СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВ

АнтиКультура

Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха, и забыли утешение, которое предлагается вам, как сынам: сын мой! не пренебрегай наказания Господня, и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец?

(К Евреям 12:4-7).



Пролог


Эта новость ещё долго будоражила город. О ней писали во всех газетах, пускали многочисленные телевизионные репортажи, проводили многочисленные журналистские расследования. Ещё бы, ни с того, ни с сего, совсем молодой парень сиганул с крыши шестиэтажки. Чего только не судачили потом об этом происшествии в маленьком городе N-ске. Одни говорили, что всему виной неразделённая любовь, другие утверждали, что, скорее всего, парень подсел на наркотики или своё дело сделал алкоголь, третьи с видом знатоков утверждали, что к этому привели проблемы в семье и общении со сверстниками. Прав из них не был никто. И все они были одновременно правы отчасти. А история эта была такова…

…16 часов до случившегося.
Антон, как обычно, вышел из подъезда и направился к ближайшему киоску за хлебом и пельменями. В глаза ему сразу бросилось хилое, чуть завалившееся на бок солнце, которое должно было всячески предвещать приход весны, но не справлялось со своими обязанностями, а может быть, просто болело. Талый грязный снег во дворе никак не хотел исчезать, он лишь слегка подплавился, обнажая остатки неубранного ещё с осени мусора.
Всё как обычно. Кроме воздуха. Сегодня он был какой-то не такой – особенно плотный и вязкий, с едва уловимым запахом тревоги…
Антон не придал этому ровно никакого значения. Отоварившийся, он что-то насвистывая себе под нос, возвращался домой.
Из чьей-то машины Цой заунывно тянул «Кукушку».

…15 часов до случившегося.
Антон уже в центре города N-ска. Сегодня у него очень много дел, необходимо всё успеть. Пробегая мимо книжного магазина, он встречает Ван Гога. Нет, нет, вовсе не художника, а своего приятеля, задолжавшего полтинник.
– О! Ты-то мне и нужен!
Ван Гог долго роется в своих безграничных карманах и, наконец, вынимает скомканную синюю бумажку. Сигарета в уголке его губ нервно подрагивает.
– Вот и хорошо! – улыбается Антон. – Кстати, спасибо за «импорт».
Ван Гог кивает. Видимо, он понимает, о чём идёт речь.
– Сегодня концерт. Вечером. Придёшь? – спрашивает Антон, отбежав уже на приличное расстояние.
Ван Гог пожимает плечами. Он немногословен, как всякий художник.

…14 часов до случившегося.
Ничего не меняется. Петро сидит за компом и рубится в очередную новомодную «стрелялку».
– Ты как сюда зашёл? – пытается перекричать оглушительные звуки пушечных выстрелов Петро.
– Дверь была не заперта, – скривясь, отвечает Антон.
– Блин, опять закрыть забыл! Вставать неохота. Да и отвлекаться нельзя – уровень напряжный… Закрой, а? – не отрываясь от экрана монитора, бормочет Петро.
Антон не двигается с места. Он удручённо смотрит на обстановку в комнате друга. Комната эта стала практически универсальной, поскольку Петро проводил перед компьютером сутки напролёт и даже ел, не отрываясь от клавиатуры (жирная сковородка и пакетики из-под чипсов явно указывали на это). Ему, разве что, санузла до полного счастья здесь не хватало.

 

– Ты так просто или по делу? – осведомился, наконец, Петро.
– Так… – задумчиво роняет Антон. – К другу в гости пришёл.
– Блин! – Петро резко переводит раздосадованный взгляд на наручные часы. – У меня же через три минуты новые серии любимого сериала!
…Антон оказывается по ту сторону входной двери и слышит, как защёлкивается с той стороны цепочка.

…12 часов до случившегося.
Пожалуй, солнце на сегодня достигло своего апогея и выше уже не поднимется. Оно напоминает бледный желток куриного яйца, купленного в магазине. Сугробы не тают, а медленно оплавляются. Воздух делается промозглым и зябким, создавая самые неприятные ощущения.
Антону нужно срочно увидеться с владельцем клуба Иваном Робертовичем, чтобы уточнить все детали их сегодняшнего концерта.
Иван Робертович ковыряется в подкапотном пространстве своей машины. Едва завидев Антона, он хочет осторожно уйти, но затем передумывает.
– Здрасьте, Иван Робертович! Что сегодня с концертом? Всё в силе?
Антон замечает что-то неладное.
Иван Робертович подходит к Антону, низко наклоняется и как-то странно вращает глазами:
– Не будет сегодня вашего концерта.
– То есть, как это не будет? – Антон отказывается верить в откровенную «подставу», он отчаянно старается не закричать от досады. – Вы же обещали! А как же деньги?
Иван Робертович нервно оглядывается по сторонам и начинает нервно шептать Антону прямо в ухо, противно брызгаясь слюной:
– Да ты хотя бы понимаешь, что за человек приезжает сегодня, чтобы отдохнуть в нашем клубе? Он один только всех ваших сорванцов стоит! И музыка будет та, которую он закажет! Понятно?
К горлу подкатывает ком, а слёзы душат. Антон изо всей силы сдерживает их, чтобы не расплакаться, как мальчишка. Просто очень обидно. Очень. И за ребят, которые играют с ним вместе в самодельной рок-группе, и за зрителей, которых именно сегодня должно было быть как никогда много. Но больше всего почему-то было обидно за нелюдимого и молчаливого Ван Гога, пожимание плечей которого уже являлось хорошим знаком.

…10 часов до случившегося.
Антон стоит с букетом роз и нетерпеливо жмёт кнопку звонка.
Дверь через достаточно большой промежуток времени всё же открывается, и на пороге появляется заспанная Еленка. Она с нескрываемым удивлением смотрит на Антона.
– Ты что здесь делаешь?
– Вот, – Антон глупо улыбается и протягивает скромный букет из трех роз.
Легким движением руки Еленка отодвигает цветы:
– Ну, проходи. Нам с тобой серьёзно нужно кое о чём поговорить.
Антон настораживается этой казенной фразе, которая часто звучит в фильмах и обычно не предвещает ничего хорошего, но всё же повинуется и проходит вслед за девушкой. Цветы на всякий случай он держит за спиной. В саму квартиру Антон решил не проходить, он остается стоять на пороге в прихожей.
– Видишь ли, в чём дело, – Еленка садится перед зеркалом и начинает подкрашивать и без того прекрасные длиннющие ресницы. – Антон, ты, правда, очень хороший, очень добрый и отзывчивый, ты очень внимательный, но…
– Кто он? – грубо прерывает Антон. Пальцы непроизвольно сжимаются, и слышится звук ломающегося розового стебля.
– Он спортсмен. К тому же, у него есть уже своя машина. Чуть старше… – Еленка задумывается. – А что ты?! – она неожиданно разворачивается к Антону. – Стихи? Рок - концерты в дешевых клубах? Никчемная идея осчастливить весь мир своим творчеством (видимо, решила ударить по самому больному, – решил Антон). Да на фиг никому твои стихи не нужны, понимаешь ты это или нет?!
– Не трожь стихи…
Антон смотрит на неё зло и сурово. Вот, значит, как?
– Ты помнишь крышу, – беря себя в руки, задумчиво произносит он. – Как мы тогда вместе любовались звёздами?
– Да, помню, – тихо отвечает Еленка. Её плечи слегка подрагивают. Что-то подсказывает Антону, что тушь была напрасно израсходована.
Он смотрит на неё с сочувствием и сожалением. Что тут скажешь, обменяла на «бабки». На машину… Откуда ей было знать про бессонные ночи, когда он делал за неё художественные проекты, а на утро «в хлам» не выспавшийся, но довольный, отдавал их ей. Откуда ей было знать, что практически вся его стипендия уходила на цветы, кино, кафешки и «хочувотэтузагогулину», будь то мягкая игрушка или очередная кофточка. Сам Антон жил на займы своих друзей и питался одними пельменями, оставаясь при этом самым счастливым человеком на земле. И вот пришёл день «Отрезанных Крыльев».
Взгляд Антона упал на фотографию в рамке. Там некая «качкообразность» обнимала Еленку своими грязными лапами. Это окончательно вывело Антона из равновесия.
– Ах, значит, всё-таки помнишь? Ну, вот и запомни меня таким. Улыбчивым и простым. Будьте счастливы! – бросает он сквозь зубы и резко разворачивается к выходу.
– Антон! Антоша, погоди… Антон! – несётся вслед отчаянный крик.
Антон выходит из квартиры и швыряет букет в мусорницу. В области висков проносятся локомотивные поезда. Антон закрывает дверь, при этом даже не хлопнув ею. Потому что не по-мужски.

