Сергей Карпеев

Карпеев Сергей Анатольевич

родился в Казани в 1960 году.

В 1981 году окончил Казанскую школу-интернат № 4 для детей с нарушением опорно-двигательного аппарата.

Затем работал на фабрике Картонажно-полиграфических изделий.

В обществе инвалидов заведовал культ-массовым сектором.

Стихи пишу с 9 лет, печатался в местных газетах и журналах.

Победитель различных поэтических конкурсов.

Рассказы начал писать совсем недавно с 2012 года.

Член Союза Российских писателей

Рассказы: «Капелька Прыг-Кап», «Сказка о дружбе», «Сугроб», «Январь», «Женитьба», «Дунь», 

«В белом цвете» 

Капелька Прыг-Кап

Из блестящего никелированного кухонного крана вылетела светлая юркая капелька. Прыг-Кап – такое у неё было имя. Вместе с ней целым потоком вылетели такие же, как она, быстрые и весёлые капельки-подружки. Прыг-Кап повезло: она угодила прямо в тарелку, другие разбежались по раковине, а потом прямиком в огромную пропасть сливной воронки водопровода.

Прыг-Кап тихо лежала на дне обеденной тарелки среди остатков манной каши, которую не доела третьеклассница Лена, потому что очень торопилась в школу. «Фу, какая прилипчивая каша!» – едва подумала капелька, как в ответ услышала возражения Каши: «Я не прилипчивая, а вязкая, к тому же, витаминная, детям для здоровья очень даже полезная…»

Договорить Каша не успела. Проворные руки бабушки взяли тарелку, вымыли под быстрой струёй воды и поставили в сушилку. Наша капелька удержалась на поверхности тарелки. Уж очень ей хотелось посмотреть другой мир, тот, в который она попала из водопровода. Прыг-Кап капнула с тарелки в поддон и осмотрелась.

День, лениво перебирая стрелками часов, клонился к закату. Синяя ночь, робко выйдя из-за горизонта, смотрела грустными зрачками первых звёзд в окна домов уставшего города.

Неожиданно, гулко ударяя по крышам, с неба начали падать большие капли дождя.

– Что это? – испуганно задребезжала Тарелка.

– Это дождь! – с нескрываемой гордостью ответила Прыг-Кап.

Вдруг на оконном стекле появилась капелька дождя, точь-в-точь как наша.

– Ты кто? – спросила Прыг-Кап.

– Я капелька Прыг-Стук, – ответила незнакомка. – Прилетела из грозовой Тучи-Гремучи! Ведь Туча и Гром всегда ходят рядом. Гром страшно гремит, Туча обижается, плачет, и из её глаз льются светлые слёзы, которые называют дождём. Мы летим с большой высоты и поэтому сильно стучим по крышам домов и оконным стёклам.

– Да, – вздохнула капелька Прыг-Кап. – Мне бы так посмотреть на крыши, деревья и на всю Землю с огромной высоты…

Дождь кончился. Капля на стекле сбежала по оконной раме и легла отдыхать. Тем временем Лена вернулась из школы. Она помыла руки и налила в тарелку суп, чтобы поужинать.

– Ох, Тарелочка! – сказала Прыг-Кап, – опять у тебя гости.

– Такая у меня судьба, ответила Тарелка и обратилась к супу. – Ты кто?

– Суп, – промолвила жидкость жёлто-золотистого цвета с плавающими в ней овощами.

– А что это так здорово блестит? – поинтересовалась капелька.

– Я Сливочное Масло.

– Ой, какая прелесть, – восхитилась Прыг-Кап.

За разговором они не заметили, как бабушка вынула поддон и решила ополоснуть его. «Ну вот, опять я в раковине, опять по трубам…» – едва Прыг-Кап так подумала, как поток воды из крана смыл её и увлёк к новым приключениям…

Сказка о дружбе

На старой Берёзе, что стоит в поле у самой дороги, как обычно, осыпались листья, а один почему-то остался. Всё больше приходило на землю пасмурных дней. Всё чаще посещал поле мелкий затяжной дождь. Утренние заморозки серебром покрывали поле. Лист трепетал на ветке от ветра и мороза, но держался. Полетели с неба белые пушинки. Но берёзовый Лист и зиму перезимовал на родной ветке, и – о чудо! – весну встретил. Правда, стал он бурый, сморщенный, квёлый. И тут его обжёг заморозок, сорвал с ветки и швырнул на снег, а ветер погнал неизвестно куда вдоль поля. Воздух в марте холодный и влажный, но серое небо стало чаще проясняться. Иногда подлетала ворона, клевала сморщенный Лист и отскакивала в сторону. Никого кругом.

Однажды появились у берёзы подвыпившие мужчины в грязных фуфайках. И один мужик ударил по берёзе топором: уж очень ему приглянулась стройная красавица.

– Мне на баню в самый раз пригодится, – засмеялся он, обрубая с мёртвой берёзы ветки. – Пусть внуки в бане от души дышат духом берёзовым.

И остался на месте шумного белоствольного дерева один только грустный пенёк. Только несколько стариков и помнили о старой берёзе и о том сухом жёлтом листе, что улетел когда-то неизвестно куда. А ещё о нём помнила Пылинка, которая сорвалась с берёзы и совершенно случайно встретила в полёте нашего героя.

– Куда летим? – спросила она, легко присаживаясь на Лист.

– Не знаю, но я очень хотел бы помочь людям. Я слышал, что старые листья нужны им в саду для того, чтобы укрывать гортензии и розы.

– Ну и ну, – сказала Пылинка, – гортензии и розы укрывают на зиму, а сейчас уже март. Полетели лучше на огородные грядки, я знаю, где это. Ты будешь лежать вместе с другими жёлтыми листьями и не давать злым сорнякам расти. Чтобы они не мешали всяким овощам. А я буду рядом, и это будет наша дружба.

– Дружба – это хорошо, когда-то я дружил с Берёзой… – вспомнив об этом, Лист чуть не заплакал. – Но ничего… Устраивайся на мне поудобнее. Полетели на грядки к людям, показывай дорогу!

Сугроб

Опять забыли, а мороз на дворе, даже не мороз – морозище! Варежка-то детская – значит, какой-то шалопай без неё в детский сад пошёл. Да что варежка? Шапки, сумочки мне на себя принимать приходится. А иногда и чьи-то ноги из меня торчат. Да что греха таить – и другие части человеческого тела встречаются. Правда, их никто не теряет: полежат и уходят своей дорогой. А кто встать не в состоянии, те уползают, этот способ передвижения очень распространён у некоторых, особливо в пятницу вечером.

