АЛЕКСАНДР СУЩЕВСКИЙ

СУЩЕВСКИЙ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ.

Я родился 29 мая 1929 года в Белоруссии. Три года во время ВОВ прожил на оккупированной фашистами территории. На себе прочувствовал все ужасы фашистского ада, что нашло отражение в некоторых моих произведениях. 

Моя профессия – геодезист, военный геодезист. Мы, геодезисты и топографы, первопроходцы и романтики. Не романтикам в нашем деле трудно. Следом за нами идут грандиозные стройки. Среда нашей деятельности – тайга, пустыня, горы, болота и все вытекающие отсюда прелести жизни.  Когда я работал в этих условиях, а это 50 - 70 годы прошлого столетия, я мечтал написать книгу об этих замечательных тружениках. Собирал материал, делал зарисовки, наброски, писал небольшие рассказы, которые могли стать главами к повести. Но служба есть служба, и мне пришлось заниматься другими вопросами, и планы о написании книги забылись. И только уйдя на пенсию, и то не сразу, я вспомнил о своей юношеской мечте и стал писать для себя, своей семьи и оставшихся в живых сослуживцев того трудного и прекрасного времени.  

 

 ПЕРВЫЙ ВЗДОХ ВЕСНЫ

 

Мартовское утро. Воздух чистый-чистый. Утренний морозец подсушил таявший днём снег, и сейчас крупинки льда и снега хрустят, ломаясь под ногами. Небо розовое-розовое с голубым отливом. Такое только в Ленинграде бывает! Вся эта гармония цвета, свежести и звука вселяют в тебя что-то новое, доселе нигде не виданное. Но в памяти вдруг что-то зашевелится, сердце замрёт, и ты всем своим существом прислушаешься, принюхаешься, ещё раз полной грудью вдохнёшь в себя этот пьянящий воздух, и станет тебе ясно, ощутишь каждой жилкой, каждой клеточкой, каждым нервом своим, что это весна. Весна!

И хотя нет рядом с тобой любимой, и некому подарить первый радостный весенний поцелуй, всё же радость необузданная наполняет всего тебя. Может быть это потому, что та, которую любишь, в это время чувствует то же самое, что и ты, чувствует первый вздох весны? Конечно, конечно, она чувствует, как свежий, нежный ветерок ласкает щёки её и шею, касается губ её, целует её моим поцелуем, поцелуем ласковым, нежным, всеобъемлющим, касаясь сразу всего существа её.

Так вот в чём секрет! Весна вдыхает в нас радость жизни — любовь нашу! Так дышите же полной грудью, пейте из воздуха любовь любящих вас там далеко, любовь, которую дарит вам весна!

Ленинград Март 1963 г.

В БАНЕ

 

Напротив меня сидел покрытый пеной тощий, лысеющий человек. Он старательно намыливал своё тощее тельце и был полностью поглощён своим делом и ничего вокруг не замечал. Вдруг его лицо стало изменяться.

Испещрённое морщинами оно начало медленно разглаживаться и расцвело рабски-лестной улыбкой. Глаза его устремились куда-то поверх моей головы и буквально кого-то там поедали. О теле своём сосед мой забыл совсем и только растирал мыльную пену на том месте, где должен был быть живот. Улыбка играла на его лице. Она то появлялась, то исчезала, а глаза не отрывались от чего-то.

Я обернулся и увидел у противоположной стены ещё не старого жиреющего мужчину. Он гордо восседал на мраморной плите банной скамейки. Так же, наверное, как в своём кресле в кабинете начальника. Улыбка тощего находилась в полной согласованности с движениями его упитанного начальника. (Что это был начальник тощего, не было никакого сомнения.) Я пересел, чтобы видеть обоих. Вот упитанный повернулся в нашу сторону, и лицо моего соседа расползлось в ослепительной улыбке. Когда упитанный отвернулся, улыбка тощего исчезла. Удивительно быстро мой сосед улавливал каждое движение своего жирного кумира и всё это улыбкой отражал на своём лице. Я восхищался его мимическими способностями и, раскрыв рот свой, наблюдал дальше. Продолжалась эта игра улыбок очень долго. Наконец, улыбка стала особенная, не такая как все прежние, какая-то совсем-совсем счастливая. В глазах заблестели искорки преданности. Сосед мой не по-человечески задвигал по скользкой мраморной плите своим тощим задом и, мне даже показалось, что он завилял хвостом — это хозяин заметил его и слегка кивнул головой, перед тем как намылить свою пышную шевелюру. Через минуту его лицо скрылось в ворохе пены.