… 8 часов до случившегося.
Единственным очагом к спасению Антон находит маленькую церквушку в паре остановок отсюда. Священник этой церкви отец Владимир – очень молодой и энергичный батюшка, человек, живущий своей работой в буквальном смысле.
В храме у отца Владимира всегда чистота и порядок. Сам он всегда приветлив и готов ответить на любой вопрос, заданный даже не вовремя и не к месту непросвещённым прихожанином.
Первое, что отец Владимир сделал, став священником, ликвидировал всю орду цыкающих и шушукающихся бабушек, чтобы не фарисействовали. Он ввёл жёсткое правило: цыкаешь на «неправильно» молящегося прихожанина, который смущается и пулей вылетает из дома Божьего, вылетаешь вслед за ним. На видном месте лежат несколько детских книг по устройству храма и с подробным простым описанием, как нужно молиться, креститься и исповедоваться. Отец Владимир всегда говорил, что слова порой пусты и лживы, крики приводят лишь к ответному крику, а единственный правильный путь для внушения – собственный опыт.
На эту церквушку Антон набрёл совершенно случайно. Он как-то поссорился с другом, из-за чего был сильно расстроен и просто скитался без какой-либо цели по окрестностям. Стояла осень. На душе было так же слякотно и скверно, как и на улице. А в храме было уютно и тепло. Потрескивание свечек успокаивало. Лики с икон смотрели как-то приветливо и участливо. Молодой батюшка тогда подошёл к нему и поинтересовался, чем может помочь. Так Антон и подружился с отцом Владимиром, который не раз подсказывал ему выходы из самых тупиковых и сложных ситуаций, а ещё научил читать Библию.
– Библия, это не какая-нибудь там сказка, – не раз говорил отец Владимир. – Не сборник легенд и фольклора. Библия – книга сугубо практическая, даже более чем учебник по экономике. Там всё написано, как жить. Люди ищут смысл в светской литературе, но там сплошь психология. Нет опоры на духовную составляющую, поэтому, прочитав книгу, люди на время успокаиваются, но ответов так и не находят. А Библию, если уж совсем грубо говорить, можно сравнить с инструкцией к пылесосу. Инструкцию-то можно и не читать, и пылесосом пользоваться без неё, но всех функций и возможностей так и не знать. Так и Библия – инструкция к жизни.
Вот и сейчас, едва завидев Антона, отец Владимир улыбнулся и приветливо махнул рукой.
– Что это ты сегодня такой грустный?
– Да так.
– Что-то случилось? – вечно смеющиеся живые глаза батюшки Владимира, казалось, видели сквозь Антона его боль.
– Батюшка, как жить, если живое общение с друзьями ушло теперь лишь на уровень социальных сетей? Как жить, если всем заправляют деньги? Если вокруг только ложь, лесть и предательство? И как жить, если стихи никому не нужны?
Антона прорвало. Он больше не мог сдерживаться, его плечи заходили ходуном и из горла непроизвольно потянулись всхлипывания. Такое случалось с Антоном лишь в церкви. Здесь невозможно что-то держать в себе и скрывать.
Отец Владимир сел рядом и обхватил парня за плечи.
– Мальчик мой, сейчас очень непростое время. Это испытание для тех, кто хотя бы отчасти пытается сохранить в себе частицы света и добра. Мир не приемлет таких людей и делает всё, чтобы истребить в них последнюю капельку веры. Но ты должен стоять твёрдо и до конца. В противном случае, ты потеряешь себя. Мир иллюзорен и обманчив, а ты должен сохранить себя для Бога в этом мире. Ты и сам прекрасно видишь, как рушатся старые догмы и моральные устои, в людях взращиваются и культивируются все самые низменные и отвратительные желания и побуждения. Золотые тельцы стоят повсюду вместо памятников. Общество потребления ненасытимо и превращает всё в один сплошной рынок. Сейчас погибло куда больше душ, чем во времена самого лютого богоборчества. А что касается стихов… – отец Владимир призадумался. – Ты же знаешь и сам прекрасно, мой мальчик, что искусство – это путь в никуда. Оно ничто само по себе, если не заставляет верить. Неважно во что. Главное – верить. Истинное искусство тоже нужно постараться отыскать в наше непростое время. Мы, к огромному сожалению, сталкиваемся с понятием обратным, «антиискусством», «антикультурой». Они так умело замаскированы под искусство, что многие не видят разницы и могут обольститься. Но нужно быть очень внимательным, чтобы не угодить в эту ловушку. К тому же, желание стремления к искусству напрочь убивается в людях, хотя это есть первичная потребность человека – стремление к высшему, к прекрасному, к божественному. Выстроена очень хитрая чудовищная схема: среднестатистический человек, чтобы хоть как-то существовать, целыми днями пропадает на работе, а иной раз на нескольких. Устаёт он там так, что его единственным желанием остается лишь напиться и забыться. Стремления к культуре – ноль. Да и некогда! А в лучшем случае это стремление к культуре низкопробной: бульварным газетам, дешевым романам, пустым сериалам, ненавязчиво подводящих нас к полному разврату и оскотиниванию. Ведь главная цель человека какая? Перейти из животного состояния в божественное, возвышенное. Но происходит с точностью до наоборот: в человеке культивируется регрессное желание вернуться к состоянию животного.
Отец Владимир заметил, что Антон слушает его в пол-уха.
– Что такое, мой мальчик?
– Отец Владимир… Я только сейчас понял. А ведь Бог оставил меня… Он отвернулся.
– Чтооо? – лицо доброго отца Владимира побагровело. – Не смей так говорить! Бог никогда не оставляет своих чад, слышишь?! Это мы можем отвернуться от Него, но Он от нас никогда! Это плохая мысль!
– А меня Он оставил… – Антон резко поднялся и выбежал из церкви, оставив позади себя растерянного отца Владимира.
Антон впервые не перекрестился при выходе из храма.