Что головой крутите? Наболело! Надо же мне кому-то душу свою снежную открыть! Много нас тут зима понаставила. Если метель ночью не поленится, мы к утру таких высот достигаем, вам и не снилось. Чистить дороги людям всегда недосуг.

Я с сотоварищами в семидесяти метрах от ресторана «Полёт» нахожусь. Однажды тут такое приключилось, шапкой своей белоснежной клянусь! А она у меня не шаляй-валяй, а ветрено-снежно-метельной работы.

Машина тут намедни подкатила, как положено, с бантами, лентами и с рыжеволосым пупсиком на капоте. Невеста, понятно, вся в белом, жених в костюме. Ну, и прямиком, значит, к «Полёту» нашему отправились – рождение семьи отмечать. Идут они, вдруг он ей и говорит, в смятении чувств, видимо:

– А хочешь, я тебя, моя милая, до крыльца ресторана на руках отнесу?

– Хочу, – отвечает! – а чего не хотеть-то! Транспорт, прошу заметить, бесплатный, опять же в туфельках по снегу, сами понимаете! Мороз тогда посильнее всякого прежнего был. На моей памяти, разумеется. А память у меня очень недолговечная, только на одну зиму и хватает её.

Поднял парень девушку на руки и – кувырк! – оба в сугробе лежат, ногами дрыгают. Насмеялись, набарахтались, дальше пошли. Ещё два шага сделали, и опять вижу – моему соседу макушку мнут. Снег у бедняжек и на руках, и на ногах, и в волосах сединки метели запутались. Встали, пошли и – что ты будешь делать! – опять лежат. Опять снег у них на лицах водой растекается. Уже и леденеть начали. Нитки сухой на одежде не осталось. Кое-как до крыльца добрались, отряхнулись и дверь в счастье своё распахнули. А в остальном свадьба была как свадьба. Долго ещё потом работники ресторана эти ледяные фигуры вспоминали. А я тем гордился, что к этому факту причастен был! Так-то вот!

Январь

На дворе январь. Тягучий, долгий и отвратительно скучный. Сколько этих нудных ледяных пришельцев пронеслось по узкой колее недолгой человеческой жизни! Не оставив следа или незаметной зарубки в просторах памяти. Только не совсем обычный в этом году январь.

На первый взгляд, тот же хрустящий снег, тот же злой задиристый петух во дворе с сиплым простуженным голосом. Тот же запорошённый снегом всеми покинутый автомобиль, одиноко грустящий под бабушкиными ставнями. Но если приглядеться, можно увидеть, как за деревенской околицей синий зубчатый лес зашептался с северным ветром. Застеснялся ветер, сложил в сомнение за спиной колючие вьюжные крылья и утих. А на смену ему с далёких южных гор примчался другой – озорной рубаха-парень. В тот же миг выглянуло из-за тяжёлых облаков заспанное солнце, и засверкало, заискрилось всё вокруг в его ясном свете.

Может, это и не солнце вовсе, а весёлый сказочник спустился на землю, лохматой бородой сметая с пути хриплые вьюги января? Тот сказочник из детских снов, хотевший только одного, это я уж точно знаю, можете поверить мне на слово, чтобы, перечитывая его звонкие сказки из старой потрёпанной книги, кто-то по-доброму и светло улыбнулся своим совсем не сказочным мыслям.

А может, в доме просто зазвонил телефон? Позвольте, а что в этом необычного? Сотни тысяч больших и маленьких телефонных аппаратов ежедневно трезвонят по всей стране. Где же тут повод для удивления? Возможно, что и нет этого повода вовсе. Но в доме на окраине деревни зазвонил телефон!

Трель долгожданных звонков, казалось, неслась отовсюду, и даже занозистый пол в старом доме негромко запел. А раньше скрипел, как ворчливый старик. Задвигались, заплясали неуклюже, постоянно сбиваясь и не попадая в такт заливистой песне, четыре стены дома. И хотя плыл январь за окном, поблекшие, потрёпанные молью невиданные цветы бойко распустились на настенном ковре, едва прочихавшись от пыли.

Ещё я видел, как закачалась люстра, и вокруг неё в весёлом хороводе запрыгали янтарные солнечные зайчики. А на потолке засияли крупные звёзды. Всё потому, что из трубки летели светлой вести слова.

ОНА ПОЗВОНИЛА! В канун Рождества!

Женитьба

Я лежал на спине и думал о том, что тяжёлый послеоперационный период позади, и скоро, наверное, мне разрешат встать с постели. Люди за дверью громко разговаривали, шутили, кричали, плакали и ходили друг к другу в гости, благо в женские и мужские палаты вход был свободный.

Больничная палата или, лучше сказать, комната, вмещала четыре или шесть кроватей, несколько старых деревянных тумбочек, которых постоянно не хватало на всех обитателей палаты, и умывальную раковину, прикреплённую к стене и обложенную белой кафельной плиткой.

Нас в палате было четверо. Четверо молодых парней, занесённых в эти мрачные стены волею судеб и обстоятельств. Генка Сиднев, разбитной деревенский парень, слыл неутомимым рассказчиком и балагуром. Часто по ночам можно было слышать его истошный крик:

– Сестра, сестра, дай таблетку, душа болит!

Толя Сериков – шофёр-дальнобойщик, бесконечно влюблённый в терпкий запах бензина и серую ленту дорог.

Третьим был Игорь Семёнов, четырнадцатилетний школьник, совершивший беспарашютный полёт со спины резвой карусельной лошадки на грешную землю.

И четвёртым был я, недоучившийся студент второго курса техникума бухгалтеров.

От нечего делать мы лежали на своих кроватях, перебирая обрывки старых газет, ещё хранивших вкус и запах съестных припасов, принесённых родными из дома. И старались найти в них что-нибудь интересное, какой-нибудь юмористический рассказ или квадратик кроссворда, ещё не тронутый ничьим карандашом.

Однажды дверь в нашу палату широко распахнулась, впустив толпу гомонящих людей. Впереди этой весёлой толпы стояла толстая женщина и держала за руку маленькую худенькую девушку, почти подростка. Девушка была одета довольно странно для больничных апартаментов. От плеча её наискосок свисала белая простыня, напоминающая одежду римских патрициев. С кудрявых рыжеватых волос спадала белая фата, искусно сделанная из куска марли. Вокруг пояса девушки тоже была повязана марля, видимо, изображавшая юбку невесты.

– Ах, эта свадьба, свадьба пела и плясала, – задорно пропела женщина, подводя девушку к моей постели. – Вставай, Серёга, женить тебя будем! Невесту тебе привела, Ирой зовут, а то лежишь тут – глаза в кучу.