Улыбка тощего пропала, и он принялся за омовение своего тельца. Языком он долго слизывал с губ своих мыльную пену. Может быть, он смаковал сейчас радость замеченного хозяином с рабски преданной улыбкой? А может быть, его воображение представило вдруг, что ему позволили, удостоили чести, лизнуть то, чем хозяин сидит в кресле? Кто знает, кто знает.

Новосибирск Сентябрь 1961 г.

 НОЧЬ ЗА НАРОЙ

Свежо.

Луна только что поднялась над лесом и своей косорылой физиономией прищурилась и смотрит, как спит Земля. Тёмной зубчатой полосой стоит за Нарой лес. Поднимающийся с реки туман низко стелется по долине, вклиниваясь между холмами. Вот он уже заполнил долину и начал подбираться к лесу. Кажется, что разлилось необозримое море, а отдельные рощицы берёз — это плавающие островки.

Туман клубится и расползается всё шире и шире. Стоит торжественная тишина. Длинные, мягкие тени от яблонь, домов и заборов растворяются в бесконечности. В дом заходить не хочется. Стоял бы так и смотрел на уснувшую деревню под ласковым светом ночного светила.

----------------------------------

_*Нара — небольшая река в Подмосковье

Сентябрь 1962 г.

Подмосковье, Большие Семёнычи

 СОМНЕНИЕ

 

Андрея мучили противоречивые чувства. Иногда ему казалось, что этот единственный несчастный поцелуй, так легко сорванный с губ жены своего друга Сергея, был чем-то преступным, мерзким предательством с его, Андрея, и её стороны по отношению к Сергею. В такие минуты Андрей был доволен тем, что дальше этого поцелуя дело не пошло. Ему и так было стыдно смотреть другу в глаза. Но когда он вспоминал, как Марина вся затряслась от этого поцелуя, как возбуждённо задышала, и заколотилось её сердце в груди, и она, словно захлебнувшись вдруг нахлынувшим на неё желанием, не в силах была унять взбунтовавшееся в груди сердце, ему становилось жалко и её и себя. Ведь она желала этого поцелуя, желала! В их сердцах бушевал пламень страсти. Тогда зачем же гасить этот пламень жизни, почему не дать себе окунуться в этот поток блаженства и радости? Мораль или предрассудки?

Рассуждая так, слышалась Андрею песня, в которой, казалось, выливалась вся его душа, необузданная лавина энергии и любви к жизни.

Город Стерлитамак 1968 г.

 ПЬЯНЫЙ И СОБАКА

 

Я посторонился немного и он, не успев схватиться за меня, полетел в канаву, раздвигая животом грязь на дороге. Он подрыгал ногами, пошевелился, но подняться было уже не в его силах. Какой-то мужчина, сжалившись, поставил пьяного на ноги, но эта жалость вышла боком. Пьяный раза два подставил свои непослушные ноги под падающее тело и на третьем шаге повалился в канаву. Это было неприятное зрелище: лежит человек головой вниз по склону канавы, шевелит непослушными ногами, как положенная на спину черепаха. Никто больше не подходил к этому человеку, хотя на автобусной остановке было много пассажиров, ожидающих автобус. Люди брезгливо, без всякого сочувствия и жалости смотрели на этого беспомощного человека. Только собака, наверное, пьяный был её хозяином, лизала ему лицо, руки и жалостно со слезами на глазах смотрела то на хозяина, то на людей, толпившихся на остановке, словно прося о помощи.

Я подошел, развернул хозяина собаки так, что бы голова оказалась выше ног, и отошёл в сторону. Собака осталась рядом с хозяином. Она присела возле его головы и то лизала его лицо, то тихонько подвывала, глядя в сторону людей.

 

Город Челкар 1957 г.

 ЗОЛОТИНКИ

 

Луч солнца ласково коснулся её лица, поиграл на бархатной коже щеки и остановился на мгновение у рта. Это мгновение и подарило то чудо, которое поражает воображение, заставляет пережить неописуемое наслаждение и восторг души. Чудом этим были золотинки, сверкающие радостью бытия, свежестью утренней росы и естественностью своего существования. Это были крохотные в форме запятых волосинки в строгом порядке окаймляющие верхнею губу женщины. Видимые только в луче солнца они сверкали, переливались золотом, отражавшем собой мир фантастический, не доступный сознанию. Его можно только ощутить, но не понять — мир подсознательной красоты!