… 7 часов до случившегося.
Не разбирая дороги, Антон брёл по улицам города N-ска, куда глаза глядят. Он никогда ещё не чувствовал себя так отвратительно. Перед глазами всё плыло, в висках стучало, ноги заплетались, а пальцы дрожали и не слушались. Ему очень было стыдно за своё поведение в церкви. Бог наверняка не прощает такое… Да и отца Владимира было очень жалко.
Проходя по мосту через речку, Антон внезапно остановился. Его внимание привлекла целующаяся парочка на противоположном конце моста. Он – спортсмен с машиной, самодовольно улыбавшийся на фотографии Еленки. Она – длинноногая блондинка в чёрном изящном пальто.
«Так-так, вот где у нас собака порылась», – подумал Антон. Руки его сами потянулись за мобильным телефоном. Фотография получилась достаточно чёткой, хорошего качества. Но что теперь с этим делать? Стоит ли говорить об этом Еленке? Не лучше ли будет промолчать, ведь она ему теперь никто. Или всё же сказать? Если сказать, то с какой целью? Отомстить таким вот образом? Показать, что она променяла хорошего парня на такого вот урода?
Нет, в первую очередь, он сделает это только потому, что когда-то любил её. Или до сих пор любит? Не важно! Потому что только действительно любящий человек способен сказать в лицо правду. Его задача – предупредить. Дальше пусть решает сама.
Антон набрал её номер:
– Алло. Нам с тобой нужно серьёзно кое о чём поговорить.

… 5 часов до случившегося.
– Зачем ты меня звал?
Еленка всё же, как это ни странно, пришла на встречу. Всё такая же красивая и всё-таки с тушью на ресницах.
– Вот, – Антон протянул ей сотовый телефон.
– Что это?.. Зачем?! – губы девушки затряслись, она отшатнулась, а затем со всей силы хлопнула Антона по лицу.
– Чтобы ты знала, – Антон вымученно улыбнулся. – Если не скажу я, тебе не скажет никто.
Вынырнувшая из-под арки ближайшего дома пьяная шпана окружила Еленку и Антона.
– Девушка, он что, обижает вас? – пыхнул перегаром Еленке прямо в лицо пьяный толсторожий парень. – Правильно вы его. Ща мы тоже поддадим!
Антона пару раз грубо пихнули, а затем появившиеся словно из ниоткуда два тощих торчка скрутили ему руки. Антон почувствовал привкус крови на рассеченной губе.
– Ну, красавица, хочешь, мы ему наваляем, а? – ухмылялся толсторожий.
Еленка молчала.
– Ну, давайте! Давай, бей! Чё смотришь? – заорал на толсторожего Антон, почувствовавший внезапный прилив пассионарности в своей крови. – Только я прошу тебя, ради Бога, будь счастлива! – исступлённо орал он уже в сторону Еленки.
Та испуганно отшатнулась.
– Ага, про Бога вспомнил! – злорадно усмехнулся толсторожий. – Да только вот нет никакого Бога! Нет, и не было никогда! Даешь анархию!
Со всех сторон раздался противный дребезжащий хохот.
Нетвердой походкой к Антону подошел один из ватаги – жердеобразный, пьяный в хлам и небритый. Он протянул Антону непочатую ещё бутылку водки.
– На, парень, глотни вот. Немного остынь, успокойся.
Антон вопросительно посмотрел на Еленку. Она прекрасно знала, что Антон никогда в жизни не брал в рот спиртного. Но её взгляд был безответно тускл и безучастен. Толсторожий без всяких церемоний обнимал её за плечи.
– Мне всё равно, – отчеканила она, наконец.
– Да? Всё равно? – Антон яростно откупорил непочатую ещё бутылку и принялся «хлыстать» содержимое прямо из горла, опрокинув заботливо предложенный жердеобразным пластмассовый стаканчик.
Вокруг воцарилась полнейшая тишина. Слышны были лишь частые побулькивания.
Жуткое пойло заживо сжигало Антону всё горло, но он отчаянно продолжал пить. Когда бутылка всё же оказалась в его руках, в ней оставалось чуть меньше половины содержимого.
Первым из транса вышел толсторожий:
– Ты чё, больной что ли?!
Антон вырвался из рук остолбенелых торчков – конвоиров и со всего маху тяпнул бутылку о ближайшее дерево и, не оглядываясь, уверенно зашагал прочь.
В висках невыносимо стучало. Горло палило так, что хотелось съесть весь снег, лежащий поблизости. В затуманенной голове проносились лишь две фразы: «Бога нет» и «Мне всё равно».

… за час до случившегося.
Антон распахнул окно своей комнаты и подкинул вверх огромную стопку исписанных листов. Это были его стихи. Он сам никогда не думал, что их так много. Теперь же разъединившиеся белоснежные листы, словно упавшие откуда-то с неба, кружась, оседали на грязную землю. Антон расставил в сторону руки, будто обняв весь белый свет, и что-то кричал, да так громко, что зажигались окна соседских домов, и выла сигнализация припаркованных внизу машин. Ветер трепал и опускал в грязные лужи всё, что когда-то было Антону так ценно, всё, чем когда-то он так дорожил, саму его жизнь…

Когда это случилось.
Антон шёл как никогда уверенно и целеустремлённо. Немногочисленные прохожие старательно шарахались от молодого человека с безумным самоотверженным взглядом. Если бы только они знали, куда он шёл…
Всю свою сознательную жизнь Антон хотел доказать, что мир прекрасен, а вовсе не такой грязный и жестокий, как рисуют его подчас. Ему всегда хотелось чего-то волшебного, какого-то праздника. Сказать другим, что не всё так плохо и уныло. Вселить в них собственную жажду к жизни…
Но всё, за что он боролся, рушилось прямо на его глазах.
Дружба? Друзья уходили. Кто-то спивался и скуривался. Кто-то теперь имел другие интересы. Кто-то зазнавался. Кто-то завидовал. Кто-то предавал. Кто-то вёл бабские разговоры, постепенно сам превращаясь в бабу. Петро подсел на компьютерные игры и сериалы и теперь дошёл до того, что просто-напросто выгнал лучшего друга из дома, чтобы тот не мешал смотреть новые серии. Общаться решительно становилось не с кем…
Любовь? Раньше Антон думал, что всё дело в парнях. Многие фильмы и интернет – паблики повествуют о том, что нужно завоёвывать девушку, как крепость. Удивлять, задаривать подарками, дарить цветы, делать комплименты… Всё так. Но… Одна немаловажная деталь. Игра в одни ворота – тоже не игра. В любви может быть только двое идущих навстречу друг другу людей, иначе просто не бывает. Перед глазами Антона стоял его друг, выворачивающийся в своё время вон из кожи, чтобы завоевать одну девушку. Девушка приняла. Оценила. А через год ушла к какому-то замухрышке. Уравновешенный молодой человек, отслуживший в своё время в армии и много чего повидавший, на следующий день полоснул себе вены. Насилу откачали. Вот и думай после этого…
А вообще, странная особенность. Иной раз посмотришь, он пьёт и бьёт, а она за него держится так, будто парней нормальных вокруг вообще не существует. А иной пытается любое желание предугадать, а в ответ получает… Да ничего он не получает в ответ.
С понятием любви что-то случилось. И это что-то весьма Антону не нравилось. Опять же «бабки». Опять же «общество потребления». У Антона денег не было, у спортсмена они были. Вот и всё. Еленка ушла к нему. Счастья им!
Стихи? Еленка права. Да на фиг никому не нужны сейчас эти стихи! Антон теперь их просто ненавидит. И ничуть не жалеет, что уничтожил все без остатка.
Что там осталось? Вера? Небо смеялось над Антоном. Он верил, а оно смеялось. Его вместе с верой и всеми идеалами втоптали в грязь, а спортсмену ничего, двух девок склеил…
Лестница закончилась. Антон оказался на крыше шестиэтажки.

