АРСЕНИЙ НЕБЕЛЬМАН

Библиостатья:

«Арсений «Нагромождение» Небельман.

Обитает в заснеженном Магадане, роет норы в офисах и квартирах. Стиль неопределен, но некоторые одаренные личности характеризуют его то как «суицидальную готику», то как «психоделический декаденс». Помимо стишей, которые рождаются, примерно, по дюжине в год, замечен еще и в вынашивании прозаических и драматургических детенышей. Любит гореть в полный рост и проливаться вверх. У многих народов олицетворяется со стихией ветра, но никогда не почитаем как младшее божество. Упоминания о нем редки и отрывочны».

Хорхе Луис Борхес, «Книга вымышленных существ». Издание второе, расширенное и дополненное.

 

Железная богиня непрощения

Так что же, юноша, ты хочешь услышать мою историю? В этой деревушке нет, верно, ни одного человека, не знающего ее наизусть, как и того, кто хоть раз не посмеялся б над ней. Дети детей сегодняшних стариков засыпали под мои речи. Я удовлетворю твое любопытство — только пообещай не называть меня старой обезьяной, сошедшей с ума от выпивки да проделок Лунного зайца... Как видишь, я прошу совсем не многого.

 

В то время я путешествовал гораздо южнее «Веселого города»: карабкался по горным хребтам и ущельям. Я был молодым самураем, познавшим позор, но не нашедшим в себе сил исполнить долг чести. Знаменитого Куэина такой поворот судьбы сподвиг стать монахом: я же избрал путь нищего оборванца, исполнявшего всяческую мелочевку за пиалу риса да крышу над головой.

 

Это было трудное путешествие... Могу поспорить, что ты такого еще не испытывал. Многие недели я не видел живой души, питался лишь скудной травой, пробивавшейся между камней, а сандалии мои были стерты до самого основания. Горная рысь не раз преграждала мне путь, и лишь всеведущие боги знают, как мне удавалось скрыться.

 

Так или иначе, однажды мои скитания оказались вознаграждены. Я успел твердо убедиться, что стопы мои уже омывают дикие воды реки Сандзу, и проклясть звезду, направившую меня на путь по горным расселинам... Но небеса смилостивились, и крутая тропка вывела меня к прекраснейшему зданию, которое я когда-либо в своей жизни имел счастье лицезреть. Признаться, поначалу я думал, что душа моя уже покинула тело, и я набрел на призрачный дворец одного из «вечных старцев», сяней. Но раздались удары колокола, и ко мне вышел монах в бурой робе. Бритая голова его так блестела на злом солнце запретных вершин, что моему измученному разуму он представился одним из миллиона наших небожителей. Этот святой человек подхватил меня под немеющие руки и увел под спасительные своды храма нашей девятижды славной веры синто.

 

Я вижу, путник, слабая усмешка уже начинает скользить по твоим губам. Да, возможно, старик, разомлевший от саке, от теплой весны, коснувшейся наконец его слабых костей, несет сейчас околесицу, ерунду, которую можно услышать от любого деревенского пьяницы. Однако ж, поверь мне, когда-нибудь твои правнуки прочитают об этой легенде на бамбуковых дощечках, слово самурая! А ты сейчас, такой цветущий и юный, имеешь счастливую возможность лицезреть ее героя здесь, в этой едальне, и, поверь мне, в твоем возрасте я мог о подобном только мечтать.

 

Так или иначе, монахи славной обители быстро меня выходили. Их храм был настоящей крепостью, а алые тории так и светились благостью и незыблемостью. Они поклонялись древней богине-жабе, кажется, Морея было ее имя... Огромная статуя демонической лягушки-змеи возвышалась серым гигантом в самом сердце моего пристанища. Она была древней, о, древнее зеркал Аматерасу-но-ками, я скажу тебе, да! Еще до того, как горы вознеслись над плодородными долинами, стояла она там, потому что высечена она была из окаменевшего речного ила, и в самые жаркие дни вокруг нее всегда стояла прохлада и трясинный запах небольшого болотца.

