по которой двигался автомобиль, расстилался могучий лиственный лес. Он был смешанным, и потому выглядел очень красивым. Высокие хвойные ели вытягивались в полный рост, а дубы, березы и сосны росли между ними, продолжали соседство и двигались дальше, до возвышенности.

Большие колеса проламывали себе путь через низкорастущий папоротник. Двигатель ревел, а белки, прыгучие и рыжеватые создания, любопытно наблюдали, уместившись на ветках, как по дороге двигается ревущий зверь.

Редкое вечернее солнце проблескивало через частую листву.

На переднем сиденье за рулем сидел человек лет тридцати пяти. У него было серьезное выражение лица. Оно, смуглое и мужественное, выражало тревогу и печаль. Человек смотрел красивыми и темными, как ночь, глазами, как извилистая дорога бежала вверх в горы.

Рядом с ним на пассажирском сидении сидел старик. Старик смотрел в окно, и глаза его были точно такими же темными и с огнем. Он смотрел на дорогу и на лес, пробегающий со скоростью автомобиля.

Старик держал в губах резную курительную трубку, а в приоткрытое окно выпускал кольца дыма. Кольца поднимались через опущенное стекло автомобиля прямо к небу.

Лицо старика олицетворяло спокойствие и силу.

Он молчал и задумчиво смотрел в окно. Иногда он отвлекался, чтобы забить новую порцию табака и посмотреть назад, где на заднем сидении сидел мальчик, темноволосый, с темными глазами, как у деда, и родимым пятном на щеке. Он подмигивал мальчику с улыбкой и снова отворачивался.

Водитель время от времени бросал на старика тревожные опрометчивые взгляды.

— И как ты себе это представляешь? — громко спросил он.

На что старик ответил:

— Разумно. Я прожил достойную жизнь. Если пришло время подниматься на холмы, я готов.

— Мы везем тебя на смерть, — сказал сын. Он сидел за рулём.

— Я прожил достойную жизнь, — повторил старик. — В свое время мне было чего бояться, но я храбро встречал это. И мне не страшно, что меня везут на холмы. После себя я оставил наследие. Лучшее, на что я был способен. Одно из таких — это мой сын и внук. Книги — лишь благодарная дань обществу, в котором я рос и существовал. Я отплатил людям тем, что называю просветом.

— Ты хоронишь себя заранее, — сказал водитель, не обращая внимания на слова старика. — И у меня в душе такое чувство, что я тебя везу хоронить живьем.

Еще одно кольцо дыма поплыло по воздуху.

— Твоя жена настряпала мне кучу еды, — сказал с легкой усмешкой старик, — с собой у меня теплые вещи, спальный мешок. Боишься, что я замерзну или умру с голода? Будь уверен, в старости люди редко умирают от голода или холода.

-— Дедушка, — тихо сказал мальчик позади, - то, что ты называешь холмами, – большой утес, а под ним океан? Должно быть, это хорошее место. Но мне трудно смириться с мыслью, что ты уходишь.

— Чего ты добиваешься? — Резко спросил водитель и нажал на тормоза. У него возникла мысль повернуть обратно, но старик, ухватившись за руль, не дал этого сделать.

— Время прощаться! — Выкрикнул старик и заставил водителя притормозить.

Бун-младший, резко остановившись, с возмущением взглянул на отца.

Глаза сына были сердитыми, он ждал объяснений.

Старик поднял трубку и оттряхнул ее от пыли. Она выпала из его рук, когда машина резко остановилась.

— Продолжай путь, — сказал старик. — Нет, лучше подожди минуту.

Бун вгляделся в суровое лицо своего отца.

Старик продолжал.