Поражённый увиденным, я смотрел и не мог оторвать свой взор от золотинок, от сочных губ, от всего лица женщины, ставшим вдруг таким дорогим и желанным.

Трамвай пошёл на поворот. Лучик скользнул на подбородок, коснулся родинки на шее, как бы поцеловал её на прощанье, и исчез. Женщина поднялась, вышла на остановке из трамвая и скрылась в переулке, встряхнув на прощанье копной каштановых волос. Трамвай стучал колёсами на стыках рельс, отмеряя свой привычный путь. Лучик больше не появлялся. Мне подумалось, что он ушёл вслед за незнакомкой, что бы снова, в другом уже месте, показать золотинки, встревожить ещё чью-то душу, осчастливить других видением прекрасного. Стало немного грустно. Жалко было золотинок, захотелось стать этим лучиком, вернуть эти родинки, эти губы, эти золотинки. Но невозможно повернуть время вспять, как и нашу жизнь, а она, жизнь, состоит из мгновений между прошлым и будущим, и только память хранит эти мгновения и при щедрости души может дарить их людям. Я дарю их вам, люди!

 КАРТИНКИ С ПОЕЗДА

 

1. ЧАСИКИ

 

— Борька, ты мои часы не заводил сегодня?

— Нет, тётя Дуся, — ответил рыжеголовый мальчик.

— На, заведи.

Женщина протягивает Борьке руку. Борька с трудом снимает часы с руки тёти Дуси и заводит их. Браслет оставил на руке женщины узорчатый след. Женщина делает несколько движений кистью, сжимает и разжимает кулак. Лицо её озаряется улыбкой, «Вот они и у меня часики», говорит эта улыбка. Усилием воли она подавляет улыбку, и выражение её лица говорит: «Нам не присуще хвастать, мы люди скромные». А когда, заведя часы, Борька одевает их тёте на руку, улыбка гордости снова озаряет её лицо и она украдкой смотрит на окружающих с выражением — мол, знай наших. Тётя Дуся молчать долго, видимо, не умела, и перед соблазном похвастать не устояла.

— А часики эти мне сестра Маланья подарила. Мила, так она себя теперь называет. И живёт она в Москве за полковником, вот.

Из рассказа всем стало известно, что тётя Дуся с Борькой приезжала к сестре на время Борькиных каникул. А Борька сиротка и Зина сиротка. Только Зина живёт в Москве у тёти Милы, ей шестой годик. Борьке уже двенадцатый и живёт он у тёти Дуси в колхозе в Смоленской области. И сойдут они с поезда в Галынках.

Так вот, эти часики с холеной руки Маланьи, никак не возможно было одеть на грубую, по-мужски огромную руку тёти Дуси. Руки у неё большие, жилистые — руки сельского труженика. За пятьдесят лет жизни много работы переделали они. Но никогда не были украшены ни перстнем, ни браслетом, ни часами. И вот сейчас томится эта рука в тесном кольце браслета часов, сильнее, чем от тяжёлого труда. Это стесняет тётю Дусю, и в то же время пронизывает её душу и сердце сознанием того, что есть кроме её тяжёлой жизни и другая жизнь — жизнь Маланьи, жизнь беззаботная, сытая, ленивая. Радоваться за Маланью, завидовать ей или жалеть её?

— Скучно живут, — подводит итог тётя Дуся жизни сестры, наблюдаемой ею во время Борькиных каникул.

 

Поезд Москва — Калининград.

Январь 1963 г.

 2. ВЗДОХ ОБЛЕГЧЕНИЯ

 

До отхода поезда оставалось двадцать мнут. Волнуются отъезжающие и провожающие. Последние минуты общения, пожелания, наставления. Моё внимание привлёк мужчина в коричневом пальто и меховой ушанке. Видно было, что он тяготится этим провожанием. Наверное, он спешил как можно быстрее выставить из дома своих деревенских родственников и привёз их на вокзал задолго до отхода поезда. Здесь, в вагоне последние полчаса казались невыносимыми. Он уже вспотел и побелел весь.

Неказистый старичок, видимо старший брат, и молодая нескладная девица восхищённо смотрели на провожающего. Как же — москвич! А он не чаял, как от них отделаться.

— Ну ладно, вы уж давайте устраивайтесь тут, а я, пожалуй, побегу.

— И, правда, иди. Тебе ведь некогда, я понимаю — служба, — сказал старик, протягивая руку.