– Не Ира, а Ирина Васильевна, – с вызовом произнесла девушка. – Ну, встанешь, что ли? Мы тут пришли с тётей Надей, а ты…

Пришлось, сделав героическое усилие, преодолевая боль, встать, одной рукой держась за кровать, а другой обнимая невесту.

– Поздравляем, поздравляем, счастья, радости желаем! – дружно прокричала толпа.

– Живите дружно, не ругайтесь, – пропищала маленькая девочка, стоявшая рядом со мной.

– Венчается раба божья Ирина, – загремел бас Толи Серикова. – Согласна ли ты в горе и в радости быть женой раба божьего Сергея свет Анатольевича?

– Да, согласна, согласна, раз привели!

– А ты, раб божий Сергей, согласен ли быть….

– Согласен, согласен, – не выдержал я.

– Да подожди ты, – цыкнула на меня невеста.

– Начали! – раздалась команда, и на наши с Ириной головы посыпался дождь из залежавшихся карамелек.

Потом была такая же бесконечная больничная жизнь с той только разницей, что в палату к «жене» я теперь мог заходить в любое время. И если строгая медсестра, держа в руке шприц, иногда преграждала мне дорогу, пропуском были слова: «А я иду к своей жене!»

Хорошо помню день нашего с Ириной прощания. Я выписывался из больницы, все необходимые формальности, связанные с этим приятным делом, были выполнены, и я зашёл в палату попрощаться с «женой».

Ирина лежала на кровати, уткнув рыжую голову в подушку.

– Уезжаю, – сказал я, – до свидания, – и ещё массу ненужных, но необходимых в таких случаях слов.

Из недр подушки вдруг послышалось:

– Да, пошёл ты… – и дальше – шлейф непечатных выражений.

От моей знакомой сильно пахло табаком, а курила она в тех редких случаях, когда была чем-то расстроена.

Выходя из ворот больницы, я обернулся и посмотрел на окна грустного дома, где провёл без малого десять месяцев своей жизни. В окне второго этажа, расплющив курносый нос о стекло, стояла моя Ирина.

Где она теперь, я не знаю. На память о ней осталась только небольшая фотография. Фотография девушки в больничном саду с надписью на обороте: «Серёжке на долгую память от Иринки, вспоминай иногда, чем никогда. 19 лет».

Дунь

На столе лежал Белый Лист бумаги. Лежал себе и лежал, и не было в этом ничего особенного, только солнце иногда бросало свои жаркие лучи на его белую поверхность, да ветер, долетавший в комнату из приоткрытой форточки, касался его легкой прозрачной своей ладонью, вот и всё, что с ним за весь день происходило. Скучно было Листу. А вы пробовали когда-нибудь лежать в полном одиночестве целые сутки? Днем-то было ещё терпимо, а ночью приходил Страх. Как он выглядел, Белый Лист представлял себе смутно, всё-таки вокруг было темно, и Страх приобретал каждый раз новые очертания. Лишь одно у него всегда было неизменным и запоминающимся.  У Страха были длинные, липкие, тёмные руки, которые всё время пытались уничтожить Белый Лист, смять его, разорвать, испещрить никому не нужными кружочками и штрихами, но каждый раз рукам этим мешал рассвет. Он появлялся за окном всегда неожиданно, быстро и так желанно для одинокого Белого Листа, что Страх, видя это, всегда отступал в сторону и незаметно исчезал за дверью, чтобы затем прийти к Белому Листу опять по тёмным дорогам ночи. Так прошёл день, пролетела неделя, так прошелестел по двору месяц.

Лист уже потерял всякую надежду на то, что его заметят одиноко лежащим на столе, и он сможет кому-нибудь пригодиться. Но однажды утром на Листе появились стихи.

Строчки стихов были несовершенные, корявые, написанные торопливой рукой куда-то спешащего человека; откровенно говоря, стихи были так себе, но всё-таки…. И название у этого поэтического опуса было какое-то чудное, вовсе белому листу не знакомое. Но что же тут поделаешь, ведь стих этот написал человек. А Лист привык уважать и гордиться человеком. Человек испокон века был его хозяином, господином и повелителем. А стихи случились на белом бумажном Листе такие простые, незамысловатые, можно даже сказать, слегка детские:

ДУНЬ

 

Я парень симпатичный,

Не нытик и не врун.

Мой дом краснокирпичный

Прочнее, чем чугун.

А, впрочем, я о доме

Соврал, но я не врун,

Слыхали о Семёне –

Зовусь я Сенька Дунь.

Фамилию такую

Мне Бог иль Чёрт поднёс,

Её я нарисую:

Вот руки, ноги, нос.

Глаза, как небо, сини,

А вот язык – ворчун

Я знаю, все красивы

Ребята, если – Дунь.

 

Очень обрадовался Белый Лист такому своему совсем неожиданному приобретению: «Вот и я для чего-то сгодился, вот и я кому-то нужным стал», – с удовольствием думал Лист весь день, наслаждаясь синими корявыми буквами. «Только почему Дунь? Это что такой злой призыв к Ветру, чтобы сегодня сдул меня со стола на улицу, или это указания Страху, чтобы ночью довольно безжалостно лишил меня этих строчек?» – так подумал лежащий на столе Лист, правда, долго думать он не мог, не умел просто. Головы-то у Листа не было, значит, и «ломать» ему над этой задачей жизни было нечего. Видно, не для него люди выдумали выражение «Всю голову сломал(а)!». «Они, наверное, это умеют», – думал довольный Лист, не переставая радоваться своему утреннему подарку. Хотя ни одного человека без головы Лист почему-то не видел, но он ведь не так уж и долго лежал на столе.

Вдруг Листок на столе насторожился, в соседней комнате послышались голоса:

– Я понимаю, – сказал приятный женский голос. – В жизни много различных хитросплетений, а брак — это дорога, по которой оба супруга идут вместе, естественно, пытаясь преодолеть их, но ты сам подумай, Семён, как я могу сделать это с тобой. Брак предполагает смену фамилии, и кто я тогда буду? Ты можешь представить себе такую аккуратную запись в моём паспорте: Светлана Сергеевна Дунь! Куда? Зачем? Почему? В какую сторону? На кого, в конце концов? Столько вопросов, и ни одного честного и точного ответа на мои теперешние мысли.

Ответом на монолог женщины было бесконечно долгое молчание, потом, точно очнувшись от тяжёлого сна, мужчина произнёс:

– Мне бы очень хотелось жить так, чтобы в наших с тобой глазах была Радость. В сердце – Любовь, на душе – Покой, за спиной – Крылья. А без этого самого «Дунь» как ты понимаешь, Светлана, без моей фамилии, эти самые Крылья будут болтаться за нашими спинами как паруса корабля на мачте в безветренную погоду, а штиль, я думаю, нам с тобой в жизни не нужен или я неправ?