— Что видишь в моем взгляде? Там есть Упрямство? А намерение? Я никогда не проливал слез, ты знаешь, и никогда ни о чем не жалел. Если я и хотел чего-то, то шел к этому, добивался своего. Когда меня пытались остановить, помнишь, те люди?.. или построить козни, воткнуть палки в колеса, я боролся и побеждал. Так я любил жизнь. Любил ее как безумный. И никогда не опускал головы, знал, что у меня есть предназначение. Дышал и любил и был творцом своей жизни. Теперь я состарился. И новый мир уже не мой. Он прощается, и в этом нет и не должно быть никакой печали. Я не робею. Не опускаю перед ним головы. Я знаю, что так и должно. Это правильно. Я благодарен миру за его прямоту и намерение пытаться меня сломить, и, не сломив, создать из меня такое, что я есть сейчас...

Я чувствую свою смерть. Рано или поздно надо мной заиграет музыка. И ты, и Лиза, и маленький Питер станут над моим изголовьем лить слезы, разрывая болью сердце. А я буду там, в других мирах, вести иную космическую жизнь, смотреть на вас свысока, не в силах дотянуться и успокоить...

Много слов было написано, много слов было сказано, и в каждое из них я вкладывал веру, то, что я называл правдой... И сейчас единственное, чего я хочу, чтобы ты отвез меня на это самое место, понимаешь?

— Это тяжело, отец...

— Время прощаться.

Машина поехала по направлению в горы.

Бун-младший молчал и сдерживал слезы. Его руки крепко сжимали руль.

Старик снова набил трубку табаком и, задумчивый, начал смотреть в стекло заднего вида, как исчезает позади дорога.

Питер Бун, мальчик на заднем сиденье, закусив губу, также сдерживал слезы. Он все понимал. Он понимал все, что происходит, несмотря на свой маленький возраст...

Вскоре путь уже не пролегал вверх. Перед ними открылся прямой путь. По обе стороны все также тянулся лес, только большие колеса внедорожника катили настойчиво и легко по зеленому мягкому долу.

Искрящиеся лучи иногда проникали через стекло машины и слепили глаза; полоски света сдерживали густые лиственные деревья пышно разбившейся кроной.

Они ехали и молчали. До них постепенно, несмотря на рычащий мотор, стали доноситься звуки бьющегося прибоя о гигантский каменный утес.

Огромные волны, разбегаясь с другого конца океана, ударялись о неподвижную стену, разбрасывали о поверхность соленые брызги.

Машина выехала на зеленую лужайку перед пропастью.

— Помоги мне достать вещи из багажника, — сказал старик, когда его сын заглушил мотор.

— Как скажешь, — Бун-младший вышел из машины, открыл багажник, оттуда достал теплое одеяло, сумку с провизией, некоторые вещи, близкие для старика, и направился с ними к краю обрыва.

— Ну и настряпали же еды! — весело сказал старик, когда они подходили к краю обрыва, чтобы сложить все вещи в одном месте.

— Лиза напекла уйму пирожков с капустой и зеленью с яйцом — твоих любимых. Вдруг ты проголодаешься?

—Умница! — ответил старик. — Говорил тебе и сейчас говорю: повезло тебе с ней.

Бун-младший расстелил одеяло на земле и на одну его половину сложил все вещи.

Потом повернулся к отцу. Застыл. Покачал головой, сдерживая порывы. В груди щемило, глаза заволокло влагой. Питер Бун открыл дверцу машины и, ступив на землю, подбежал к деду.

— Дедушка! — он обхватил его двумя руками за колени.

— Ты очень-очень славный, — старик провел ладонью по голове внука, — очень-очень славный. Ты — мое наследие! — Он приподнял указательным пальцем подбородок мальчика. — У тебя такое же родимое пятно, как у меня. — Ты понимаешь, что это значит?

Питер сглотнул и посмотрел мокрыми глазами на дедушку.

— Да.

— Правильно... Ну, дай попрощаться с твоим отцом.

— Папа..., — Бун-младший боролся с собой, но на его лице уже выступили слезы. — Отец…, — он боролся, — сколько?.. сколько ты хочешь здесь?.. пробыть?.. Когда за тобой вернуться?

— Сын, — старик сделал шаг вперед и раскрыл руки для объятий, — это мое последнее пристанище. Широкое небо и пение морской волны!