Провожающий обрадовано схватил эту мозолистую руку своей, тоже мозолистой, рукой и радостно тряс её. Потом потряс руку девушки, потом снова руку старика и снова девушки и, сказав «до свидания, заглядывайте, счастливого пути», направился к выходу. И тут его выдержка иссякла. Как только он отвернулся и сделал пару шагов от своих родичей, из его глотки вырвался глухой вздох облегчения. Отдуваясь, ускоренным шагом он вышел из вагона.

 

Поезд Москва Уфа.

Зима 1963 г.

КРИК МОЛЧА

 

Лето 1952 года. Практические полевые работы. Новгородская область, село Ровное. Здесь первая наша квартира, где мы жили в период практических полевых работ. Что-то особенное было в этом селе, расположенном над рекой Мста, несущей свои воды по руслу, прорезанному в известняках. Возвратишься, бывало, домой с полевых работ, ляжешь ночью у открытого окна, и так хорошо становится после трудового дня. Вокруг царит благодатная тишина и в этой тишине слышится, как, шурша песком и галькой, несёт свои воды река, бурля между валунами. В этом вечном шёпоте реки слышится вековая её песня, рассказывающая о трудовых и героических делах людей, живших и живущих на её берегах.

Ночная тишина мало чем нарушается и днём. Домик наш стоит на окраине села. Живут в нём две женщины — мать и дочь, да нас шесть курсантов военно-топографического училища. Днём в доме такая же тишина, как и ночью, только беспрерывное движение женской фигуры без слов, без стука и шума говорит о существующей здесь жизни. Это наша хозяйка в постоянном труде и бесконечных заботах.

Нет слов говорить о человеческой доброте этой женщины, да и не нужно. Любовь к людям — вот основная черта её характера. Я, находясь рядом с ней, чувствовал себя в чём-то виноватым перед этой женщиной, перед её материнской заботой и добротой. Она заменяла нам матерей, которые в разных концах страны переживали за нас, затерявшихся где-то в чужом краю.

Уважая её, мы учились уважать женщину вообще, как великую труженицу, как мать всей жизни. Если женщина любит своих детей, то эта любовь распространяется на окружающий её мир. А это была женщина — мать, потерявшая на войне и мужа и сына. Однажды, увидев на стене фотографию молодого человека, мы спросили у неё, кто это, она, с трудом выдавливая из себя слова, ответила: «Это мой сын, детки», и, судорожно сглотнув воздух, она ушла на кухню заниматься стряпнёй. Это была самая длинная фраза, какую мы слышали от неё за время нашего у неё проживания. Скажет, бывало, одно — два слова и молчит, и больше ничего никакой силой не вытащишь из неё. Оно и понятно — слёзы застряли у неё в горле, а в мыслях только дитя, утраченное навсегда, и навечно утраченные надежды. Казалось, что вот сейчас вырвется из неё крик отчаяния, но она молчала. «Она кричит молча, — пронеслось в моём сознании, — и этот крик уходит в её сердце, в её мозг, в душу». Страшно.

Однажды, правда, мы услышали от неё более длинную речь, она спросила: " Детки, как вы думаете, больше не будет войны?». В это время её сухие воспалённые глаза загорелись бешеным огнём ненависти. И было почему-то стыдно перед этой слабой, убитой горем женщиной, за то, что мы вот живые и здоровые ходим по земле, наслаждаемся жизнью, а её сын и муж никогда не порадуют свою мать и жену своим вниманием. Мы, как могли, доказывали ей, что войны больше не будет никогда. Но верила ли она тому, что мы говорили?

Сколько труда она вкладывала в то, чтобы сделать нашу жизнь курсантскую легче, удобней и чище. То баньку истопит, никому ничего не сказав, то бельё выстирает, то молочком напоит, и всё молча, без единого слова. В доброте своей, в труде беспрерывном топила она своё горе, терзание своей души. Убийственная её скорбь и гробовое молчание делали нас, всегда шумных и озорных, в её присутствии тихими и печальными.

Лежишь иногда ночью и думаешь: «Сколько раз изгонял новгородский народ врагов со своей земли. Миллионы матерей потеряли своих сыновей, жёны мужей. Сколько пролито слёз, пережито горя на русской земле за все века героической борьбы за независимость и свободу. В этой женщине, в образе её, сконцентрирована боль и скорбь сотен поколений российских женщин. Молчание её — это крик израненной её души. Ужасно молчание, когда кричит душа. Грозен народ в молчании своём. Не доводите его до крика молча».

