КОНСТАНТИН ГЛАДКОВ

Я родился на Урале, а когда мне исполнилось четыре года, всей семьей переехали на Северный Кавказ. Здесь я пошел в школу, научился читать, писать, и первая прочитанная книга была "Бабушкины сказки" Жорж Санд.

В литературу втянулся быстро.

Поражали мысли, идеи любимых авторов. Среди них я для себя выделял Джека Лондона, Рэя Брэдбери, Максима Горького, Хемингуэя. Нравилось узнавать в людях мужество и видеть жизнь такой, какая она есть. Свои работы особо ранее не публиковал. Писал для того, чтобы отдохнуть от мирской суеты и приблизиться к чему-то необъяснимому. В моих трудах можно увидеть в основном рассказы и стихи.

Время прощаться

Солнце не скрылось за горами, когда машина-внедорожник катила по дорожной насыпи вверх по склону. Дорога после дождя еще не просохла, на ней виднелись мокрые камни и трава, пробивавшаяся через землю.

По обеим сторонам от проталины, по которой двигался автомобиль, расстилался могучий лиственный лес. Он был смешанным, и потому выглядел очень красивым. Высокие хвойные ели вытягивались в полный рост, а дубы, березы и сосны росли между ними, продолжали соседство и двигались дальше, до возвышенности.

Большие колеса проламывали себе путь через низкорастущий папоротник. Двигатель ревел, а белки, прыгучие и рыжеватые создания, любопытно наблюдали, уместившись на ветках, как по дороге двигается ревущий зверь.

Редкое вечернее солнце проблескивало через частую листву.

На переднем сиденье за рулем сидел человек лет тридцати пяти. У него было серьезное выражение лица. Оно, смуглое и мужественное, выражало тревогу и печаль. Человек смотрел красивыми и темными, как ночь, глазами, как извилистая дорога бежала вверх в горы.

Рядом с ним на пассажирском сидении сидел старик. Старик смотрел в окно, и глаза его были точно такими же темными и с огнем. Он смотрел на дорогу и на лес, пробегающий со скоростью автомобиля.

Старик держал в губах резную курительную трубку, а в приоткрытое окно выпускал кольца дыма. Кольца поднимались через опущенное стекло автомобиля прямо к небу.

Лицо старика олицетворяло спокойствие и силу.

Он молчал и задумчиво смотрел в окно. Иногда он отвлекался, чтобы забить новую порцию табака и посмотреть назад, где на заднем сидении сидел мальчик, темноволосый, с темными глазами, как у деда, и родимым пятном на щеке. Он подмигивал мальчику с улыбкой и снова отворачивался.

Водитель время от времени бросал на старика тревожные опрометчивые взгляды.

— И как ты себе это представляешь? — громко спросил он.

На что старик ответил:

— Разумно. Я прожил достойную жизнь. Если пришло время подниматься на холмы, я готов.

— Мы везем тебя на смерть, — сказал сын. Он сидел за рулём.

— Я прожил достойную жизнь, — повторил старик. — В свое время мне было чего бояться, но я храбро встречал это. И мне не страшно, что меня везут на холмы. После себя я оставил наследие. Лучшее, на что я был способен. Одно из таких — это мой сын и внук. Книги — лишь благодарная дань обществу, в котором я рос и существовал. Я отплатил людям тем, что называю просветом.

— Ты хоронишь себя заранее, — сказал водитель, не обращая внимания на слова старика. — И у меня в душе такое чувство, что я тебя везу хоронить живьем.

Еще одно кольцо дыма поплыло по воздуху.

— Твоя жена настряпала мне кучу еды, — сказал с легкой усмешкой старик, — с собой у меня теплые вещи, спальный мешок. Боишься, что я замерзну или умру с голода? Будь уверен, в старости люди редко умирают от голода или холода.

-— Дедушка, — тихо сказал мальчик позади, - то, что ты называешь холмами, – большой утес, а под ним океан? Должно быть, это хорошее место. Но мне трудно смириться с мыслью, что ты уходишь.

— Чего ты добиваешься? — Резко спросил водитель и нажал на тормоза. У него возникла мысль повернуть обратно, но старик, ухватившись за руль, не дал этого сделать.

— Время прощаться! — Выкрикнул старик и заставил водителя притормозить.

Бун-младший, резко остановившись, с возмущением взглянул на отца.

Глаза сына были сердитыми, он ждал объяснений.

Старик поднял трубку и оттряхнул ее от пыли. Она выпала из его рук, когда машина резко остановилась.

— Продолжай путь, — сказал старик. — Нет, лучше подожди минуту.