Бун-младший обнял отца. Он схватил его, как будто боялся упустить, прижал и, не в силах больше сдерживаться, заплакал.

— Мальчик, мальчик мой, — ты достойный сын! Прости, что грубо с тобой разговаривал. У меня крутой нрав, ты знаешь, — он прижал его к себе еще крепче. — Послушай меня, — шепотом сказал он, склоняясь к его уху. — Времена меняются... Скоро, очень скоро они захотят стабильности, ты знаешь, о ком я говорю, гарантии своей власти. Они создадут такие условия, что заставят поверить людей в свою респектабельность; они будут внушать лучшее и говорить о будущем, как о мечте всех живущих на этой земле. Уже сейчас они делят мир на сильных и слабых. Но это не самое страшное, не то жуткое, что ожидает людей...

Все, для чего создана их система правления, подчинено одной и единственной цели — управлять разумом, толпой, свергать светлые умы в низину непроглядного мрака; делать людей посредственными и безвольными...

Им больше не нужны художники и поэты, чтецы и писатели, как не нужны гении мысли и люди свободного воображения — теперь экономика поддерживается индустрией металла и созданием машин, способных поддерживать достигший предела рост. Люди, такие как я, станут для них обузой, ведь они могут просветить серое и унылое общество трудами жизни, вмешаться в политику…

— Ты веришь в это?

— Так будет. Ты и сам должен был предвидеть.

— Что же делать?

— Беречь малыша. Рыба гниет с головы — это про них, а цветы — их всегда подрезают под корень. Подрастающее поколение — вот их главная цель.

Посмотри на него: мальчика ждет великое будущее! Но они захотят отнять его, как только поймут, что он особенный. Они придумают что-нибудь, чтобы вогнать его в общее стадо, сделать его безвольным. Остальным подменят настоящие ценности на фальшь. Он будет словно белая ворона в огромном мире. Если у них не получится выставить его посмешищем, то они попытаются лишить его рассудка, или сделать таким, как все. Вот чего надо бояться!.. Все, что ты можешь сделать — а защитить ты его не сможешь, — это подготовить его. Он сильный. Я немало вложил в него. Ему семь, а он уже читает великие труды, изучает работы великих мыслителей. Когда проснется буря, он должен быть готов. Вот что от тебя требуется! А теперь иди, ступай к машине, дай мне побыть с внуком!..

— Прощай, пап! — прощай! — они обнялись, и Бун-младший, оборачиваясь на пути, побрел к машине.

На полдороге он остановился и увидел, как старик сел на постеленное покрывало, а на колени ему взобрался маленький Питер.

Старик погладил волосы внука, а мальчик положил руки на громадные плечи деда.

Так они сидели и смотрели в океан перед ними.

Иногда Питер отрывал светлый лоб от могучей груди дедушки и заглядывал в его печальные темные глаза.

— Так не поедешь с нами? — спросил Питер.

— Нет, — покачал головой старик. — Но я хочу тебе показать кое-что, перед тем, как ты уедешь из этого места, — он посадил его на покрывало лицом к огромной низине бушующего океана.

— Что ты видишь, маленький Питер?

Питер Бун посмотрел вдаль, держа дедушку за ладонь, и выразительно процитировал:

 

Тебе во след смотрел я в даль лазури;

В дали лазурной реял твой полет.

Теперь один я средь житейской бури, —

Отрады дух твоя мне книга шлет.

О, слов твоих нетленная святыня

Да льет кругом свой животворный звук!

Мне чужды все; вокруг меня пустыня,

И жизнь долга, и мир исполнен мук...

 

Когда он закончил, его глаза, темные, полные величия и решимости, поднялись на лицо старика. Он крепче сжал его руку своей маленькой ладонью.

Старик плакал.

Перед рассветом

- Я хотел создать что-то большое. Привести людей к тому, чтобы положить начало освобождению… Революция… странное слово… звучит почти как эволюция, никогда не задумывался, но означает совершенно другое... - сказал он, прислонившись к холодной кирпичной кладке плечом.