 

Село Слоптово, Новгородская область.

Июль 1952 г.

 В ОДНОЙ СЕМЬЕ

 

Из Ровенской тишины вывез меня Михаил в село Марьинское. Первой нас встретила черноглазая, шустрая, повязанная чёрным платком девчурка лет двенадцати. Остро смотрящие её глаза улыбались. Казалось, эта улыбка не сходила никогда с этого жизнерадостного лица со дня рождения девочки. Она быстро взобралась к нам на телегу и, по-видимому считая себя уже старой знакомой, а для этого были все основания — каждое лето приезжали сюда на полевую практику курсанты Ленинградского топографического училища, показывала нам, где можно снять квартиру и всё время говорила и говорила. Я с удовольствием слушал её детский лепет. Мне нравилась её смелость и простота в обращении с чужими незнакомыми людьми. Речь её не была болтовнёй невоспитанного ребёнка. Нет! Она говорила живо, весело, обращалась просто и уважительно, как и положено говорить со старшими. «Простота красит человека», пришло вдруг в мою голову одно из выражений народной мудрости. Глядя на Зою (так звали девочку), я думал — вот оно наше будущее, выращиваемое в далёкой деревне простыми людьми.

Я решил остановиться в доме Зоиной тёти и поближе познакомиться с семьёй, в которой росла Зоя.

Тётя Зои, старая дева лет шестидесяти, встретила нас так же, как и Зоя. Что-то общее было в этой сухонькой старушке и девочке, ещё ребёнке, маленькой Зойке. Надо было видеть, каким радостным огоньком светились глаза тёти, когда она обращалась к своей племяннице, и слышать, как ласков был её голос, когда она приглашала нас в дом, только тогда можно понять её доброту и поразительнее сходство с ней племянницы. После Ровенской тишины и постоянно молчащей, убитой горем хозяйки, меня ошеломила весёлость этих людей, их простота и человечность. Доброта и человечность и здесь и там, но в Ровно это было облечено молчаливой формой страдания, а здесь — свободный заразительный смех и острая шутка. Я с радостью созерцал это новое общество, и душа моя наполнялась радостью за человека, за его счастье.

Вечером Зоя пригласила нас на чай, и я познакомился с другими членами этой семьи. Сестра Зои, пятнадцатилетняя Таня, это воплощение покорности и доброты, трудолюбия и покойной радости. Ещё не девушка, но уже и не ребёнок она покоряла нежностью, скромностью и спокойствием. В ней угадывались черты будущей сильной, доброй, любящей, настоящей русской женщины. Всё по дому наравне с тётей делала она — подавала на стол, убирала и мыла посуду. Всюду успевали её быстрые, ловкие руки. Она знала всё, что нужно делать в любую минуту. Было видно, что она с малого возраста приучена к домашнему труду и выполняет его легко, умело и охотно.

В доме чисто вымыт пол, стены и потолок — до свежей сосновой желтизны. Всё аккуратно убрано и поставлено на свои места. Видно и здесь поработали трудолюбивые руки тёти, Тани и Зои. Никакой дисгармонии, всё соответствует одно другому: и члены семьи друг другу, и порядок в доме.

Но в доме есть ещё одна девушка — старшая сестра Зои — Тоня. Пили чай. Тоня с безразличным лицом сидела за столом и тоже пила чай. Вдруг лик её потемнел, я не заметил тому причины. Как ошпаренная она выскочила из-за стола, пронеслась из одного угла в другой, что-то перевернула попавшее ей под руку, грубо набросилась на тётю, двинула в шею кулаком Зойку. Зоя с хохотом повалилась на пол, видимо, стремясь придать случившейся выходке сестры вид игры или шутки. Но настроение было испорчено, появился какой-то душевный дискомфорт. Постепенно приступ буйства Тони прошёл, она успокоилась и только урчала что-то себе под нос, как кошка, у которой попытались отнять мышь, ею пойманную. Потом она попробовала построить на своём лице весёлую гримасу, но это ей не удалось. Стало как-то неуютно, хотелось уйти и в тоже время остаться в этой гостеприимной семье.

Мне было интересно понять, почему в такой замечательной семье, трудолюбивой, чистой, весёлой, появился такай отвратительный тип как Тоня. Я решил попытаться выяснить и понять, почему это произошло и как.