– Книжек умных нахватался, поэт? Там строчку, отсюда строфу, а где-то и частушка сойдёт, так, что ли? Там тоже иногда смысл проскальзывает? 

Посылала меня мать

В огород за редькой,

А я вышла за плетень,

Простояла с Федькой.

 

Чуть растягивая слова, пропела женщина, слегка пританцовывая.

– Улавливаешь смысл? Стоять с любимым у плетня, тоже мне, романтика! А где моря, водопады, скалы, пещеры, наконец? У людей сейчас охота к перемене мест пропала. Лень в каждой квартире завелась, всё равно что чёрные жучки в муке, и не справишься с ней никак, нипочём, ацетоном не вытравишь.

И тут женщина увидела листок бумаги, забытый хозяином на столе.

 

Я знаю, все красивы

Ребята, – если Дунь.

 

Смеясь, процитировала она заключительные стихотворные строки.

– Твоё сочинение, Сеня? Скажу так, не лишено оригинальности. А насчёт Дунь я подумаю над твоим предложением, и из своей жизни исчезнуть тебе не дам, не надейся. Дунь всё-таки не плюнь. Дунь – это ветер, свобода, радость. Помнишь сказку о старике Хоттабыче, дул он на волосок из бороды, и тут же появлялась Радость ну или Счастье, кому как больше нравится, только не все окружающие его люди это понимали, к сожалению. Ну, вставай, пошли, что ли, у меня самолёт через два часа, я к северным оленям в командировку, чёрт бы их побрал.

Потом медленно и протяжно скрипнула дверь, и голоса людей начали удалятся. Листок снова остался один

А вечером на обратной его стороне появились новые стихотворные строчки:

 

О лучшем не мечтаю,

Не каюсь я в грехах,

Я ночью прилетаю,

Зовусь я просто Страх.

Не чёрный и не серый,

А просто никакой,

Я только ночью смелый,

И ночью я Большой.

Листок собой пугаю,

Пусть на столе дрожит,

Я ночью прилетаю,

Страх на листе бурлит.

 

Сразу скажу, строки эти Листу не очень понравились, ведь они были о том самом страшном Страхе, которого всё время боялся Листок по ночам. Но стихи эти писал его хозяин, значит, он тоже всегда чего-то боялся. А чего этого, листок, наверное, никогда не узнает, ведь торопливая рука поэта исписала его с обеих сторон. 

Исписанный с обеих сторон Листок так и остался лежать на столе, а ночью, как обычно, к нему в гости явился Страх. В этот раз Исписанный Листок ждал его и поэтому сразу спросил:

– Зачем ты приходишь ко мне каждую ночь, Страх, зачем ты пугаешь меня и не даёшь спокойно спать?

Страх хрипло засмеялся на мгновение, блеснув в темноте зелёными водянистыми глазами, и произнёс: – А я никуда и не уходил. И утром, и днём, и вечером я тоже был здесь, с тобой и с твоим хозяином, рядом, просто ночью, как правило, тихо, и ты лучше слышишь меня. Я всегда живу в твоём сердце и сердце твоего хозяина

– Разве у Бумажного Листа есть сердце?! – удивленно спросил Исписанный Лист

– Сомневаюсь, – подумав минуту, ответил Страх. – Насчёт сердца сильно сомневаюсь, а вот душа точно есть.

– ?..

– Тебе подарил свои стихи поэт, который, естественно, вложил в них свою душу и, что тоже естественно, пока он их писал на тебе, небольшая часть его души у тебя и осталась, я понятно объясняю?

– Понятно! – воскликнул удивлённый Лист. – Значит, чем больше на мне поэт напишет стихов, тем больше у меня будет души?

– Ты всё правильно понял, но только ты уже весь от начала до конца исписан стихами, значит, в тебе сейчас совсем мало души, и больше, извини, никто не даст. Вот если бы ты был Тетрадкой, пусть даже не очень толстой, вот тогда другое дело – душа поэта равномерно распределяется там на каждой странице, а иногда ещё и на заднюю обложку забирается.   

– Понял. Значит, ты сейчас живёшь в моей душе, только я тебя не всегда чувствую?

– Да, а у твоего хозяина поэта ещё и в сердце.

– Почему?

– Не знаю, как тебе объяснить. Твой хозяин влюбился в женщину, и это правильно, я считаю, поэту нужна Муза, если этот поэт мужчина, и, естественно, Музык, если этот поэт – женщина. Поэт всю жизнь должен быть немножечко влюблённым, так вот о чём это я?

Страх слегка наморщил лоб и продолжал: – Твой хозяин влюбился в женщину и…. Понимаешь, влюбился и тут же испугался, как бы чего не вышло? Как бы она его за какие-нибудь грехи не наказала, не бросила, ведь он же простой человек, а не безгрешный ангел с неба, да еще и фамилия у него непростая, отсюда и неуверенность, и страх в его сердце присутствует, и как эстафетная палочка тебе в душу передаётся, теперь понял?

– Да, сложно всё это, – невесело вздохнул Лист, а как же со всем этим быть?

– Пока не знаю, – задумчиво произнёс Страх. – Ну мы с тобой обязательно что-нибудь придумаем. Обещаю.

Прошло несколько дней. Исписанный Лист так и лежал на письменном столе поэта. Только Страх по ночам заглядывал к нему всё реже и реже. Заглядывал, смотрел на Лист задумчивыми водянистыми зелёными глазами, но пока ничего не говорил.

Однажды опять же в соседней комнате вновь послышались те же самые голоса: ласковый женский и немного рассерженный – мужской. Но сколько Лист не прислушивался к долгому гомону, он не смог расслышать слова.

Затем в комнату, где лежал Лист, вбежала весёлая счастливая женщина, дотронулась ладонью до Исписанного Листа и начала что-то быстро писать у него между строк.

Ночью явился Страх, он как обычно подошёл к лежащему на столе листу, наклонился, и на губах его мелькнула еле заметная улыбка.

И вообще, сегодня ночью Страх показался Листу каким-то другим. Раньше он представлялся Листу высоким худым стариком с большими водянистыми зелёными глазами и с редкой, точно выщипанной, бородой, а главное, с большими длинными руками, а теперь перед столом стоял миловидный, широкоскулый парень в длинной холщовой рубахе, подпоясанной толстой бечёвкой, и руки у него были совершенно нормальные, человеческие, можно даже сказать, красивые.