Другой сидел на стальной скамье, которая служила и постелью, ответил:

- Завтра расстрел. И главное, им будет все равно, на что похоже это слово…

Первый, что говорил, спрятал руки в карманы своего поношенного пальто и свел их вместе, защищался от холода, проникающего через решетчатое окно камеры.

- …Недолго осталось, - сказал человек на скамье, -

меня могут расстрелять позже. Но вас – на рассвете.

Послышался звук шаркающей одежды о каменную кладку, - человек у окна изменил позу. Теперь он стоял, держась обеими руками за металлические прутья, на которых падал в ночи бледный свет месяца.

Он смотрел в темноту, в небо, туда, где горели звезды.

- Они расстреляют всех, - сказал человек у окна, – и тебя, учитель.

Учитель поднял полные тревоги глаза, привстал:

- И в этом можно быть уверенным?

- Да, - ответил другой, - Вы умный человек и поддерживаете взгляды республиканцев.

- На рассвете? – тихо спросил учитель.

- На рассвете, - ответил человек у окна, - уже недолго осталось. – Он процитировал слова, сказанные другим.

- Но я никого не убивал, - сказал учитель, - и пальцем мухи не обидел.

Человек отошел от окна и присел у противоположной стены, всматриваясь в лицо учителя, словно в лицо призрака в лучах лунного света.

- Я убил пятерых, - сказал человек у стены, - двоих в начале года, еще троих – на городской площади. Но для них я не представляю большой важности, всего лишь солдат. Но Вы, учитель, умеете хорошо связывать мысли и слова, говорить то, что важно и запоминается. - Вы опаснее меня. Вы в списках.

Скамья заскрипела, учитель лег спиной на жесткую и неудобную поверхность.

Его взор был направлен в темноту, куда-то вверх, но никто не мог этого видеть.

- Хотя бы петухи пропели, - сказал он.

- К чему они?

- С ними спокойнее. Они отгоняют тьму. Как в деревне.

- А я верю в силу тьмы, - сказал солдат, и тут красный огонек зажегся во мраке, - много полезного свершалось во тьме. И удавалось уйти.

- Но сейчас темнота, - сказал учитель, – и некуда деться.

Огонек разгорался и затухал, за стеной доносились глухие и скрипучие шаги – часовой обходил пост.

- Умирать зимой – страшно, - выразил свои опасения учитель, - правда, что они снимают с человека одежду, прежде чем расстрелять?

- Умирать не страшно, - сказал солдат, - я много раз умирал. И утром умру. Правда.

- Ты говоришь не как христианин, - сказал учитель в ответ: - умирать всегда страшно. Помолился бы.

- Я молился, - сказал солдат, - но все равно умирал.

- Пути господни неисповедимы, - сказал учитель, - но мне страшно расставаться с жизнью.

- Можешь повернуться к ним спиной, – сказал солдат, - и не узнаешь, как оно, встречать смерть.

Учитель перевернулся на бок, лицом к стене:

- Сколько осталось?

- Судя по звездам, не больше трех часов.

- Да благословит тебя Господь и сохранит тебя! Да призрит на тебя Господь светлым лицом Своим и помилует тебя! Да обратит Господь лицо Свое на тебя и даст тебе мир! Так пусть призывают имя Мое на сынов Израилевых, и Я Господь благословлю их… - учитель говорил тихо, пока не уснул.

Двенадцать

Мы были людьми умными. Я не говорю — гениями или нечто в этом роде. Я говорю — умными людьми. В каждом из нас жила не просто искра, пламя, что подобно сосредоточию огня в факельном кубке обитает в непревзойденном таланте мыслителя, нами обладал жар, — жар невероятной и великолепной силы. Яркое пламя знаний. И нас было — двенадцать. Ровно столько, сколько месяцев в году. Один раз мы даже загорелись идеей дать название каждому из нас того или иного месяца. Мне бы подошел Май. Это не мое личное мнение, просто однажды мой брат (его бы я назвал Августом) сказал так:

— Ты полон светлых надежд! Я бы назвал тебя Май.