 

Благодарный своим спасителям, я решил принять их учение и послужить таинственной покровительнице здешних мест. О, сколько чудных знаний скрывалось в их бритых головах! Они знали тысячи языков, их библиотеки были огромны, мантры совершенны, день их протекал в полном согласии тела и духа, и боги не обделяли их милостью. Шаг за шагом я познавал таинства синто, но вместе с тем в меня вливались знания и о буддизме, и о славном учении Конфуция, и даже о варварских верованиях хладноволосых детей северных ветров, чьи остроносые корабли изредка прибивало к нашим отчужденным берегам...

 

В день, когда мой наставник учил меня совершеннейшему погружению в медитацию, в наш храм забрел зажиточный китайский купец со своим караваном. Понятия не имею, какие тропы он избрал, как провел тучных мулов и громыхающие повозки мимо каверзных демонов-тенгу... Он привез высшую драгоценность, важную для простого люда, но для монахов — особенно. Да, молодой человек, вы не ошиблись! Это действительно был чай, но не простой китайский напиток, а совершенно особый: такой, что очищает сознание, замедляет разум, но не дает заснуть, предавшись греховному отдохновению плоти. Те Гуань Инь было ему имя.

 

Завариваемый совсем по-особому, не так, как мы, японцы, привыкли, он даровал самому непоседливому послушнику ясность, безмятежность, спокойствие. Я тоже был удостоен великой чести приобщиться к его таинству. Как и все, я был одарен сверхъестественной концентрацией и расслабленностью, но по глупости и мятежной скромности я умолчал о том, что беспокоило меня с первых дней употребления этого благородного напитка: странные, цветастые видения, окружавшие меня во время медитаций. Обуянный гордыней, я предположил, что это – знак расположенности ко мне богов, и не предполагал, что за тайный смысл кроется за этими символами. Наш мудрый настоятель (да будет благословенно его имя на просторах Призрачной реки!) заметил, что разум мой смущен, но я утаил от него истину, сославшись на мигрени от непривычных монашеских техник.

 

В тот день, когда наставник с гордостью сообщил мне, что я достиг нового уровня созерцательной медитации, китайский торговец покинул наши владения. Напоследок он совершил удивительный по щедрости жест, позволив каждому монаху взять по пригоршне чая. Сам того не ведая, я выбрал все тот же Те Гуань Инь. Торговец одобрительно мне прошептал, что по-нашему этот сорт назывался бы «Железная богиня милосердия», и что-то перевернулось во мне, когда я услышал эту фразу. Смысл преследовавших меня видений начал выстраиваться в стройный узор, как иногда капризной волной создаются прекрасные картины из морского песка, но лишь на краткий миг... Уже не ведая, что творю, я выпил перед сном несколько чашек подаренного чая, но вместо обычного спокойствия он привел меня в крайнее возбуждение. Невозможные образы проносились мимо моих уставших глаз с невообразимой скоростью все быстрее и быстрее, пока из мельтешения не выступил огромный змей: белый, лучистый и мудрый. Смеясь, он обвился вокруг моего тела, и я наяву чувствовал, как кромешно-холодна его чешуйчатая кожа. Он спросил меня: «Знаешь ли ты, монах, что на самом деле означает Те Гуань Инь?» Я медленно покачал головой, холодея от ужасающего предчувствия. Древний дух ответил мне, скользя уже по моим жилам, входя в рот и выходя через глазницы: «Знай же, смертный, что Железная богиня милосердия — это еще и Гуан Дао, — Серебряный лунный змей, — грозное оружие, отсекающее головы поверженным врагам. Так и этот чай, воспевающий ее беспощадность, отделяет разум от тела, позволяя ему путешествовать по иным, чудным мирам».