…толстомордый внезапно поперхнулся пивом…
…отец Владимир почувствовал покалывание в сердце прямо во время службы и обронил свечу…
…кто-то настойчиво трезвонил в квартиру Еленки.
Она открыла и увидела на пороге промокшего насквозь Ван Гога.
– Собирайся живее. Поехали.

У дома, в котором жил Антон, валялось несметное количество белоснежных бумажных листов. Еленка с ужасом подняла один из них с чьим-то пропечатанным грязным следом ботинка. На листе действительно были стихи. Еленка вскрикнула.
– Только бы успеть, – произнес Ван Гог, садясь за руль старенького облезлого «Жигулёнка».

Антон в последний раз вдохнул полной грудью ставший, наконец, прозрачным и лёгким весенний воздух и, больше ни о чём не думая, разбежавшись, сиганул вниз…
Конечно же, Антон не знал, что прямо под этим домом расположен целый ряд гаражей-ракушек… Конечно же, Антон не знал, что рядом находилась будка охранника…
Тело Антона глухо грохнулось о жесть одной из этих самых гаражных крыш. Отлетевший в сторону от сильного удара мобильный телефон вибрировал и высвечивал на экране надпись: «Входящий звонок. Еленка».

Из радиоприёмника сторожа хрипело что-то вроде:
Прости - прощай, мой милый друг,
Твоя любовь всегда с тобой.
Конец войне, войне капут,
Auf Wiedersehen, mein lieber Freund .

Машина Ван Гога подъехала слишком поздно.
Охранник, видевший всё происходящее из будки, но не ожидавший подобного поворота событий, выскочил наружу и зычно крякнул.

Такая вот, блин, красота.



Эпилог


Осенью городское кладбище выглядит как-то особенно удручающе. Впечатление от специфики места усугубляется ещё и увяданием окружающей природы. Невольно задумываешься о скоротечности человеческой жизни…
Пьяные подростки перед кладбищенскими воротами неумело пытаются подобрать аккорды к «Звезде по имени Солнце» группы «Кино». Звучит как-то особенно заунывно. Среди присутствующих легко можно узнать жердеобразного.
Недалеко от входа стоят трое молодых ребят: красивая девушка с грустными глазами, молчаливый и угрюмый парень в беретке, какую носят художники и третий. Третий носит чёрные солнцезащитные очки. Его одежда тоже чёрного цвета. Он опирается на костыль и с трудом передвигает загипсованную ногу. Хорошо виден шрам в половину лица.
Невдалеке двое священнослужителей ведут разговор.
– …отложить прежний образ, жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины, – доносится цитата из священного писания.
Это произносит отец Владимир.
К человеку в чёрной одежде подходит какой-то вихрастый парнишка:
– Извините, а это не вы поэт и ещё выступали раньше в местной рок-группе?
– Нет, – категорически отвечает человек в черных очках, а по его лицу ползёт загадочная, выстраданная едва уловимая улыбка.
Парнишка повторно извиняется и убегает.
Все трое движутся к выходу. Тот, что с костылём, опирается на идущих вместе с ним. Девушка прижимается к нему как-то особенно нежно.
Художник останавливается около одного из надгробий и, чуть задумавшись, произносит:
– И сказал Христос: Истинно говорю вам, Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное.
Остальные кивают и продолжают свой путь.
Перед самым выходом человек в чёрной одежде оборачивается и втыкает в землю две маленьких скрещенных между собой кленовые палочки.
Остальные удивлённо смотрят на него.
– А это пусть останется здесь. Навсегда.
На скрещенных палочках прикреплена маленькая бумажечка. Надпись на ней гласит: «Антикультура».