Бун вгляделся в суровое лицо своего отца.

Старик продолжал.

— Что видишь в моем взгляде? Там есть Упрямство? А намерение? Я никогда не проливал слез, ты знаешь, и никогда ни о чем не жалел. Если я и хотел чего-то, то шел к этому, добивался своего. Когда меня пытались остановить, помнишь, те люди?.. или построить козни, воткнуть палки в колеса, я боролся и побеждал. Так я любил жизнь. Любил ее как безумный. И никогда не опускал головы, знал, что у меня есть предназначение. Дышал и любил и был творцом своей жизни. Теперь я состарился. И новый мир уже не мой. Он прощается, и в этом нет и не должно быть никакой печали. Я не робею. Не опускаю перед ним головы. Я знаю, что так и должно. Это правильно. Я благодарен миру за его прямоту и намерение пытаться меня сломить, и, не сломив, создать из меня такое, что я есть сейчас...

Я чувствую свою смерть. Рано или поздно надо мной заиграет музыка. И ты, и Лиза, и маленький Питер станут над моим изголовьем лить слезы, разрывая болью сердце. А я буду там, в других мирах, вести иную космическую жизнь, смотреть на вас свысока, не в силах дотянуться и успокоить...

Много слов было написано, много слов было сказано, и в каждое из них я вкладывал веру, то, что я называл правдой... И сейчас единственное, чего я хочу, чтобы ты отвез меня на это самое место, понимаешь?

— Это тяжело, отец...

— Время прощаться.

Машина поехала по направлению в горы.

Бун-младший молчал и сдерживал слезы. Его руки крепко сжимали руль.

Старик снова набил трубку табаком и, задумчивый, начал смотреть в стекло заднего вида, как исчезает позади дорога.

Питер Бун, мальчик на заднем сиденье, закусив губу, также сдерживал слезы. Он все понимал. Он понимал все, что происходит, несмотря на свой маленький возраст...

Вскоре путь уже не пролегал вверх. Перед ними открылся прямой путь. По обе стороны все также тянулся лес, только большие колеса внедорожника катили настойчиво и легко по зеленому мягкому долу.

Искрящиеся лучи иногда проникали через стекло машины и слепили глаза; полоски света сдерживали густые лиственные деревья пышно разбившейся кроной.

Они ехали и молчали. До них постепенно, несмотря на рычащий мотор, стали доноситься звуки бьющегося прибоя о гигантский каменный утес.

Огромные волны, разбегаясь с другого конца океана, ударялись о неподвижную стену, разбрасывали о поверхность соленые брызги.

Машина выехала на зеленую лужайку перед пропастью.

— Помоги мне достать вещи из багажника, — сказал старик, когда его сын заглушил мотор.

— Как скажешь, — Бун-младший вышел из машины, открыл багажник, оттуда достал теплое одеяло, сумку с провизией, некоторые вещи, близкие для старика, и направился с ними к краю обрыва.

— Ну и настряпали же еды! — весело сказал старик, когда они подходили к краю обрыва, чтобы сложить все вещи в одном месте.

— Лиза напекла уйму пирожков с капустой и зеленью с яйцом — твоих любимых. Вдруг ты проголодаешься?

—Умница! — ответил старик. — Говорил тебе и сейчас говорю: повезло тебе с ней.

Бун-младший расстелил одеяло на земле и на одну его половину сложил все вещи.

Потом повернулся к отцу. Застыл. Покачал головой, сдерживая порывы. В груди щемило, глаза заволокло влагой. Питер Бун открыл дверцу машины и, ступив на землю, подбежал к деду.

— Дедушка! — он обхватил его двумя руками за колени.

— Ты очень-очень славный, — старик провел ладонью по голове внука, — очень-очень славный. Ты — мое наследие! — Он приподнял указательным пальцем подбородок мальчика. — У тебя такое же родимое пятно, как у меня. — Ты понимаешь, что это значит?

Питер сглотнул и посмотрел мокрыми глазами на дедушку.

— Да.

— Правильно... Ну, дай попрощаться с твоим отцом.

— Папа..., — Бун-младший боролся с собой, но на его лице уже выступили слезы. — Отец…, — он боролся, — сколько?.. сколько ты хочешь здесь?.. пробыть?.. Когда за тобой вернуться?

— Сын, — старик сделал шаг вперед и раскрыл руки для объятий, — это мое последнее пристанище. Широкое небо и пение морской волны!

Бун-младший обнял отца. Он схватил его, как будто боялся упустить, прижал и, не в силах больше сдерживаться, заплакал.