 

Стены кельи, где я спал с еще несколькими послушниками, медленно покрывались мучнистой росой, полыхающей всеми цветами мироздания. Змей растворился в ней, его всосало в каждую капельку. Пораженный этим диалогом, я подскочил, не обращая внимания на дикую боль во всем теле, и побежал к наставнику.

 

Представьте же мой ужас, юноша, когда я обнаружил, что он покоится на своем ложе без головы! Поначалу я подумал, что весь этот монастырь — демоническая иллюзия рокуро-куби — темных существ, чьи головы ночью выходят на охоту за свежим мясом... Дрожа от страха, я запалил масляную лампу... Пол оказался в бурой крови, уже успевшей местами запечься.

 

Как обезумевший, я метался по всему храму — и везде я видел лишь обезглавленные тела. Лишь богиня-лягушка Морея осталась целой, и ее обелиск безучастно наблюдал за моими стенаниями. Когда же я наконец выбежал во двор, я увидел древний Гуан Дао, на всю длину лезвия воткнутый в массивные деревянные ворота. В одиночку мне было их не открыть, а вернуться к обезображенным трупам мне не хватило храбрости... Так что я продрожал под открытым небом до наступления утра, и лишь когда дневной свет озарил золотистый шпиль на черепичной крыше, я осмелился войти в опустевшую обитель.

 

Она оказалась заполнена огромными вздувшимися лягушками, чья черная кожа матово поблескивала в темноте заброшенных комнат. Они пожирали тела монахов, не обращая на меня никакого внимания. Почти теряя сознание от страха, я поднялся к башенке с голубятней и разбил птичьи клетки. Тысячи пустых листов с храмовой печатью разлетелись по всей провинции, и вскоре ко мне прибыли целых три экспедиции — как раз когда я начал отдавать концы от голода и страха.

 

Как видишь, юноша, никто не стал подозревать молодого послушника, еле лопочущего свое имя, в убийстве целого храма... Вскоре меня отпустили из правительственных застенков, и я вновь принялся странствовать, пока не нашел место себе по душе, где и планирую остаться до последних своих дней. И хоть меня и интересуют вопросы, кем был тот китаец с чаем и под чьей рукой сейчас нежится резная ручка Серебряного лунного змея, я все же предпочту оставить другим эти загадки.

 

А сейчас, мой друг, купи старику бутылку рисовой водки, и я попробую не вспомнить тебя завтрашним утром... Ведь кто знает, какой урок ты вынес из этой истории?

Апосветлофилия

Шар был затянут белесой пеленой. Эдуард спал, поджав под себя остатки конечностей.

В его шатре все было фиолетовым. Бархатная подушечка для обезображенного тела. Хламида, облачающая плоть. Все очень мягкое, почти плюшевое: не дай бог, провидец разобьет свой роковой инструмент! Но все же не совсем мягкое.

Все в его жизни было «не совсем». Не то чтобы раб и не очень-то жертва. Да и как иначе, когда хозяин во многом зависит от слуги? Можно сказать, Эдуард был просто на содержании.

Когда-то ему ампутировали конечности. Он был двенадцатилетней игрушкой для богатых ублюдков; собственной воли для него не существовало. Ему нравилось, что с ним делали, но не более того: как здоровому сытому человеку нравится его каждодневная жизнь. Одно горело в нем ярко: апотемнофилия. Да, он сам просил себя изуродовать. Острое сексуальное желание пронизывало эту просьбу.

Во время одной из самых развязных оргий хозяева все-таки решились на бесчеловечный эксперимент. Та кровавая ночь подернулась для него алой дымкой. Он не помнил ничего, кроме отстраненного любопытства, извращенного счастья и дикой боли, застлавшей весь мир. Каждый миг той добровольной пытки он ощущал со странной, несомненно болезненной резкостью, но вспоминать то ощущение полной, бескомпромиссной ясности он не желал. Он то терял сознание, то снова приходил в себя, и через какое-то время происходящее обрело для него бессмысленность полуночного бреда.