Рисунок слоника

— Девочка, нарисуй слоника!
— Девочка, нарисуй мне, пожалуйста, слоника! — просит незнакомый дяденька. Ася в замешательстве, она совершенно не представляет, что можно ответить этому взрослому человеку, который просит её о такой пустяковой и нелогичной, даже на взгляд ребенка, вещи.
Поезд. Крайнее купе. Небритый мужчина с красными глазами и подрагивающими губами обращается к маленькой девочке, вызывая тем самым крайнее недовольство её мамы. Видно, что этот человек находится в состоянии, похожем на помешательство — его жесты то замедляются, то вдруг снова становятся резкими и прерывистыми. Рубашка заправлена кое-как, многодневная щетина топорщится во все стороны, волосы засалены и взлохмачены. Можно подумать, что это бомж или алкоголик, но что-то в этом человеке было такого, что не позволяло его подвести под эти категории.
Асина мама обеими руками обнимает девочку, стараясь таким образом защитить её от непонятного субъекта.
— Мужчина, что вам нужно? — яростно вопрошает она. — Отстаньте вы от ребенка!
— Девочка, я прошу тебя, нарисуй мне, пожалуйста, слоника! — мужчина с неизменным выражением лица, будто бы вовсе не слыша слов мамы, повторяет свою нелепую просьбу.
Ася никак не может взять в толк, отчего взрослый дяденька прицепился к ней с этим слоником. Она судорожно начинает вспоминать, что слоников-то она как раз ни разу не рисовала — были куклы, собачки, кошечки, птички, но слоников на её рисунках точно не было. Они же такие большие! И так сложно рисуются!
А, впрочем, когда Ася была маленькой, у неё был обводной трафарет, благодаря которому можно было нарисовать слона. Но как же это было давно!
Мама окончательно теряет самообладание — она не знает как вести себя в сложившейся ситуации. Угораздило же их попасть в одно купе вместе с этим типом!
— Мужчина, немедленно отстаньте от ребенка! — взрывается она. — Я сейчас же вызову полицию, если вы не прекратите свои выходки!
— Полицию? — мужчина пробует на вкус это не совсем приятное слово, медленно возникающее в его сознании и преодолевающее сложный ассоциативный ряд. Он тупо смотрит перед собой, виновато моргая красными воспаленными глазами.
— Не надо полицию, — наконец-то заключает он.
— Дяденька, дяденька, перестаньте ругаться с мамой! — чуть не плача кричит маленькая Ася. — Вот вам слоник!
— Ася, ну зачем ты — обреченным голосом произносит мама.
Мужчина как-то сразу успокаивается, берет из рук девочки лист бумаги и заворожено смотрит на рисунок.
— Спасибо тебе, девочка! Спасибо! — голос его подрагивает и срывается. Он добавляет, повернувшись к маме: — Не надо полицию. Я сам.
Мужчина встает и молча покидает купе. Слышно, как хлопнула дверь, ведущая в тамбур. Странный субъект удалился вместе с рисунком, почему-то прижимая его к груди трясущимися руками.
— Наркоман что ли. Или алкаш. Везет нам, дочка, на таких вот, — тяжело вздыхает Асина мама, доставая планшетный компьютер.
Видя, что мама занята перепиской с лучшей подругой и не обращает на неё никакого внимания, Ася достает телефон и начинает играть в новую игру. Сама не замечая как, она засыпает у маминых ног.
После получасовой переписки мама невольно осознает, что чего-то не хватает. Слишком тихо. Ася! Девочка к тому времени уже сладко спит, её золотистые волосы разметались на подушке. Смутившись, мама осторожно покрывает дочку одеялом, чтобы той не было холодно. Как же она могла забыть про неё!
Не хватает и вышедшего непонятного мужчины. Казалось, что он вышел покурить, но за всё это время он так и не объявился. Странно даже как-то.
Словно прочитав её мысли, странноватый попутчик открыл дверь, окинул помещение купе своими стеклянными ничего не выражающими глазами и, увидев спящую девочку, осторожно прикрывает дверь за собой. Он молча проходит к своей полке и, не застилая постели, ложится спать прямо в одежде.
— Может, вы всё-таки скажете, для чего вы приставали к ребенку со своим дурацким слоником? — тихо, шепотом, чтобы не разбудить Асю, спрашивает мама. Ей немного страшно заговаривать с этим человеком, но любопытство всё равно берет вверх, да и должно же быть, в конце  концов, какое-то логическое объяснение.
Мужчина на миг поворачивается к ней, затем смотрит куда-то в окно и отворачивается, так ничего и не ответив. Он всё ещё зачем-то прижимает к груди Асин рисунок.
— Точно больной какой-то, — так же тихо произносит Асина мама, но даже такого рода провокация не оказывает никакого воздействия.
«Хорошо, что ехать с ним только эту ночь, — подумала мама Аси. — Сажают в поезд всех подряд, без всякой там проверки, а ты трясись потом». Но ничего, завтра в девять они с дочкой будут уже в городе.
Быстро проснувшись и быстро собравшись, переждав ещё полчаса, мама и дочка вместе с остальными пассажирами отстояли продолжительную очередь к выходу. Странного соседа они так и не встретили за все утро до самой остановки поезда — он быстро забежал, схватив так и не разобранную за вчерашний день спортивную сумку, и был таков. Теперь он плёлся где-то в самом конце очереди, но Асина мама как-то даже успела о нём позабыть.
Проводница приятно улыбалась и желала всем счастливого пути. Наконец-то и мама с девочкой оказались на выходе из вагона. Они сошли со ступенек, и первым, что попалось им на глаза, оказался газетный киоск. Женщина окинула быстрым взглядом весь предлагаемый «Роспечатью» ассортимент, как вдруг её внимание привлекла одна газетная статья.
Прямо с обложки одной из газет на неё смотрел странный сосед по купе, только в его глазах не было того необычного стеклянного блеска. Напротив, на фотографии он был жизнерадостен, широко улыбался и опирался на что-то большое и основательное. Но внимание привлекла даже не столько эта фотография, сколько находившийся над ней заголовок: «Трагедия в цирке».
Подойдя чуть ближе, мама Аси сумела прочесть информацию с передовицы. Текст был следующего содержания: «Вчера в н-ском цирке произошло печальное событие: не стало любимца публики — слона по кличке Элефантик (Эл, как звали его сами цирковые). Дрессировщик Элефантика узнал об этом, находясь в отпуске, он срочно прервал его, чтобы проститься со своим подопечным».
— Мама, мамочка, это же тот самый дядя, что просил нарисовать слоника! — тянула маму за руку Ася. — Что там про него написано?
Но женщина ничего не отвечала. Она не знала, что можно ответить ребенку в таком случае. Она судорожно оглядывалась, но странного человека среди пассажиров уже не было.
А люди куда-то спешили, толкались, натыкались друг на друга, извинялись большое количество раз и натыкались снова. Они не видели ничего вокруг себя и уж подавно не замечали лежащий на полу аккуратный белый листок с нарисованным детской рукой слоником.

Разговор с ангелом

1

Вот уже который день подряд я нахожусь в весьма плачевном состоянии. Сегодня я посмотрел в зеркало и увидел там совершенно незнакомого мне человека с колючей многодневной щетиной, противной бородкой, состоящей из разрозненных отдельно торчащих рыжих волосков и красными, стремящимися на выкат полусумасшедшими глазами. Человек из зеркала хмуро посмотрел на меня и отвернулся. Я отвернулся в ответ.
Перед собой я вижу горы мелкоисписанной бумаги и кружку с недопитым, затянутым плотной мутной плёночкой чаем. В чае плавает муха. Я решаю, что бедному насекомому на данный момент, должно быть, значительно хуже, чем мне самому, поэтому сжаливаюсь над ним: осторожно вылавливаю и помещаю на самый краешек стола. Муха мгновенно улетает, оставляя меня совершенно одного в кажущейся такой огромной комнате. Никакой благодарности!
Я решаю, что пора завязывать с моей хандрой, но, похоже, моя решительность только что улетела вместе с мухой. Нет абсолютно никаких желаний к телодвижениям.
Я слышу возню и какой-то непонятный шум у окна. Преодолев себя, скинув одетые ленью вериги, я всё же оборачиваюсь и вижу чудесное двукрылое создание со светящимся от счастья (по крайней мере, хотелось бы на это надеяться) лицом. На нём ослепительные белоснежные одежды. Двукрылое существо решительно движется ко мне. Я столь же решительно отодвигаюсь на стуле, ибо бежать у меня нет ни сил, ни желания.
— Хэй! — приветливо машет мне двукрылое создание.
— Вишьювахиа! — отвечаю я ему приветствием хиппи, потому что не знаю ещё, как к нему стоит обращаться, не розыгрыш ли это моих друзей, решивших таким оригинальным способом вытащить меня из чересчур затянувшейся депрессии, или, того хуже, — я начал уже ловить глюки на почве помутнения рассудка. А, может быть, это просто пришли санитары. Весьма вовремя.
— У тебя есть варенье? — спрашивает существо, а я невольно мысленно провожу параллель между заявленными требованиями и требованиями мультяшного Карлсона.
Я нахожусь в таком трансе, что и без всяких самонапрашивающихся вопросов отправляюсь на кухню и тут же несу незваному гостю моё любимое черносмородное варенье. Если бы я был в здравом уме и доброй памяти, пришельцу вряд ли бы обломился такой шикарный подарок!
Существо удовлетворённо кивает, перенимая банку из моих рук.
— А ты кто такой? — наконец, частично вернувшись в реальность, осмеливаюсь я спросить.
— Да ангел я твой. Хранитель, который. Прибыл охранять, наставлять и советовать, — назвавший себя как бы невзначай ангелом (а, действительно, что тут такого особенного?) спрыгивает с подоконника, вполне себе по-хозяйски обувает мои мягкие тапочки в виде почему-то синих собачек, включает электрический чайник, садится в кресло и берет неизвестно откуда взявшийся свежий номер «Российской газеты». Начинает яростно орудовать страницами.
— А как же ты попал сюда? — всё ещё не теряю я надежды хоть что-то понять.
Он смотрит на меня как на совершеннейшего несмышлёныша:
— Небесная Канцелярия откомандировала.
— А почему сегодня? — не сдаюсь я.
— Значит, есть такая необходимость, — ангел намазывает варенье на хлеб и дует на блюдечко с горячим чаем.
Я киваю.