Для выполнения практической работы мне требовались помощники — реечники*. Тоня с подругой Ниной попросились на эту работу. Им хотелось во время каникул немного подзаработать, ведь как ни как, а 13 рублей в день это уже деньги. Я принял их на работу. Особым трудолюбием они не отличались, но выполняли всё, что я им приказывал. У меня была съёмка на фотоплане. Местность была богата контурами,** и пользоваться дальномерной рейкой приходилось редко. Поэтому они больше лежали на солнышке. Я расспрашивал их, пытался понять их духовный мир. Они учились в педагогической школе. Тоня училась удовлетворительно, стипендию не получала. Детей она не любила. Теперь каникулы, и она отдыхала. Отдыхать в её понятии это значит — ничего не делать ни по дому, ни в колхозе. Как никак «она устала от учёбы». Держала она себя достаточно свободно, почти развязно. Под стать Тоне была и её подруга. Самые невинные разговоры они принимали как намёк на что-то сексуальное, пошлое. Казалось, что именно этого они и желают. Помнится такой случай. Встретился я на границе своего участка с товарищем, который работал на соседнем участке, Витькой Кетовым, так они прямо на шею ему вешались.

Я так и не смог понять, почему Тоня не такая, как её сёстры добрые, трудолюбивые и нежные, а грубая, злая и пошлая? И вот однажды после очередного приступа ярости Тони я спросил у Зои: «Почему Тоня такая злая?» и вот что, немного помолчав, она мне ответила.

— Я знаю, что вы сплетничать не будете, поэтому расскажу по секрету. Тоня была добрая, а испортилась, как говорит тётя Анюта, прошлым летом. Так вот, прошлым летом у нас в Марьинском были на практике ваши курсанты третьего курса. Андрей, курсант, женился на Насте Козловой. Она на фельдшера училась. А Тоня была влюблена в Костю, друга Андрея. Он хорошо к ней относился, дружил с ней. Вот она и говорит Костику: «Давай поженимся, я тебя люблю». А он ей: «Ты ещё маленькая, совсем ребёнок, и я с тобой просто дружу, а люблю другую девушку. Она в Ленинграде живёт». Тут Тонька взбесилась, ударила Костика по лицу и убежала. С тех пор она иногда становится каким-то зверёнышем. И что с ней делать, мы не знаем.

И я не знал, что делать.

Уезжая после завершения практики в Ленинград, улучив момент, когда никого не было рядом, я сказал Тоне: «Выбрось из сердца Костика, а вместе с ним и ненависть ко всему миру. Ты молодая, красивая, твоё счастье впереди. Будь доброй и станешь счастливой». «Правда?», — ласково спросила Тоня, и глаза её повлажнели.

 

Новгородская обл. село Марьинское.

Август 1952 г.

Ш У Т Н И К

 

Закончился очередной полевой сезон военных геодезистов. Офицеры упаковывали свои чемоданы, рюкзаки, ящики перед отправлением на станцию для погрузки в эшелон. Майор Александр Костин вертелся у открытых чемоданов капитана Андреева Сергея и старшего лейтенанта Миронова Ивана. Нет, нет, не для того, чтобы что-то там стащить. Упаси Бог! Наоборот, он хочет пополнить содержимое этих чемоданов.

Вот в чемодан Миронова наш шутник сунул под одежду мешочек казахстанского песка около двух килограммов. Миронов любит собирать разные экзотические штучки. Так пусть везёт в свою коллекцию этот драгоценный материал. Андрееву Костин сунул в пакет с бельём женские панталоны. У Андреева ревнивая жена. Вот будет комедия, когда она обнаружит этот подарочек! Эшелон пошёл, подарки поехали.

Когда мужья вернулись из экспедиции и начали разбирать свои вещи, то всё и обнаружилось, не заставив себя долго ждать. Иван Миронов нашёл мешочек с песком, вместе с женой и сынишкой посмеялись и решали — выбросить или оставить на память об этой чьей-то шутке. Так и стоял мешочек в уголочке в прихожей, ожидая своей участи.

Андрееву Сергею было не до шуток и смеха, когда жена, разбирая бельё для стирки, нашла эти злосчастные панталоны. Разразившийся скандал был слышен во всем подъезде. Мироновы и Андреевы жили на одной площадке. Маша, жена Миронова, сказала: «Не успели встретиться и уже скандалят». Иван ничего не успел ответить, как от соседей послышался звук бьющейся посуды. «Идём, Маша, успокоим их. Иначе Ирка всё переломает».