После воплощения своих фантазий для малолетнего Эдуарда окружающий мир так и остался затянут туманом. Он превратился в овощ: лишь ел, спал, справлял нужду... Говорил мало, механическим голосом. У него могло бы быть все, но его ничего не интересовало.

Вскоре его выкинули, как и любую сломанную игрушку. Он побирался по трущобам, умирая от голода, ползал, словно гусеница, по загаженным улицам. Иногда прохожие кормили его с рук, и он жадно пожирал объедки, трясь струпными губами об их сочувствующие ладони. Таким его подобрал новый хозяин — аферист и циркач, известный как Гизмо. В лучших традициях древней Персии он решил использовать экзотического парня как часть своего шапито. Он должен был «предсказывать» будущее по стеклянному шару, веселя публику нелепицами и гротескной роскошью одеяний на уродливом тельце.

Когда до Гизмо дошли слухи о том, что пророчества подопечного начали сбываться, он не стал думать, как и почему ему это удается. Поступив как настоящий торговец, исполнив долг трудолюбивого шарика крови, неустанно доставляющего кислород к купеческому сердцу, хозяин купил Эдуарду шар из хрусталя и отделил его от цирка, сделав дополнительным развлечением для гостей. Теперь шатров с ним путешествовало два.

Вскоре циркач обогатился: главным образом из-за своего предсказателя. Обладая недюжинным умом, он сумел найти те ниточки в разбойничьем мире, которые смогли сомкнуться вокруг его лавочки стальными шипами. Никто и подумать не мог о том, чтобы тронуть старого Гизмо.

 

Эдуард любил смотреть в шар и без клиентов. Его тупой, безжизненный взгляд с легкостью проникал сквозь хрустальные стенки, и в разум калеки вливались знания со всего света. Ничто не задерживалось в линзе дольше, чем на пару секунд, но этого хватало омертвевшей памяти юноши, чтобы выхватывать нужные сценки из хаотического мельтешения со скоростью поистине богомольей. Ничего он не видел более одного раза, кроме единственного образа, почему-то бесконечно ему дорогого. То и дело перед взором Эдуарда появлялся медовый петушок (он никогда их не пробовал), оброненный беспечной рукой на площади какого-то города, мокнувший под дождем, гибнувший от бесчисленных ног... Иногда в нем рождалось желание попросить сласть у хозяина, но оно быстро гасло, стоило только Эдуарду увидеть вечно смеющуюся, вспученную от чудовищных шрамов рожу Гизмо.

 

Видение преследовало пророка до тех пор, пока бродячий цирк не занесло в крупный порт одной из западных провинций. Хозяин всегда путешествовал вдвоем со своим драгоценным провидцем. Часто старик, утомленный качкой, засыпал, и Эдуард мог спокойно наблюдать величественную готику храмов, мачты шхун и толпы простого люда, сновавшие по улицам, через щелку между темными шторами.

На огромной площади, совсем возле доков, Гизмо решил поставить свои шатры: прямо под статуей конного воина, нависавшей над букашками-жителями. В воздухе стояла мелкая водяная взвесь, и беспечным умом умственно отсталого калека отметил фотографическое сходство обстановки с картинками в шаре. Но мысль эта, только повиснув на хрупких паутинках памяти, тут же оборвалась, уступив место привычной тишине.

Огромные носильщики-борцы осторожно снесли юношу на подушки, уже начавшие покрываться неприятным лоском от постоянного использования. Пробудившийся циркач не замедлил явиться вслед за охраной. Повиснув у входа продолговатой тенью, он что-то привычно бубнил про сроки и предстоящих клиентов. «Седмицы две», — послышалось Эдуарду. Он не придал этому никакого значения.