2

— Уныние — грех! — пеняет мне ангел, едва завидев меня сидящим за письменным столом и опустившим голову на руки.
— Я не унываю. Я грущу, — отнекиваюсь я.
— Но в любви не бывает проигравших, и ты прекрасно знаешь об этом, — парирует он.
Я становлюсь ещё более задумчивым.
— Ты привык всё оценивать с одной точки зрения: «победа — поражение». Я осведомлён, почему у тебя такая особенность характера и не сужу тебя за это, — замечает он. — Просто постарайся смотреть немного шире.
Я смотрю в зеркало перед письменным столом и не вижу ничего, кроме своего отражения.
— В этом и есть проблема, — словно прочитав мои мысли, констатирует ангел.

3

— Почему они уходят? — вопрошаю я даже не столько себя или окружающие вещи в комнате, сколько обращаю свои слова в пустоту кажущегося вакуумным пространства.
— Кто именно? — уточняет ангел, сдвигая с носа очки в золотистой оправе и активно шурша при этом газетой.
— Все те, кто мне когда-то был дорог. Они уходят. Нет, что-то, конечно, я и сам разрушил… Но что-то всё равно не то.
— Много гордости, мало храбрости! — подводит ангел за меня неутешительный итог.

 

 

Или вот ещё ситуация.
Я отчаянно балансирую между повседневными человеческими потребностями, массой заданий, свалившихся на меня буквально отовсюду и мелкими бытовыми неурядицами.
Ангел вопросительно посматривает на меня, ожидая, когда же я, наконец, соизволю обратить внимание на него.
— Ты никак не разберёшься со своим внутренним устройством, как можешь тогда ты пытаться изменить что-то извне? — подсказывает он мне. — Берёшься за многое, а всё у тебя валится вон из рук.
Я останавливаюсь всего лишь на миг, и мир вокруг меня замирает тоже. Слушаю собственное дыхание. Мир следует моему примеру.
Я становлюсь смиренный и кроткий. Ангел одобрительно кивает.

4

Если так получилось, что у меня дома находится самый настоящий ангел, в таком случае я вполне логично предполагаю, что он как уполномоченный представитель небесных сфер способен творить чудеса. Я обращаюсь к нему с довольно меркантильным вопросом, ибо интерес человечества во все времена был сугубо ограничен.
— Слушай, а ты не мог бы дать мне немного денег?
Надежда, конечно, слабая. Но вдруг?!
Ангел останавливается на пороге моей комнаты, оборачивается и растерянно хлопает себя по карманам.
— Ну вот! А я только что сам у тебя хотел спросить… Видишь ли, хлеб закончился — варенье намазать не на что.
Так я понял, что денег нет даже у ангелов.

5

Я напряженно вглядываюсь вдаль. Сижу на подоконнике, свесив ноги, и просто тупо рассматриваю прохожих. Они все такие счастливые, идут себе по каким-то им одним ведомым делам.
Особенно радуются дети. Маленькая девочка держит в руке воздушный шарик красного цвета. Она отпускает его вверх, но шарик не может улететь, поскольку конец ниточки привязан к девочкиному пальчику. Создается впечатление, что он живой и стремится вырваться на волю, но искренне не понимает, почему ему это не удается. Шар пробует вырваться снова и снова, но привязанный, он обречён так и не сдвинуться с места. Девочка заливается радостным смехом. Она просто по-детски счастлива, её ещё не коснулись сложности взрослой жизни.
— Ты чего тут опять грустишь? — подсаживается ко мне ангел.
— Понимаешь, я не завидую. Я просто… Хотел бы… Тоже… Может быть… Так.
— А помнишь, что ты сам однажды сказал?
— А что я сказал? — пытаюсь я вспомнить что-то якобы когда-то сказанное мной.
Ангел достает из кармана (а есть ли он у ангелов?) какую-то мятую бумажку, разворачивает и начинает зачитывать содержимое: «Хочу, чтобы все вокруг были счастливы!» Твои слова?
Он протягивает мне эту бумажку.
— Мои, — подтверждаю я, потому что уж очень подозрительно почерк смахивает на мой. Хотя я не припомню, чтобы писал их. Наверное, наши слова и мысли протоколирует кто-то в Небесной Канцелярии.
— Ну вот, все и счастливы. Вот всё, что ты хотел.
Я прихожу в состояние оцепенелого суслика.
— А что же, получается, что самому мне совсем-совсем ничего?
— Ну… Мы обязательно что-нибудь придумаем, — отвечает ангел с видом депутата, готовящегося к выборной компании и старающегося пообещать электорату как можно всего больше и лучше. Он достаёт блокнот и что-то там себе записывает.

6

В последнее время мы с ангелом пристрастились к чаю, поскольку в предпоследнее время я всё равно находился в вегетативном состоянии и ничего не мог толком делать. Я уже опустошил свою чашку и не планировал останавливаться на достигнутом, но неожиданно получил легкий удар по руке. Боли нет, но обида и непонимание возникают почти сразу же. Я вопросительно смотрю на ангела
— Нельзя чревоугодствовать! — улыбается он.
А сам ещё себе наливает, ещё и варенье моё трескает.
Несколько обидевшись, я тяну свою руку, чтобы взять наушники. Хочу немного послушать музыку, раз в чае я теперь ограничен.
— Нельзя чревоугодствовать и сладостраствовать! — вновь одёргивает меня мой мучитель.
Ну вот, дожил — в своём доме спокойно распорядиться ничем не могу. Занудный он какой-то, мой ангел: это — нельзя, то — нельзя тоже.
Раздосадованный, я подхожу к окну (спасибо, что хоть это не запретили!) и вижу, как маленькая девочка безрезультатно пытается снять с дерева котёнка, пока я тут чаёвничаю. Котёнок дрожит и жалобно мяучит. Девочка размазывает по лицу слёзы грязными кулачками.
Всё ясно.
Намёк понял.
Иду спасать мир.

7

Я постепенно начинаю замечать, что не могу сквернословить в присутствии своего ангела. Раньше только так! А теперь слежу, чтобы язык мой тормоза ненароком не стирал. Не выхожу за грань языка литературного.
Что и говорить! Я и мыслить-то теперь стал значительно чище. Раньше такой сумбур в башке был — чего там только не было, какого только хлама, — а теперь чистота и порядок. Ну, или почти порядок.
— Ты, главное, убирай, а не прячь, — советует мой визитёр с неба. — Чтобы не прорвало потом. А то хуже только будет.
— Хорошо, — отвечаю я и улыбаюсь.
Я старательно корректирую свою жизнь.
Вот и сейчас я пишу стихи, а мой ангел подсказывает мне рифму.