– А ты почему такой, и почему ты так непривычно одет? – растерянно спросил Лист.

– Какой «такой»? – удивлённо поднял бровь Страх, – я всегда был таким, просто ты боялся меня и почти не смотрел в мою сторону. Ты всегда ожидал от меня чего-то дурного, а сегодня на прощание я постараюсь подарить тебе улыбку. А одет я как раз правильно, ведь я очень долго живу на свете, гораздо больше, чем ваше величество.

При этих словах Страх учтиво поклонился Листу и продолжал:

– Я очень старый, ровно два дня 6 часов 29 минут и 38 секунд назад мне исполнилось 5303 года, просто в те далёкие уже времена так одевались все мужчины и парни, и ничего в этом не было удивительного.

– Почему ты сказал, что подаришь мне сегодня улыбку на прощание? – не понял Лист, – я это… ну немножко уже привык к тебе?

– Понимаю, – вздохнул Страх, – теперь, к сожалению, мне нет места в этой квартире, теперь помимо тебя и твоего хозяина здесь поселилась Любовь, а с ней за столько лет я еще бороться не научился, да и не умею, да и не хочу. И посмотри, что здесь на тебе написано между строк?

– Как же я могу видеть сам себя, – жалобно пропищал Лист, – это никак не возможно, я только знаю, что я исписан с ног до головы, а теперь ещё и между строк даже. Прочитай, пожалуйста, что на мне написала эта весёлая Светлана?

– Это всегда, пожалуйста, – произнёс Страх, откашлялся и начал читать. -  Светлана Сергеевна писала:

 

Очень хотелось бы, чтобы каждый из нас время от времени замирал от удивления над чем-то простым…. Тем, мимо чего пробегаем часто, не замечая. Всё красивое вокруг нас, всё неповторимое, даже эта проклятая, презренная вероломная чума, поразившее всё человечество, которую почему-то зовут Любовью. И сегодня я очень счастлива, что имею возможность ею заразиться благодаря моему Семёну, а Дунь не такая уж плохая фамилия это всё-таки не Плюнь.

 

– Где есть Любовь, там нет места Страху, и поэтому я должен исчезнуть, – медленно произнёс Страх, сворачивая Лист пополам. – Я должен сказать тебе: «Прощай, мой товарищ, навсегда и не поминай лихом».

И с этими словами Страх навсегда исчез из комнаты, и где он сейчас находится, автору этих строк, увы, неизвестно, да и кому интересно это знать?            

Вечером следующего дня в комнату, где лежал Лист, зашёл хозяин-поэт, посмотрел на торопливые синие строки, бегущие по Листу и, ни сколько не думая, чиркнул над ними спичкой. Ничего не осталось от Листа, а Любовь в этой квартире жила еще долго, и, говорят, поэт ей стихи посвящал и рассказы, а один раз даже на повесть замахнулся. Только её, повесть эту, почему-то не напечатали, тема, сказали, избитая. А кто её, эту тему, избил и зачем, не объяснили, забыли, наверное, уж такой теперь у нас народ пошёл забывчивый. Время, наверно, такое теперь, кто его знает.         

В белом цвете

1

Свершилось. Завтра все будет по-другому А как? Бояться этого дня или радоваться? Как провести эту последнюю ночь перед расстрелом тела? Нет! Не души, не мыслей, а именно тела?

Сегодня он, Андрей Горелов, еще может выйти на балкон, посидеть у окна и даже рассказать только что услышанный скабрезный анекдот в соседней девичьей палате. А завтра? Сосед слева укрыт одеялом до самого подбородка, он может чуть-чуть поворачиваться на бок, двигать руками, а туловище и ноги его опоясаны тяжелыми серыми слоями гипса.

Андрей знает, завтра в одиннадцать за ним приедет дребезжащая каталка  и… День операции уже назначен Он не то чтобы не доверял врачам, они уж, наверно, знают, что делают. А просто еще ни как не может решить, как относиться к своему новому телу, которое преподнесут ему люди в белом завтра после одиннадцати! Подарят как ненужную игрушку на день рождения, как фарфорового слоника, такого же запыленного, неподвижного и белого, и такого же одинокого и беззащитного Его он видел в детстве на пузатом бабушкином комоде, с ним он играл, но вот сегодня, в ночь перед операцией, впервые задумался о его «судьбе».

Наручные часы на тумбочке показывали девять. За окном резко потемнело, и первые крупные капли дождя дробно ударили по листьям больничного сада. В вышине что-то досадно проворчал гром. О чем-то своем тревожно каркнула ворона. Сад был старый, ветвистый и добродушно-большой. Сколько важных секретов первой любви, слез обид и разочарований слышали его тенистые уголки. Андрей любил бывать в саду, бродить просто так, без цели, наслаждаясь воздухом и покоем.

- Что, идет? Начхать ему на голову, – раздалось за спиной Андрея.

Горелов обернулся, на пороге стоял высокий сутулый парень лет двадцати пяти. Он широко улыбнулся, и стальные коронки на верхних зубах слегка блеснули в темноте. Это был сосед Андрея по палате Яша Зыков.

-А ты что, смурной-то такой, спина кружится или в коленки тошнит?

- В глазу стреляет, – огрызнулся Андрей, – Михалыч приговор вынес!

- Операция, что ли? Наплюй все, через это пройдем. Не бери в голову, бери в рот – легче выплюнуть. Тебя и после операции женский пол любить будет, всю жизнь до самого развода. Помяни мое слово. Ведь женщинам этим самым что нужно? Ну деньги, конечно, это ясный перец. А иным прочим еще и душу подавай, а душа у тебя широкая. Была бы она мелкая, она бы давно в пятки ушла, на ПМЖ, так сказать. Вот ты, наверное, сейчас сидишь и думаешь, операция это крест, не женюсь вовсе. А я тебе скажу, женишься. А жениться, брат ты мой, следует хотя бы для того, чтобы узнать, почему этого не следовало делать. Ведь сколько веков уже талдычат народу про запретный плод, а он все свое. Каждую пятницу, посмотришь, машины с куклами на капоте.

- А ты женат был ? – вяло спросил Андрей.

- Почему был? Валентина моя и сейчас в добром здравии. Приедет недельки через две. Когда я, вон как Юрка, под белую простынь лягу, – кивнул Яша на соседнюю кровать. – Ну, ладно, спать давай, трудный день завтра у тебя, так что удачи тебе Пусть завтра рядом с тобой постоит, да за руку тебя подержит. Подбодрит значит, желаю я тебе. 