 

Дождь шел все время. Площадь выглядела точь-в-точь как показывал шар, но именно сейчас, когда место видений стало так близко, пророк начисто их утратил. Все дежурные просьбы клиентов он выполнял и будто бы действительно видел их судьбы... Но жизнь для юноши потеряла остатки красок. Что-то в нем чувствовало облегчение от освобождения от этого последнего оплота человечности в его разуме, гораздо более ущербном, чем тело.

 

Незадолго до исхода «двух седмиц» Гизмо заволновался. Неясное предчувствие будоражило его прожженное нутро, и он был готов собрать шатры. Распорядитель выторговал у него еще сутки, не желая, вероятно, терять выгодный день по контракту.

Город праздновал. Серый гранит оделся разноцветными флажками, но стал от этого еще более отчаявшимся и скучным. Оравы моряков разрушительными смерчами гуляли по торговым лавчонкам и аттракционам. Вечная морось наконец достигла своего апофеоза, разразившись настоящим дождем, но гуляющим обитателям западного порта было все равно. Лишь раз в году они могли позволить себе работать меньше шести дней и вдоволь набродиться по осточертевшим улицам с абсолютно пустой головой...

Именно поэтому в тот день к Эдуарду почти никто не заходил. Горожане, очистившись от туч настоящего, предсказуемо забыли о будущем. В шаре провидца клубился легкий дымок, но и этого хватало, чтобы юноша не чувствовал скуки.

Его полог распахнулся лишь к закату, когда копыта воинственного монумента начали медленно окрашиваться алым. В шатер вошла молоденькая девица, покачивая медовым петушком на изогнутой палочке. Эти сласти были главным символом подобных гуляний, и ничего удивительного в том не было.

У Эдуарда что-то слабо зашевелилось в груди. Причинно-следственные связи заплясали в демоническом хороводе, все больше укрепляясь в его расслабленном мозгу. Он хмуро воззрился на пришелицу из-под пурпурного капюшона, отороченного золотой каймой.

Девушка не стала ничего спрашивать. Быстро, словно боясь, что им помешают, она наклонилась к самому уху пророка и сбивчиво прошептала:

— Ты предсказал моему отцу проигрыш в суде, и благодаря этому он смог избежать разорения. Без тебя я была бы сейчас уличной девкой. Пусть у тебя всегда будет светло на душе!

Закончив свою тираду, клиентка быстро поцеловала парня в щеку и отвернулась, готовясь выбежать на улицу.

На ее беду, в шатер вошел Гизмо. Расплывшись в пугающей улыбке, он с медленной неотвратимостью грифа начал расспрашивать «юную госпожу» о том, понравились ли ей услуги его молодого избранника, не слишком ли заломили борцы на входе цену и прочие неурядицы...

В это время в груди Эдуарда все медленно переворачивалось. Будто б кто-то пустил огонь по гнусной паутине, облепившей древнюю статую в давно затерянном храме. В его глазах росли, набухая, золотые облака, и он впервые обратил свой взгляд на себя.

— Хозяин... — еле слышно прошептал он, и Гизмо замолк, почуяв неладное. — В моей душе будет светло?

Циркач замешкался с ответом, и этого хватило пророку. Его лицо впервые на памяти старика исказилось злой, сардонической усмешкой, и юноша, медленно оттянувшись назад, обрушил свою злополучную голову на хрустальный шар.

Вспышка боли, огромной, как Солнце, заполнила его разум. Однажды он уже испытывал подобные муки, но не было ничего общего между его сегодняшним искуплением и той постыдной оргией в прошлом. Наконец-то озарилась светом его апотемнофилия.

Последним, что он увидел сквозь ручей крови, хлынувший из навсегда разбитой головы на драгоценные осколки прошлой жизни, была мускулистая рука охранника, за волосы вытаскивающая девушку из шатра, и ее медовый петушок, падающий вместе с ней под безучастные ноги толпы снаружи.

Комментарии: 0