— Мальчик, мальчик мой, — ты достойный сын! Прости, что грубо с тобой разговаривал. У меня крутой нрав, ты знаешь, — он прижал его к себе еще крепче. — Послушай меня, — шепотом сказал он, склоняясь к его уху. — Времена меняются... Скоро, очень скоро они захотят стабильности, ты знаешь, о ком я говорю, гарантии своей власти. Они создадут такие условия, что заставят поверить людей в свою респектабельность; они будут внушать лучшее и говорить о будущем, как о мечте всех живущих на этой земле. Уже сейчас они делят мир на сильных и слабых. Но это не самое страшное, не то жуткое, что ожидает людей...

Все, для чего создана их система правления, подчинено одной и единственной цели — управлять разумом, толпой, свергать светлые умы в низину непроглядного мрака; делать людей посредственными и безвольными...

Им больше не нужны художники и поэты, чтецы и писатели, как не нужны гении мысли и люди свободного воображения — теперь экономика поддерживается индустрией металла и созданием машин, способных поддерживать достигший предела рост. Люди, такие как я, станут для них обузой, ведь они могут просветить серое и унылое общество трудами жизни, вмешаться в политику…

— Ты веришь в это?

— Так будет. Ты и сам должен был предвидеть.

— Что же делать?

— Беречь малыша. Рыба гниет с головы — это про них, а цветы — их всегда подрезают под корень. Подрастающее поколение — вот их главная цель.

Посмотри на него: мальчика ждет великое будущее! Но они захотят отнять его, как только поймут, что он особенный. Они придумают что-нибудь, чтобы вогнать его в общее стадо, сделать его безвольным. Остальным подменят настоящие ценности на фальшь. Он будет словно белая ворона в огромном мире. Если у них не получится выставить его посмешищем, то они попытаются лишить его рассудка, или сделать таким, как все. Вот чего надо бояться!.. Все, что ты можешь сделать — а защитить ты его не сможешь, — это подготовить его. Он сильный. Я немало вложил в него. Ему семь, а он уже читает великие труды, изучает работы великих мыслителей. Когда проснется буря, он должен быть готов. Вот что от тебя требуется! А теперь иди, ступай к машине, дай мне побыть с внуком!..

— Прощай, пап! — прощай! — они обнялись, и Бун-младший, оборачиваясь на пути, побрел к машине.

На полдороге он остановился и увидел, как старик сел на постеленное покрывало, а на колени ему взобрался маленький Питер.

Старик погладил волосы внука, а мальчик положил руки на громадные плечи деда.

Так они сидели и смотрели в океан перед ними.

Иногда Питер отрывал светлый лоб от могучей груди дедушки и заглядывал в его печальные темные глаза.

— Так не поедешь с нами? — спросил Питер.

— Нет, — покачал головой старик. — Но я хочу тебе показать кое-что, перед тем, как ты уедешь из этого места, — он посадил его на покрывало лицом к огромной низине бушующего океана.

— Что ты видишь, маленький Питер?

Питер Бун посмотрел вдаль, держа дедушку за ладонь, и выразительно процитировал:

 

Тебе во след смотрел я в даль лазури;

В дали лазурной реял твой полет.

Теперь один я средь житейской бури, —

Отрады дух твоя мне книга шлет.

О, слов твоих нетленная святыня

Да льет кругом свой животворный звук!

Мне чужды все; вокруг меня пустыня,

И жизнь долга, и мир исполнен мук...

 

Когда он закончил, его глаза, темные, полные величия и решимости, поднялись на лицо старика. Он крепче сжал его руку своей маленькой ладонью.

Старик плакал.

Перед рассветом

- Я хотел создать что-то большое. Привести людей к тому, чтобы положить начало освобождению… Революция… странное слово… звучит почти как эволюция, никогда не задумывался, но означает совершенно другое... - сказал он, прислонившись к холодной кирпичной кладке плечом.

Другой сидел на стальной скамье, которая служила и постелью, ответил:

- Завтра расстрел. И главное, им будет все равно, на что похоже это слово…

Первый, что говорил, спрятал руки в карманы своего поношенного пальто и свел их вместе, защищался от холода, проникающего через решетчатое окно камеры.

- …Недолго осталось, - сказал человек на скамье, -

меня могут расстрелять позже. Но вас – на рассвете.

Послышался звук шаркающей одежды о каменную кладку, - человек у окна изменил позу. Теперь он стоял, держась обеими руками за металлические прутья, на которых падал в ночи бледный свет месяца.

Он смотрел в темноту, в небо, туда, где горели звезды.