2

Двухэтажное здание городской клинической больницы ничем не отличалось от таких же серых, запыленных городских строений, окружавших ее. С лицевой стороны больница была оштукатурена и побелена известкой. Благодарные, хотя и не всегда, пациенты порой, уходя, оставляли на стенах больницы свои бессмертные автографы В больничных палатах, надеясь на чудо, поправляли свое здоровье после различных травм люди со всех концов географической карты от крайнего Севера до теплых южных морей. Говорили, что однажды здесь был замечен наследный принц республики Непал. И еще одно немаловажное обстоятельство привлекало сюда людей. Здесь колдовал над переломами самый прилежный, а значит, безусловно талантливый ученик профессора Гавриила Абрамовича Елизарова, Анатолий Георгиевич Каплунов. Седой старик с тяжелой походкой и таким же тяжелым взглядом из под низко нависших бровей. Но душой больницы, ее барометром веры в хорошее, был заведующий хирургическим отделением Виталий Михайлович Малахов, или, в просторечии, «Михалыч». Если у кого-нибудь из больных вдруг неожиданно подступала боль, да еще в такое место, куда ей ни по каким законам проникать не полагалась, то больной, поохав, решал для себя – «завтра спрошу у Михалыча», никакие другие Олеговичи и Алексеевичи таким авторитетом у больных не пользовались.

От скуки, от безделья, от долгого нахождения в запахе лекарств,гноя, крови и бинтов, а, может, по каким-то другим неизвестным причинам, пациенты лечебного учреждение сроднились и, если можно так сказать, обзавелись «семьями». И хотя с большим трудом такая семья напоминала «ячейку общества», все равно по коридорам больницы вечерами бродили «мужья» и «жены», «тети» и «племянники», «дяди» и «сыновья». Вот только «бабушек» и «дедушек», «сестер» и «братьев» в этой иерархии почему-то не наблюдалась. Опять же загадка природы.

День трагедии Андрей помнил плохо. Серые осенние сумерки размыты долгим, нудным дождем. Старая ветвистая береза на краю поля у дороги. Свадьба брата, деревня, дорога домой на разбитом председательском уазике, кювет и кровь. Много струящейся, бурой, смешанной с пожухлой желтой травой, и вот перелом левой ноги в коленном суставе. Которая, к тому же еще, и неправильно срослась, и Андрей чуть подволакивал ее при ходьбе.

И вот завтра! Нет, нет и нет, лучше об этом не думать.

 

3

Каталка за Андреем приехала около одиннадцати Высокая, статная медсестра подкатила каталку к кровати и, улыбаясь, сказала:

- А ну, Горелов, перебирайся на личный транспорт, доставлю тебя туда, где много света и тепла, без остановок Тебе помочь? Или сам справишься?

- Через несколько минут двадцатишестилетний пациент палаты номер три лежал под белой простыней на дребезжащий каталке и ехал по бесконечно длинному больничному коридору в сторону операционной Комнаты, где за несколько часов полностью менялись мысли, тела, а, возможно, и судьбы людей Около операционной, собравшись в небольшую стайку, весело щебетали девушки – медсестры, чуть поодаль стояли два пожилых хирурга с белыми марлевыми повязками на лицах Андрей успел рассмотреть чуть сощуренные, внимательные глаза Михалыча. «Хорошо, – подумал Горелов, – Михалыч справится, он свое дело знает!

- Оказавшись на операционном столе, Андрей первым делом решил как следует рассмотреть незнакомое и поэтому, как казалось ему, загадочное помещение, которое до этого видел он только в кинофильмах большей частью прошлого века. Первое и единственное, что увидел Горелов, большие яркие лампы над головой. Они смотрели с потолка круглыми совиными немигающими глазами, броско и ярко выполняя свою работу, и хотя эта работа доставалась им только два раза в неделю, лампы от этого не страдали и продолжали работать слажено и прилежно, как только наступал день операции, очередной вторник или четверг.

- Экскурсия больного на операционном столе закончилась до обидного быстро. Медсестра Лена надела на лицо Андрея резиновую маску. Раз, два, три, девять, шестнадцать. Горелов сбился со счета, комната закружилась, наполнилась белым туманом, голоса людей стали глуше. Свет померк и стал каким-то прозрачным. Черные чудовища заплясали перед глазами.

«Там, на неведомых дорожках, следы невиданных зверей», - Андрей никак не мог вспомнить, откуда он знает эти строки. Они напоминали ему детство, бабушку, и еще чего-то доброе и безвозвратно ушедшее.

А черные чудовища продолжали прыгать, плясать, и извиваться перед глазами Андрея каждую минуту, меняя свои очертания, то это была большая причудливая рыба, то огромная кошка с большой гривастой головой льва, со страшной оскаленной пастью, и еще много, много разных незнакомых летающих и скачущих тварей.

И вдруг все переменилось, у него в ногах сидела мама. Наверное, только в минуты беды, счастья или тревоги начинаешь осознавать, что означает для всех людей на Земле это великое Имя. Имя святого человека, давшего тебе жизнь.

Свою армейскую службу Андрей проходил в столице Дагестана городе Махачкале и хорошо усвоил, что слова «Мать» и «Женщина» являются для этого горного народа совсем не пустым звуком. Там можно быть уверенным, в адрес женщины не прозвучит ни единого бранного слова. Да и мужчины, не сильно замученные интеллектом, никогда не употребляют этих слов в своих ругательствах.

Ну и тут есть свои заморочки. Если, не дай Аллах, девушке суждено было родиться хотя бы с небольшим физическим недостатком, то она может поставить жирный крест на своей личной жизни, ни один уважающий себя горец не предложит ей свою руку и сердце даже в шутку.

Только тут Андрей заметил, что волосы у мамы, слегка тронутые сединой, были еще густы и шелковисты. Он почувствовал, как ее пальцы гладят его руку, почувствовал, что глаза ее, чуть сощуренные, ловят его взгляд, пытаясь через него принять боль на себя. «Мама, мама, сколько огорчений приносил я тебе. Я обязан тебе всем, что есть у меня в жизни. Спасибо тебе за солнце у меня над головой, за снег, за колючий ветер. Спасибо тебе за то, что у меня есть жизнь», - думал Андрей, преодолевая острую боль в ногах. Он поднял на мать глаза, почему-то не выдержал ее взгляда.

4

Когда Андрей, очнувшись от наркоза, пришел в себя, первое чувство, которое он испытал, была боль. Боль, казалось, была везде, в руках, ногах и даже в сердце. Обрывки мыслей возникали и исчезали, и он никак не мог соединить их, постоянно натыкаясь на невидимые пропуски логической цепочки.

А сейчас Андрей, загипсованный по пояс, лежал на кровати, он был уже в полном сознании. А за дверью палаты, в широком больничном коридоре, шла своим чередом неспешная быстротечная жизнь.