Когда Мироновы вошли к соседям, Ирина обратилась к ним, потрясая в воздухе зажатыми в руке панталонами: «Посмотрите, посмотрите, какой подарок привёз мне этот кобель! Я тут полгода одна с детьми мучаюсь, а он там с проститутками развлекается, а мне их грязные панталоны в стир…» и разрыдалась. «Иван, ну скажи ты ей, что там в этих песках проклятых на сто вёрст никаких баб и близко не было, — взмолился Сергей. — А как эти трусы проклятые у меня очутились, не знаю».

— Не реви, Ира, не реви. Я всё понял. Идёмте к нам, там я всё объясню, и мы вместе посмеёмся.

— Ну что, что ты объяснишь, Иван, что? — сквозь слёзы причитала Ирина. Иван обнял Ирину за плечи и повёл к себе, бросив на ходу Сергею: «И ты иди с нами».

Дома Иван показал Ирине мешочек с песком, рассказал, что нашёл этот мешочек в своём чемодане. Кто-то ради шутки положил ему песок, а Сергею панталоны. Шутка жестокая, грязная, чуть не стала семейной трагедией. Все догадывались, что такое мог сделать только Костин, он мастер на такие штуки, но он не признался.

 

В следующем полевом сезоне в июле начальник отделения запланировал сбор всех офицеров на базе отделения. Вечером накануне дня намеченного сбора все офицеры собрались на базе отделения, отсутствовал лишь Григорий Фролов. Когда начальник отделения спросил у офицеров, кто знает, почему отсутствует капитан Фролов, капитан Андреев ответил, что по пути на базу он встретился с Фроловым и тот сказал, что ему нужно заехать по каким-то делам на базу Костина, а утром он прибудет к началу мероприятия.

Здесь нужно сделать пояснение. Костин был очень ревнив, подстать жене Андреева. А тут такое дело — Фролов поехал на его базу, да ещё и заночевать там решил, а на базе его Костина жена Лена. Фролов же холостяк, недавно развёлся с женой. Конечно, Фролов высоко порядочный человек, но Костин сейчас об этом не думал, его сейчас терзала одна мысль: «Там на базе его Лена и этот кобель Фролов». Фролов же в это время вёз барана по просьбе знакомого чабана к свадьбе его сына в г. Тургай. Андреев об этом знал, но сказал офицерам совсем другое, в отместку за ту идиотскую шутку, из-за которой у него был большой конфликт с женой.

Фролов рано утром уже был на базе отделения, и никто его не стал расспрашивать, где он находился ночью. У Костина же, в его сердце поселился червь подозрения, ревности и сомнения. Он пытался выведать у солдат Фролова, где они были этой ночью. Но те отмалчивались или говорили, что куда-то заезжали, но не знают, какое это место. Не могли они подвести своего начальника. Спросил Костин, прибыв на свою базу, и у жены, не заезжал ли кто в его отсутствие к ним на базу. Лена ответила, что никого не было. Тут бы ему, ревнивцу, и успокоиться, а он всё нагнетал в себе подозрение. «Почему солдаты команды Фролова уклоняются от ответа? — вопрошал себя ревнивец. — Тут дело не чисто», — заключал он, и продолжал терзаться.

Червь сомнения то утихал на время, то вдруг просыпался и с новой силой начинал терзать душу майора. Шло время, пролетали годы, а терзания души майора не проходило. Фролов женился, успешно двигался по служебной лестнице, оказался в Москве на ответственной должности, но подкралась тяжёлая болезнь, он находился близко к кончине. Прознав о состоянии здоровья Григория и близкой его кончине, Костин решил спросить его о том далёком событии, терзающем его до сих пор. «Не станет человек говорить неправду на смертном одре», — решил Костин, и поехал к умирающему сослуживцу.

Не знаю, обращался ли Костин к Фролову в то далёкое время, когда появилась эта ревность, или вот это обращение у постели умирающего Григория было единственным, не знаю. Не знаю, как был поставлен вопрос в этот ужасный момент, но мне доподлинно известно, что говорил Костину Григорий.

— Ты что хочешь услышать от меня? Правду? Какую правду? Если бы я сказал, что я спал с твоей женой, ты бы поверил? Поверил бы! Но ты знаешь, что я такого не скажу, знаешь мой принцип — даже о самой падшей я такого никогда не скажу. Если я скажу, что у нас ничего никогда не было с Еленой, у тебя всё равно останется сомнение, а вдруг я так говорю из благородства, выгораживаю Лену. Ты не способен поверить, несчастный ревнивец, не способен! Так зачем же ты ехал, за какой правдой? А теперь, поди прочь, дай мне спокойно умереть.