- Они расстреляют всех, - сказал человек у окна, – и тебя, учитель.

Учитель поднял полные тревоги глаза, привстал:

- И в этом можно быть уверенным?

- Да, - ответил другой, - Вы умный человек и поддерживаете взгляды республиканцев.

- На рассвете? – тихо спросил учитель.

- На рассвете, - ответил человек у окна, - уже недолго осталось. – Он процитировал слова, сказанные другим.

- Но я никого не убивал, - сказал учитель, - и пальцем мухи не обидел.

Человек отошел от окна и присел у противоположной стены, всматриваясь в лицо учителя, словно в лицо призрака в лучах лунного света.

- Я убил пятерых, - сказал человек у стены, - двоих в начале года, еще троих – на городской площади. Но для них я не представляю большой важности, всего лишь солдат. Но Вы, учитель, умеете хорошо связывать мысли и слова, говорить то, что важно и запоминается. - Вы опаснее меня. Вы в списках.

Скамья заскрипела, учитель лег спиной на жесткую и неудобную поверхность.

Его взор был направлен в темноту, куда-то вверх, но никто не мог этого видеть.

- Хотя бы петухи пропели, - сказал он.

- К чему они?

- С ними спокойнее. Они отгоняют тьму. Как в деревне.

- А я верю в силу тьмы, - сказал солдат, и тут красный огонек зажегся во мраке, - много полезного свершалось во тьме. И удавалось уйти.

- Но сейчас темнота, - сказал учитель, – и некуда деться.

Огонек разгорался и затухал, за стеной доносились глухие и скрипучие шаги – часовой обходил пост.

- Умирать зимой – страшно, - выразил свои опасения учитель, - правда, что они снимают с человека одежду, прежде чем расстрелять?

- Умирать не страшно, - сказал солдат, - я много раз умирал. И утром умру. Правда.

- Ты говоришь не как христианин, - сказал учитель в ответ: - умирать всегда страшно. Помолился бы.

- Я молился, - сказал солдат, - но все равно умирал.

- Пути господни неисповедимы, - сказал учитель, - но мне страшно расставаться с жизнью.

- Можешь повернуться к ним спиной, – сказал солдат, - и не узнаешь, как оно, встречать смерть.

Учитель перевернулся на бок, лицом к стене:

- Сколько осталось?

- Судя по звездам, не больше трех часов.

- Да благословит тебя Господь и сохранит тебя! Да призрит на тебя Господь светлым лицом Своим и помилует тебя! Да обратит Господь лицо Свое на тебя и даст тебе мир! Так пусть призывают имя Мое на сынов Израилевых, и Я Господь благословлю их… - учитель говорил тихо, пока не уснул.

Двенадцать

Мы были людьми умными. Я не говорю — гениями или нечто в этом роде. Я говорю — умными людьми. В каждом из нас жила не просто искра, пламя, что подобно сосредоточию огня в факельном кубке обитает в непревзойденном таланте мыслителя, нами обладал жар, — жар невероятной и великолепной силы. Яркое пламя знаний. И нас было — двенадцать. Ровно столько, сколько месяцев в году. Один раз мы даже загорелись идеей дать название каждому из нас того или иного месяца. Мне бы подошел Май. Это не мое личное мнение, просто однажды мой брат (его бы я назвал Августом) сказал так:

— Ты полон светлых надежд! Я бы назвал тебя Май.

Но мы не дошли до этого представления. Мы не давали друг другу никаких имен. Наши головы занимали фантастические вещи, и если грань невозможного пересекалась с гранью возможной, вполне реальной чертой, мы легко ее различали и создавали предметы, далеко предшествующие ход человеческого развития. Хотя мы учились в разных сферах и знали науки, и даже больше — в каждом из братьев находилось особенное свойство, пристрастие к чему-либо определенному. К примеру, самый старший из нас в какой-то момент осознал, насколько близок к раскрытию тайны возникновения самой вселенной. Он остановился в работах только лишь для того, чтобы предаться короткому отдыху.

Я спросил его, есть ли бог.

— Есть, — твердо сказал он, — Бог есть.

Потом он принимал обычную для себя позу, при которой входил в транс, и, положив руки на колени, впадал в раздумья.

— Далеко я зашел, — говорил он, не открывая глаз. — Мне надо передохнуть.

Около месяца он не двигался. За это время один из нас, самый младший, придумал изобретение, способное поднимать человека в воздух, достаточно было зажать его в кулаке.

Я спросил его, зачем он его сделал, ведь нам все равно нельзя покидать пещеру, и он ответил:

— Я сделал его, чтобы подниматься под самые ее своды.