От счастья расцветешь, как деревца

В год засухи от струй дождливых,

Все женщины на свете делятся

На несчастливых  и счастливых

Это Нинка Егорова, любительница поэзии и колких анекдотов.

- Ну вот если, скажем, ты, Сашка, будешь жить, и жить всегда так, чтобы тебя совесть не грызла. То тогда что получится?

- Что? – не понял Сашка.

- Тебя в преступлении обвинить могут!

- А в каком? – опять не понял Сашка.

- Совесть с голоду умрет! Балда ты, Ивановна.

Это уже сосед Яша Зыков, насмешник и балагур.

А это храпит здоровенный мужик Петя Мухин, палата его в самом конце длинного коридора, зато храп раздается по всем коридорам и закоулкам больницы. Молоденькие медсестры, пробегая мимо Петиной палаты, затыкали уши. А соседям по палате выдержать рев бульдозера без тормозов было совсем невмоготу. И приходилась им, бедолагам, проводить ночь, скрючившись, на маленьких диванчиках в коридоре. Здоровенный мужик Петя. Однажды Андрею довелось увидеть, как этот бугай съел за один присест две трехлитровые банки соленых огурцов, и причем случилось это сразу же после ужина.

Андрей улыбнулся своим мыслям, сколько улыбок, слез и печалей живет порой в долгих больничных коридорах. А ведь однажды, было, Андрея и поженили в этой палате. Как полагается, привели ему девушку в белом платье из марли, подняли его с кровати, и готово, жених и невеста. Потом жених из больницы выписался, невеста даже адреса не оставила, да он бы и написать-то ей постеснялся. Эх, как бы знать, где любовь свою найдешь, где потеряешь!

А вот еще была больнично-коридорная история. Тоже между двоими любовь случилась, так надо понимать. Ну, пришли в бытовую комнату, все с себя скинули и … ,а тут врач дежурный с вечерним обходом.

- Отвечать будешь, – на парня кричит!!

- Кончу, - отвечает, - вот тогда и буду отвечать.

Хочет даму сердца от тела своего оторвать, но мудреная конструкция елизаровского аппарата никак этого сделать не дает, сплелись спицы влюбленных между собой и шабаш, елкин пень. А надо сказать, аппарат профессора Елизарова довольно сложная конструкция, состоящая из множества металлических колец, соединенных между собой спицами, которые протыкают ногу или руку больного в сложных местах перелома костей. Пришлось врачу молодых людей со стола растаскивать, а спицы кусачками откусывать. А на утро их в больнице и след простыл.

Всякое было порой, и трагедии случались. Однажды спуталась наша девушка с горячими жителями высоких кавказских гор, те и пообещали ей горы золотые. Привели глупышку в мужскую палату, а потом к кровати привязали… Через пять минут у двери очередь стояла, пацаны аж слюной исходили от желания. Такса 10 рублей с человека за посмотреть – погладить. Говорили, что 150 рублей тогда собрали, только девчонке той ничего не досталось.

Андрей еще раз улыбнулся. Жизнь она везде жизнь, во всех ее проявлениях, а боли и отчаяние это все, будем надеется, временно.

5

Однажды случилось чудо, день это был или вечер, уже точно, наверное, и припомнить нельзя. Ну оно произошло. Чудо состояло в том, что Юра из третьей палаты, тот, что был соседом Андрея, начал ходить. Сначала робко, неуверенно, едва-едва передвигая ногами, потом все быстрее и быстрее, хотя и на костылях. Костыли в иные минуты разъезжались и заставляли хозяина их очень близко знакомиться с плиточным полом больницы. Событие это, человек на ноги встал, в палате решили отметить. И как раз в этот самый день Валентина, жена Яши Зыкова, принесла мужу водку. Естественно, спиртные напитки в лечебное учреждение проносить категорически запрещалось, и по этой причине горячительный напиток под завязку залит был в обычный литровый термос Трое друзей, давно скучавшие по острым ощущениям, осушили его до дна. Тост был один: за здоровье, за скорейший выход из стен больницы.

- Юрка, пошли курить! - крикнул Андрей.

- П-п-по-шли, – отозвался Цыганов.

И никогда не куривший Юра смело отправился покорять пространство мужского туалета. Может, тапочки на гипс не налазили, может, размера подходящего не нашлось, но Юра отправился в первое для него далекое путешествие в обычных хлопчатобумажных носках с дыркой на левой пятке. Андрей, вставший к тому времени с кровати, и балагур Яша согласились его проводить. И надо же так случиться, что проходили они мимо кабинета заведующего отделением Каплунова.

- Хоть в петлю, хоть зарезаться, хоть в метро, хоть в астрономию, Юрка Цыганов ходить начал! Смотрите, Анатолий Гиоргевич, - радостно заорал Яша.

А у Юры, по причине выпитого, в больших карих глазах прыгали, летали и ошалело метались маленькие мохнатые чертики. Но он, тяжело переставляя костыли, упрямо шагал к заветной двери.

Видимо, пьяных чертиков собралось в глазах у Юры достаточно, поэтому некоторых из них и удалось увидеть заведующему отделением. Утром группа докторов центральной клинической больницы занималась несвойственным делом. Довольно дотошно она выясняла у пациентов третьей палаты «Кто?, когда, зачем, сколько и кому».

«Тебя давно надо было напоить, давно бы и ходить начал» - смеялись они над Юрой.

А вечером весельчак Яша прощался с товарищами, это же самое делали два-три человека из соседних палат.

-Вот, - сокрушался Яша, – ходил ни по что, принес ничего. Пойду теперь вчерашнего дня искать, а его и нету, совсем нету, сколько ни копайся, не найдешь. И куда я теперь? Ни в небо, ни в земелюшку, а как бы мне Емелюшку, он бы у щуки совета спросил, а в мои сети одна мелочь попадается!

 

 6

Ночь. Вновь на небо высыпали посмотреть на притихший мир крупные звезды. Тишина. Хотя где вы видели тишину в больнице? Как известно, если уж у кого где болит, то ночью все начинает болеть с удвоенной силой. Ночь в больнице, это полное собрание различных звуков, от безутешных рыданий до безудержного смеха и крепких соленых слов.