И Костин ушёл, унося с собой свои сомнения, свою ревность. Через некоторое время Костин умер от инфаркта.

 

Город Ульяновск 2012 г.

ЧУЖИЕ ДВА ПИСЬМА

 

Показал мне эти письма один мой знакомый. Обнаружил он их в папке «для ученических тетрадей», оставленной кем-то в трамвае. Мой знакомый разрешил мне переписать содержание писем, а подлинники оставил у себя в надежде найти хозяина писем и вернуть письма. Зная, что я пишу иногда небольшие рассказы, он позволил использовать их в моих сочинениях, не полный, конечно, текст, а лишь его суть. Не собираясь сейчас превращать письма в рассказ и придумывать что-то от себя, я приведу лишь то, что показалось мне интересным, а это то, что я переписал в свою тетрадь.

 

ПИСЬМО СЕРГЕЯ

 

»… Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа,

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда…»

С. Есенин

Этими словами знаменитого поэта начал автор своё письмо. Я не хотел комментировать письмо, но когда прочитал и вник в его суть, не мог этого не сделать. Вы только вдумайтесь в слова эпиграфа. Сколько в них тоски и боли! Что чувствовал поэт, когда писал эти стихи? От этих слов веет обречённостью, горем безвозвратной утраты, тоской по любимой женщине и уходящей молодости. Это чувствуется и в письме тёзки поэта. Обратимся, наконец, к письму.

«Вера, ты не сердись, пожалуйста, что я добыл твой адрес и пишу тебе. Прошло уже много лет, как я уехал в Ташкент и написал тебе письмо, на которое ты не ответила. Я не сержусь на тебя, нет. Я по сей день не знаю причины, заставившей тебя молчать. Прости меня, но все эти годы я постоянно думаю о тебе. Я не буду снова говорить, что любил тебя и сейчас люблю. Это уже поздно и бесполезно. Я только хочу знать, счастлива ли ты? У тебя своя семья — муж, дети. А меня мучает какое-то эгоистичное чувство, что ты не так счастлива, как была бы со мной. Ответь мне на этот вопрос, и я снова пропаду в необъятных просторах страны и ничем не напомню о своём существовании».

Дальше Сергей рассказывал о своей жизни, о работе. Это не очень интересно. Приведу только заключительную часть письма. Для неё автор взял последнее четверостишье стихотворения, приведенного в эпиграфе:

«…Пускай мне шепчет синий вечер,

Что была ты радость и мечта.

Всё ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи,

К светлой тайне приложил уста».

 

До свидания. Сергей

 

P. S. И всё же, Верунь, я мечтаю о встрече.

 

Видимо, Сергей очень любил эту женщину в свои молодые годы, и теперь эта любовь ещё не погасла. Для него она была Радостью жизни и Мечтой, так мечтой и осталась. Была той Светлой Тайной, которую он не познал и никогда не познает.

 

ПИСЬМО ВЕРЫ

 

«Дорогой мой друг, Серёжка! Я рада твоему письму, счастлива твоей памятью обо мне. Но… Наверное, это и лучше, что судьба мешает нам встретиться. У нас до конца дней наших (не хочется думать, что дням этим будет конец, а он будет) останутся светлые воспоминания друг о друге. Долгожданная же встреча, о которой ты мечтаешь, дорогой мой Серёженька, может всё испортить. Думал ли ты об этом? Ибо я за себя не ручаюсь и за тебя тоже. Я тоже хочу этой встречи, мечтаю о ней, и боюсь её. Ты только подумай, что может произойти? Может разрушиться стабильность нашей жизни. И исчезнет та мечта, которой я живу. Может быть, я вообще не та, какую ты во мне видишь? Что у меня сейчас есть? Есть мечта. А разрушится мечта — разрушится и счастье. А что останется мне, нам? Очень страшно, когда рушится самое светлое, самое большое в жизни — мечта твоя. Я счастлива тем, что есть на Земле человек, который любит меня, и в мечтах я с тобой, любимый.

Серёжа, я посылаю тебе это письмо вместе с твоим письмом. Оно, твоё письмо, мне очень дорого. Хранить письмо мне негде, а уничтожить — нет сил. Храни эти письма у себя. Храни мечту нашу и любовь нашу.

Прощай, любимый. Вера».

 

Мне очень хочется, чтобы мой друг нашёл Сергея и вернул ему эти письма.

 

Стерлитамак 1964 год

 

Комментарии: 0