Затем он поднялся в воздух и летал под самым потолком, выкрикивая чудесные слова на разных языках мира, а мы смеялись.

А затем к нам пришли другие люди, те, кто жили давно и боролись, и умирали; рождались, создавали и предавали многое смерти. Но они не зашли в пещеру, а остановились у ее основания. Они грубо кричали и толпились, и их количество сводилось к тысячам. Среди них были и те, кто часто побеждал в войнах, надевал мантии и вел народы к войне, или те, кто с музыкой и гобеленами говорил о боге, но при этом призывал к уничтожению других, кто видел в своем предназначении смысл изменить судьбы большинства, сделать реку морем или море рекой.

И сейчас их предводители настроили народ против двенадцати.

Тот, кто был самым красивым из нас, он же умел сочинять стихи и петь самую божественную музыку и знал все языки мира лучше всех нас, он сказал:

— Я выйду и смогу их переубедить.

— Contra rationem! — сказал тот, кого бы я называл Июлем. Он тоже знал языки и часто именно он был ему собеседником. — Одумайся!

Но самый красивый из нас не послушал. Он верил в силу своего слова и пошел на свет.

И когда он вышел из пещеры, наверное, за многие годы, лучи ударили ему в лицо, а затем тысячи стрел впились в его тело сразу, и он упал, сраженный, не успев ничего произнести.

Тогда другой брат, рассерженный, сказал о том, над чем он давно работал, чтобы пламя укрыло тысячи и пожрало, — оно пожрет их! — вскричал он, но тут проснулся самый старший и сказал так:

— Пришло наше время. Уничтожьте все, что создано, и выйдите подобно вашему брату, чтобы исполнилось все, к чему нас готовило мироздание. Не нам решать их судьбы; не нам отнимать их жизни.

Таковы были эти слова. И эти слова так глубоко запали в мое сердце.

Тогда мои братья, все до одного, стали выходить на свет и падать сраженные; а я, прежде чем выйти последним, написал на стене пещеры, что всегда верил в разум и добро настоящего человека.

 

Комментарии: 5
  • #5

    Иринка (Пятница, 08 Январь 2016 14:16)

    редкое солнце пробьётся через частую листву, по хвойным елям запрыгают белки, и лес промчится со скоростью автомобиля...
    количество стилистических ошибок, бросающихся в глаза с первых абзацев текста, больше, чем во всех остальных рассказах автора...

  • #4

    Александр Сущевский (Вторник, 29 Декабрь 2015 17:10)

    Вы читали мои рассказы. Спасибо за хороший отзыв. Прочитайте повесть "Алексей". Мне будет интересно Ваше мнение.

  • #3

    Александр Сущевский (Понедельник, 28 Декабрь 2015 21:34)

    Костя, я прочитал все Ваши рассказы.В них раскрывается доброта, великодушие и даже героизм простого , на вид слабого человека.Может быть именно эти люди спасут человечество от развивающегося падение нравов. На рассказе "Время прощаться" остановлюсь отдельно. Что хотел сказать автор читатель не знает. Что понял читатель - это главное. Этот рассказ иносказателен. Бун старший это поколение людей боровшихся за справедливое устройство мира, за сохранение общечеловеческих принципов морали. Ему мешали, строили разные козни, вставляли палки в колёса. Он осознаёт свою неспособность что-то изменить и идет к пропасти. Бун сын - современное поколение, поражённое раковой опухолью безнравственной морали, не способно что-то исправить. Вся надежда на молодое поколение, если мы сможем уберечь его от разложения.

  • #2

    Иришка (Вторник, 22 Декабрь 2015 21:29)

    а почему мой предыдущий комментарий был удалён? цензура на критику?

  • #1

    Антон (Пятница, 13 Март 2015 17:09)

    Мне тоже было больно

Комментарии: 2
  • #2

    Иришка (Среда, 16 Декабрь 2015 21:04) (Среда, 16 Декабрь 2015 22:26)

    здесь нет имён, и словно нет и времени, ибо во все времена слово могло быть сильнее стали, сподвигая людей на свершенья... убийца ли, проповедник, невиновный... во все века неугодных сжигали, расстреливали, вешали и распинали...
    ведь ночь зимой длиннее дня, а самый тёмный час перед рассветом...

  • #1

    Катя (Понедельник, 14 Декабрь 2015 14:34)

    Великолепное произведение! Так и чувствуется безвыходность, безысходность и осознается ценность жизни. Спасибо за Ваш труд!

Комментарии: 0