Но мы не дошли до этого представления. Мы не давали друг другу никаких имен. Наши головы занимали фантастические вещи, и если грань невозможного пересекалась с гранью возможной, вполне реальной чертой, мы легко ее различали и создавали предметы, далеко предшествующие ход человеческого развития. Хотя мы учились в разных сферах и знали науки, и даже больше — в каждом из братьев находилось особенное свойство, пристрастие к чему-либо определенному. К примеру, самый старший из нас в какой-то момент осознал, насколько близок к раскрытию тайны возникновения самой вселенной. Он остановился в работах только лишь для того, чтобы предаться короткому отдыху.

Я спросил его, есть ли бог.

— Есть, — твердо сказал он, — Бог есть.

Потом он принимал обычную для себя позу, при которой входил в транс, и, положив руки на колени, впадал в раздумья.

— Далеко я зашел, — говорил он, не открывая глаз. — Мне надо передохнуть.

Около месяца он не двигался. За это время один из нас, самый младший, придумал изобретение, способное поднимать человека в воздух, достаточно было зажать его в кулаке.

Я спросил его, зачем он его сделал, ведь нам все равно нельзя покидать пещеру, и он ответил:

— Я сделал его, чтобы подниматься под самые ее своды.

Затем он поднялся в воздух и летал под самым потолком, выкрикивая чудесные слова на разных языках мира, а мы смеялись.

А затем к нам пришли другие люди, те, кто жили давно и боролись, и умирали; рождались, создавали и предавали многое смерти. Но они не зашли в пещеру, а остановились у ее основания. Они грубо кричали и толпились, и их количество сводилось к тысячам. Среди них были и те, кто часто побеждал в войнах, надевал мантии и вел народы к войне, или те, кто с музыкой и гобеленами говорил о боге, но при этом призывал к уничтожению других, кто видел в своем предназначении смысл изменить судьбы большинства, сделать реку морем или море рекой.

И сейчас их предводители настроили народ против двенадцати.

Тот, кто был самым красивым из нас, он же умел сочинять стихи и петь самую божественную музыку и знал все языки мира лучше всех нас, он сказал:

— Я выйду и смогу их переубедить.

— Contra rationem! — сказал тот, кого бы я называл Июлем. Он тоже знал языки и часто именно он был ему собеседником. — Одумайся!

Но самый красивый из нас не послушал. Он верил в силу своего слова и пошел на свет.

И когда он вышел из пещеры, наверное, за многие годы, лучи ударили ему в лицо, а затем тысячи стрел впились в его тело сразу, и он упал, сраженный, не успев ничего произнести.

Тогда другой брат, рассерженный, сказал о том, над чем он давно работал, чтобы пламя укрыло тысячи и пожрало, — оно пожрет их! — вскричал он, но тут проснулся самый старший и сказал так:

— Пришло наше время. Уничтожьте все, что создано, и выйдите подобно вашему брату, чтобы исполнилось все, к чему нас готовило мироздание. Не нам решать их судьбы; не нам отнимать их жизни.

Таковы были эти слова. И эти слова так глубоко запали в мое сердце.

Тогда мои братья, все до одного, стали выходить на свет и падать сраженные; а я, прежде чем выйти последним, написал на стене пещеры, что всегда верил в разум и добро настоящего человека.

 

Comments: 2
  • #2

    Иришка (Среда, 16 Декабрь 2015 21:04) (Wednesday, 16 December 2015 22:26)

    здесь нет имён, и словно нет и времени, ибо во все времена слово могло быть сильнее стали, сподвигая людей на свершенья... убийца ли, проповедник, невиновный... во все века неугодных сжигали, расстреливали, вешали и распинали...
    ведь ночь зимой длиннее дня, а самый тёмный час перед рассветом...

  • #1

    Катя (Monday, 14 December 2015 14:34)

    Великолепное произведение! Так и чувствуется безвыходность, безысходность и осознается ценность жизни. Спасибо за Ваш труд!