8

Как-то раз я вошёл в комнату и обнаружил там загадочную колбу, какие входят в состав специальных ящичков, которые выдаются для проведения практических работ на уроках химии. И всё бы ничего, но колба эта источает такую редкостную вонь, что я сразу же бегу в дальний конец комнаты открывать окно. На подоконник тут же влезает мой старый знакомый и загадочно улыбается. Я сразу понимаю, что он вполне в курсе происходящего, даже если это не его проделки.
— Что это такое? Откуда такая вонь? — возмущённо спрашиваю я у него.
— Это твоя слава, — продолжает улыбаться он.
Сбитый с толку таким ответом, я с отвращением верчу в руке странную колбу. Смотрю на этикетку. На ней и правда есть надпись: «Моя слава».
Мне в голову приходит слабоспасительная мысль. Я впендюриваю колбу ангелу, но коварная надпись буквально на глазах видоизменяется. Она теперь гласит: «Слава Сергея Н.» Не прокатило. Свою славу другим не припишешь. Точно, значит, моя — не отмажешься.
— Но ты же так стремился к ней! — хитро улыбается мне крылатый гость.
— Нет, — отвечаю я.
— А как же твоя душа?
— Душа, ты хотела славы? — спрашиваю я у души.
Та неловко молчит в ответ, съёживается и понуро тупит взгляд, словно ребёнок, раньше времени нашедший и слопавший новогодний конфетный подарок. Мне сразу же всё становится понятно.
— Это хорошо ещё, что она не дурная… — продолжает иронизировать ангел.
Я невольно всего лишь на мгновение представляю себе эту какофонию запаха, как меня тут же начинает мутить и выворачивать. Постепенно я теряю свой отчетливый контур на фоне белой стены. Бегу в уборную. Ангел слегка посмеивается.
Через минуту вся моя «слава» сливается в унитаз.

9

У меня есть одна особенность характера, по поводу которой если бы я обратился к западному психологу, то он бы, не задумываясь, назвал бы это раздвоением личности. Я слышал, что у них многое оправдывается сейчас этой нелепой формулировкой. Если бы с этим я обратился к нашему психологу, то навряд ли услышал в ответ хоть что-то внятное, поскольку они сами у нас довольно частенько чудят и подчудивают. А учитывая то обстоятельство, что под одной крышей со мной поселился ангел, я подумал, что просто было бы грешно не воспользоваться возможностью и не спросить его об этом.
Сам я назвал бы это явление «дуализмом характера». Дело в том, что я себя знаю с двух граней: «Я-воин» и «Я-мыслитель». Странно, но в течение всей моей сознательной жизни мне активно прививалась модель сознания воина — ты должен завоевать, пересилить, превозмочь, преодолеть, захватить, добыть — всего не перечислишь. Но вся загвоздка в том, что как только я принимался со всей своей педантичностью и тщательностью завоевывать и пересиливать, я только всё окончательно рушил, всё буквально начинало просто сыпаться из моих рук без надежды на восстановление. Но когда же я представлял себя в роли созерцателя и мыслителя, человека не очень деятельного и даже вроде бы как немного не от мира сего, мне удавалось наворотить весьма многое.
Я напрямую спросил ангела об этой моей непростой особенности.
— Да, ты прав, в тебе очень часто проявляются оба этих состояния, — подтверждает он мою догадку. — Но твоя ошибка в том, что ты часто их путаешь.
Легче и понятнее как-то не стало. Я всего-навсего понял, как всё-таки мало я знаю об этой жизни.

10

Весь сегодняшний вечер мой ангел вёл себя как-то загадочно и весьма странно. Во-первых, он, как обычно, не стал пить чай. Во-вторых, он вдруг ни с того, ни с сего начал примерять совсем новенькие праздничные крылья. В-третьих, я успел достаточно хорошо узнать его за то время, пока он жил со мной в одной квартире. Так вот, сегодня он просто светился от счастья, предвкушая, видимо, очередную каверзу в мой адрес.
Наконец-то к полночи тайна мадридского двора разрешилась.
— Сегодня мы с тобой отправляемся в полёт, — заявляет он мне с довольной улыбкой.
Я со скепсисом осматриваю свои длинные руки до колен и совершенно не понимаю, каким таким макаром полечу я.
— Я всё уже приготовил, — продолжает загадочно улыбаться крылатый интриган. — Твоя задача очень проста: во всём доверяться мне.
Ха! Как же! Тебе доверишься! Но выхода у меня, похоже, нет.
Мы встаём на подоконник, ангел распахивает окно, перед нами возникает светящийся многочисленными неоновыми огнями большой город. У меня замирает сердце при одном только взгляде на крыши близлежащих домов.
— Ты обещал мне верить, — напоминает ангел. Он держит меня за руку. — Вспомни, что случилось с апостолом Андреем, когда он усомнился в словах Спасителя?
Я отлично помню это библейское повествование.
Я смотрю не вниз, а прямо перед собой. Это немного помогает мне успокоиться.
— Ну, готов? — ангел улыбается и хлопает меня по плечу.
Я проглатываю ставшую вдруг колючим комом слюну и утвердительно киваю.
Мы разбегаемся и…
… дома внизу кажутся такими крошечными, но они очень красиво светятся — точно новогодняя ёлочная гирлянда. В ушах свистит, а сердце замирает. Ангел смеётся.
— Ну как?
Слов у меня не находится, я только поднимаю большой палец, мол: «Ништяк!»
Мы поднимаемся всё выше и выше. Дома внизу становятся совсем крошечными, а прохожих абсолютно не видно в темноте. Ангел уверенно держит меня за руку, мы летим параллельно друг другу.
— Куда мы летим?
— Скоро ты сам всё узнаешь.
Мы делаем пару кругов над центральной городской площадью. Слышится лай собак.
— Они что, нас видят?
— Похоже, что да.
— А люди тоже нас видят? — пугаюсь я.
— Нет, ангелов они не видят. А ты под моим покровом и тоже невидим.
Я успокаиваюсь, и мы идём на завершающий круг. Подлетаем к большому многоэтажному дому. Почему-то мне кажется, что количество его этажей слишком велико, хотя, возможно, это обман моего восприятия, ведь я до сих пор так и не могу как следует посмотреть вниз.
Мы подлетаем к единственному окну, в котором не погашен свет.
— Зачем мы здесь? — интересуюсь я у своего спутника.
— Здесь живёт Та, Которая Вечно Любит и Ждёт, — отвечает он мне.
— И что она здесь делает?
— Как что? Спит!
— И что же делать? — продолжаю не понимать я.
— А что сделал принц, чтобы разбудить спящую красавицу? — ангел смотрит на меня как на ребенка.
Я отлично понимаю, что сделал принц, но меня коробит от мысли, что я могу зайти так далеко.
— Ну… — поторапливает ангел меня.
Я в нерешительности продолжаю висеть в воздухе на одном месте, тупо смотря на непогашенный свет в окне.
— Значит, ты ещё не готов, — с сожалением вздыхает ангел, а затем всё мгновенно превращается в сплошную карусель и исчезает…

 

Раздосадованный случившимся, я оказываюсь в своей комнате, в своём кресле, за своим письменным столом.
За окном ночь. Горят огни большого города.
Ангел сидит позади меня и пьёт чай с вареньем. Отвернулся. Громко и сердито стучит ложечкой.
Я пытаюсь чиркнуть хотя бы пару строчек, но меня никак не покидают мысли о Той, Которая Вечно Ждёт и Любит.