Андрей стоит у окна, через несколько дней он покинет эти стены. Придет время, и он будет вспоминать, а чем привлекала его эта бесконечно долгая, но почему-то ужасно интересная жизнь в белом цвете больницы? И совсем неожиданно, вот так же однажды ночью размышляя, наткнется на очень простой ответ: в больнице он жил! Жил просто и легко, не задумываясь о завтрашнем дне, не оглядываясь на беды и печали, на ошибки и радости, на слезы и смех. Жил, как привык жить всегда, отвергая все условности этого мира. Жил, как привык жить. Так было и там, за стенами больницы, до того страшного осеннего дня, когда уазик с пьяным водителем оказался в кювете. После травмы наступило Одиночество. То есть Андрей ходил в местную поликлинику, на сломанную ногу накладывали шину, он безуспешно глотал какие-то таблетки, но все-таки основным в его жизни было и остается Одиночество. В больнице Горелов ежедневно находился в гуще событий, там, как это ни странно, его окружали «жена» и «племянники», все те, кого так хотелось и так не хватало Андрею в жизни, а может, ему просто хотелось ЗАБОТИТЬСЯ обо всех этих людях. Так уж он устроен, человек, если случается так, когда один человек не имеет возможности заботиться о другом, в доме тут же появляется кошка, собака или другая экзотическая живность в клетке. Будет ЗАБОТА, тогда, возможно, появятся ЛЮБОВЬ, ВЗАИМОПОНИМАНИЕ и ПОДДЕРЖКА.

Жена – Андрей задумался. Одиночество приучило его с опаской относиться к этому щепетильному вопросу. Нет, он не был обделен вниманием женщин, но Андрей никогда не мог увлечь их надолго. Вряд ли кто-нибудь согласится изо дня в день сидеть с ним наедине и слушать одни и те же стихи, которые он писал в школьные годы. Скоро он выйдет из больницы без работы, почти без образования, молодой двадцатишестилетний со справкой об инвалидности в кармане, какая уж тут может быть семейная жизнь, с кем? С другой стороны, он все чаще приходил к мысли, «что плохо человеку одному». В этом, и только в этом заключена удивительно огромная мудрость существования цивилизации на земле. Ведь, в конце концов, все великое на свете совершается во имя любви. Сила любви и мудрость женского характера вот то, что всегда покоряло Андрея в его подругах.

Андрей вздохнул и посмотрел на кровать соседа. «Спит Юрка, вон и он ходить начал», - Горелов вдруг вспомнил, как он делал свои первые шаги за пределами серого здания больницы. Метрах в трехстах от парадного входа, под сенью зеленой листвы вековых деревьев находилась автобусная остановка. И так как именно на ней заканчивался недолгий маршрут юркой машины, то ожидающих транспорт людей там почти не наблюдалось. Да и жителей в данном городке было не так уж и много, каких-нибудь двадцать две тысячи человек.

Андрей выходил на остановку, топя костыли в придорожной пыли, и в любую погоду ждал автобус. Желанный транспорт подкатывал часа через два, уж так видимо было заведено в этом городке. Когда же автобус распахивал двери, задача Горелова была поставить хотя бы одну ногу на ступеньку лестницы. Это удавалось далеко не всегда, чаще всего автобус, чихнув колечками дыма, исчезал за поворотом дороги, оставляя своего пассажира принимать теплые пыльные ванны. Горелов поднимался и уходил, уходил, для того чтобы немножко отдохнуть, отчистится и завтра с утра придти сюда снова, замерев на два часа в ожидании долгожданного автобуса.

7

-Не спишь ? – послышался голос Юры.

- Нет, думаю, - отозвался Андрей.

- А я вот вспомнил, когда я в техникуме учился, мы с ребятами в дом престарелых ходили, клубнику воровать. Ночь тогда была такая же лунная, наш техникум этому самому дому в окна смотрел. Как раз наспротив стояли. Ну, и огородик небольшой при этом самом доме престарелых имелся, чтобы пенсионеры без работы не скучали.

Поход наш тогда за клубникой чуть в тартарары не провалился. Только, значит, настроились эту самую ягоду рвать, глядим, на балконе старик сигаретой дымит. Ну, думаем, все, не видать нам клубники спелой, сейчас изо всех дверей народ сбежится. А старик вдруг говорит:

- Что, ребята, по ягоды? Берите, не стесняйтесь, нам-то все равно не достанется.

- Почему? – опешивали мы. Участок-то ваш?!

- Наш-то он наш, да только как ягоды в силу войдут, медсестры себе их собирают. Кто с ведрами, кто с лукошками, а кто и с кульками газетными. А нам кисель на обед, свежих-то ягод мы еще ни разу не видели!

- Зашли мы как-то однажды в этот дом, на первом этаже запах такой, что без противогаза и обойтись трудно. Лежат на кроватях скелеты живые, а испражнения всякие из-под них прямо на пол вытекают, постели у них, по-моему, вообще никогда не меняли. Глаза у людей пустые и какие-то остекленевшие, лежат, не шевелясь, и смотрят в одну точку. Интересно, думают ли они о чем-нибудь? По всем этажам запах каши подгорелой, что на ужин давали, не нравится - не ешь. Люди там от такой жизни почти каждый день счеты с ней сводят. А пенсию или пропивают загульно, или под матрац складывают. Умирая, всю директору завещают, директор там, говорят, ХОРОШО живет!!

- Ну, ты даешь, Юра, вспомни что-нибудь повеселее, – попросил Андрей.

- Можно и повеселее, про баню и чудака одного. Чудак один у нас был, Пашка Нетребин, и вселился ему в голову бзик, начал он в баню ездить, а баня в том городе единственная была. Спросишь, что в этом такого удивительного? Да ничего, вроде, только баня, как водится, с двумя отделениями была. Так вот Паша этот сильно забывчивым оказался. Забывал он, зачем в баню ходил. И из-за этой забывчивости своей каждый раз «ошибался» и не на ту дорогу поворачивал, а сторожами там были бабушки – божьи одуванчики. Как уж Нетребин договаривался с ними, не знаю, вот только шагал наш Паша прямиком в женское отделение. Проходил Нетребин полдороги и назад: «извините, девочки, я ошибся». Мы потом у Паши спрашивали: «Зачем тебе это?» – «А я, - говорит, - не на тела-фигуры смотрю, а на реакцию их. Некоторые краснеют, смущаются, некоторые смеются, а кто и мочалками кидается».

А потом, когда мы с ним в город выходили по какой-нибудь надобности, так он девочек встречных нам показывал. Их, говорил, в бане видел. Когда мы техникум заканчивали, так Пашка тот заведующей баней длинное письмо написал, на четырех страницах. Все прощения у нее вымаливал за забывчивость свою, вымолил, ребята говорили.

Вот и повеселей истории у меня в жизни бывали, жалко не со мной. А письмо это Нетребин мне показывал, на листочках в клеточку. Ну, все, спать давай. Завтра трудный день будет.

Comments: 0