Comments: 4
  • #4

    Иринка (Friday, 08 January 2016 14:16)

    редкое солнце пробьётся через частую листву, по хвойным елям запрыгают белки, и лес промчится со скоростью автомобиля...
    количество стилистических ошибок, бросающихся в глаза с первых абзацев текста, больше, чем во всех остальных рассказах автора...

  • #3

    Александр Сущевский (Tuesday, 29 December 2015 17:10)

    Вы читали мои рассказы. Спасибо за хороший отзыв. Прочитайте повесть "Алексей". Мне будет интересно Ваше мнение.

  • #2

    Александр Сущевский (Monday, 28 December 2015 21:34)

    Костя, я прочитал все Ваши рассказы.В них раскрывается доброта, великодушие и даже героизм простого , на вид слабого человека.Может быть именно эти люди спасут человечество от развивающегося падение нравов. На рассказе "Время прощаться" остановлюсь отдельно. Что хотел сказать автор читатель не знает. Что понял читатель - это главное. Этот рассказ иносказателен. Бун старший это поколение людей боровшихся за справедливое устройство мира, за сохранение общечеловеческих принципов морали. Ему мешали, строили разные козни, вставляли палки в колёса. Он осознаёт свою неспособность что-то изменить и идет к пропасти. Бун сын - современное поколение, поражённое раковой опухолью безнравственной морали, не способно что-то исправить. Вся надежда на молодое поколение, если мы сможем уберечь его от разложения.

  • #1

    Антон (Friday, 13 March 2015 17:09)

    Мне тоже было больно

Comments: 3
  • #3

    Иришка (Понедельник, 14 Декабрь 2015 20:59) (Tuesday, 15 December 2015 20:28)

    трагичный финал рассказа получился в лучших традициях новеллистической литературы - а счастье было так возможно! но счастье за деньги не купишь... и даже магнаты любить умеют!
    вряд ли алкоголь способствует принятию взвешенных решений... и всего несколько мгновений терпения не хватило Эрику Марлоу, чтобы вновь обрести любовь...
    любителям классической литературы читать непременно.
    автору стоит чуть внимательнее относиться к тексту, ибо слегка странно звучит фраза "белокурые локоны пробивались через поля шляпки"...

  • #2

    Катя (Monday, 14 December 2015 14:31)

    Мне очень понравилось произведение. Я как наяву видела и старика и тучи и корабль, почувствовала его грусть. Это действительно, страшно потерять себя. Люблю вещи с глубоким смыслом. Автор, Вы молодец!

  • #1

    Олег (Monday, 23 February 2015 12:43)

    Свеженькое, только что появилось на сайте.
    Написано неплохо. Твори дальше, парень!

Comments: 2
  • #2

    Константин Гладков (Friday, 04 March 2016 07:50)

    От автора: Спасибо, Вам большое Ирина. Вы совершено точны в своей критике. Автору нужно относится внимательней к тому, о чем он пишет и как пишет; ведь он это делает для читателя, а значит должен уважать его время, ни когда не забывать о нем. Я буду работать на собой, ибо каждый творец берет начало от мира и самого себя. Пожалуйста, не покидайте меня, мой любимый критик

  • #1

    Иришка (Среда, 16 Декабрь 2015 23:09) (Wednesday, 16 December 2015 23:45)

    неторопливое повествование, философские размышления... и мистика показалась почти предсказуема... почему же даже в этот текст влезают убивающие его очарование ошибки?
    "под его ногами покоился пёс" - почему "под ногами"? герой положил или поставил ноги на пса?
    "снова пахнул ветерок, и его запахи принесли с лугов душистые травы и благоухающую сирень" - это как? сорвали и принесли на крыльях ветра? или же это ветер принёс с лугов запахи душистых трав и благоухающей сирени?
    Константин, над вашими рассказами хочется размышлять, перечитывая их неторопливо и внимательно...
    пожалуйста, будьте внимательны и вы...