11

Однажды мы с ангелом играли в шахматы утром. В это время мне в голову пришла довольно необычная, но очень уж дерзкая мысль.
— А могу ли я взглянуть на Отца? Ну, хотя бы одним глазком? Ну, хотя бы немножечко?
Пешка, которую ангел только что держал в руке, падает и стукается о доску с невероятным грохотом.
Он как бы на миг призадумывается, а затем, словно вдруг что-то там про себя решив, уверенно берёт меня за руку.
— Ты что? Прямо сейчас? — отчаянно недоумеваю я от столь стремительно развернувшихся событий.
— Но ты же хотел этого?
Мне становится немного не по себе. Я же в домашних трико и тапочках! Для такого торжественного случая я одел бы костюм и свой лучший галстук «в огурцах». Хотя так ли Ему важна одежда?
Не понимаю, каким образом, но мы оказываемся на улице прямо перед домом. Ангел подводит меня к ребёнку (это та самая девочка с красным шариком, она же девочка с котенком) и указывает на неё пальцем:
— Что ж, смотри!
Я в очередной раз поражаюсь мудрости неба.

12

Я настолько привык к моему ангелу, что его присутствие в моей жизни становится чем-то самим собой разумеющимся. Ко всему привыкает человек. И со временем совсем перестает удивляться.
Я получил ответы на многие интересующие меня вопросы и со временем даже как-то успокоился от личностных переживаний. Поэтому стоит ли описывать моё крайнее удивление, когда однажды я вернулся домой из университета и не услышал привычного шороха крыльев и чайных всхлюпываний.
Я моментально бросился в комнату, но она оказалась пустой. Я бросился к окну, но и по ту сторону стекла никого не обнаружил. Холодный пот прошиб меня. Я почувствовал, как спина покрылась мурашками. Где же он?
На столе обнаруживается ранее не замеченный мною клочок бумаги. Я судорожно хватаю его. Начинаю читать:

 

Прости меня, пожалуйста, за срочный отлет. В Небесной Канцелярии не терпят отлагательств. Да и я, собственно, завершаю свою миссию — дальше ты пойдёшь сам, один. Но я обещаю, что незримо буду следовать за тобой и приходить на помощь. Всегда. Просто верь.
Всё это время я читал в твоей голове вопросы, которые копились у тебя длительное время. Что ж, я готов ответить на них.
Ты спрашиваешь: Есть ли любовь?
Отвечаю: Да. Когда ты забудешь себя во имя другого, это и будет самая настоящая любовь.
Ты спрашиваешь: Как быть с ушедшими друзьями?
Отвечаю: За всё простить и ни на кого, ни за что не обижаться.
Ты спрашиваешь: Зачем ты пишешь стихи, и нужны ли они вообще?
Отвечаю: Пиши и не думай. До тех пор, пока пишется.
Ты спрашивал: В чём смысл жизни?
Отвечаю: Найди себя и строй отношения с окружающим миром.
Ты спрашиваешь: А верен ли твой путь и не сбился ли ты с него?
Отвечаю: Все относительно. Смотри на небо и под ноги. Верь.
Если у тебя ещё возникнут вопросы, а они обязательно возникнут, ты и сам без труда сможешь найти на них ответы. Главное, почаще обращай глаза к небу.

 

Твой ангел-телохранитель.

 

Я просыпаюсь и обнаруживаю себя в довольно плачевном состоянии: небритого с колючей многодневной щетиной, противной бородкой, состоящей из разрозненных отдельно торчащих рыжих волосков и красными, стремящимися на выкат полусумасшедшими глазами. Человек из зеркала хмуро смотрит на меня и отворачивается. Я отворачиваюсь в ответ.
Перед собой я вижу горы мелкоисписанной бумаги и кружку с недопитым, затянутым плотной мутной плёночкой чаем. В чае плавает муха.
Протираю глаза, смотрю на часы. Половина третьего!
Качаю головой. Медленно, но верно я прихожу в себя. Задумываюсь.
Значит, я ещё настолько несовершенен, что могу видеть своего ангела только во сне. С другой стороны, я не пропащ настолько, чтобы не видеть его вовсе.

 

P. S. Семимиллиардный апостол.

 

Бывают тёмные времена.
Бывают очень тёмные времена.
Всё, за что бы ни брался — выпадает из рук. Всё, за что ты пытался сражаться, вдруг оказывается таким невесомым, призрачным и очень далёким. Всё, во что ты верил, рушится на твоих же глазах, мечты разлетаются в клочья.
Хочется убежать, скрыться от этого кошмара, вновь стать маленьким ребёнком и позвать на помощь маму или папу. Ты пытаешься бежать, бежать отчаянно и без оглядки, но вся неутешительная правда заключается в том, что убежать от себя невозможно…
Но это обман. Жесткая, но, несомненно, эффективная проверка твоей веры. Рано или поздно любой кошмар заканчивается, равно, как и любой праздник. Всё в жизни равнозначно. И обязательно нужно быть готовым ко всему. Только не думай сдаваться.
Всё обязательно будет хорошо. Говорю это не так, как Лука из пьесы Максима Горького «На дне», после пустого внушения которого один из главных героев вешается, но говорю это для того, чтобы взять себя в руки и идти дальше. Дождь закончится. Вслед за ним обязательно выглянет многоцветная спасительная радуга.
Мнимый проигрыш обернётся в выигрыш. Горький опыт приведёт к большой мудрости. Ошибки приведут к внимательности.
В мире всё взаимосвязано. Сложно даже представить, насколько мал и велик каждый человек одновременно. Отдельно взятый человек не в состоянии решить нависшие над планетой глобальные проблемы, но в состоянии повлиять на состояние окружающих. Своим поведением можно как воодушевить на подвиг толпу соратников, так и разрушить чужую веру в светлое. Ты всегда пример в чьих-то глазах. И сам того не замечая, ты всегда находишься под пристальным прицелом чьих-то глаз.
Я неоднократно замечал, что люди, которые меня окружают, постоянно что-то перенимают от меня, будь это какая-то забавная фраза или манера поведения. Я заметил, как моё настроение способно влиять на настроение других — и я ужаснулся. Оказывается, что моё внутреннее состояние — это вовсе не моё частное дело, как можно было ошибочно подумать в нашем обществе индивидуалистов, а общее достояние. Я просто не имею морального права быть на людях в унынии или печали, иначе они возьмут от меня именно это.
Придя к такому осознанию, я был крайне потрясён, но именно так и случается. Две тысячи лет назад наши предки взяли на себя миссию нести свет, а мы теперь обязаны нести и распространять его всем и каждому. Правда, возьмет не каждый. Но это не умаляет нашей ответственной миссии.

 

 

Бывает тяжело.
Бывает очень тяжело.
Бывает просто нестерпимая боль, когда кажется, что самое ты давно уже разрушен.
Но меня всегда спасало одно — жажда жизни и света, которой я делился с другими, а они охотно делились со мной.

Комментарии: 0