ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

СКРОМНО О СЕБЕ

Как помнится, родился с нормальным весом и вполне средним ростом в июне 1944 года. Вскоре поменял морозный Крайний Север на юг Западной Сибири: там, в деревне, жила моя бабушка. Она же заменила мне родителей, о чём я не сожалел. Так что вырос вполне деревенским пареньком с крепким здоровьем. Образование как-то меня не удручало, а с пяти лет особенно хорошо давались надписи на заборе председателя. Бабушка была глухой, неграмотной и, ко всему, верила в Бога. Антагонизм на этой почве и колхозные трудодни вынудили меня в шестом классе сбежать в город. Вдовствующие многодетные тётки вскоре избавились от меня через ВЛКСМ, устроив на мебельную фабрику и в вечернюю школу. Так и пошло-поехало: работа, школа, вечерний институт, служба в подплаве. Опять институт, семья, аспирантура и вновь моря-океаны. Будучи в отпусках, обзавёлся детьми. В перестройку угодил на пенсию и взялся за перо, став газетчиком на двадцать лет кряду. А войдя во вкус, дошёл до ручки: публиковал книги с рассказами и повестями. Чем остаюсь доволен по сей день. В 2014 году отметил 70-летие и полное отсутствие здоровья, что почти не влияет на мой мажор и недостаток в друзьях. Искренне ваш, Валерий Граждан.

Чернавка

Строители, скорее всего, поленились сделать ливневую канализацию на дороге и проложили под асфальтом тротуара у обочины трубу. Так себе, не особо крупную, а ко всему – неработоспособную. Чтобы вода достигла её уровня, надо было пролиться вселенскому потопу. А лето выдалось суховатое.

Откуда-то прибилась к нашему району молодая сучка. Чёрная, как смоль. Без единого пятнышка иного цвета. И почему-то стали часто видеть её прохожие подле этой трубы. Даже прозвали её: Чернавкой. Потом стали подбрасывать ей съестное, кто что принесёт, то и дают: косточки, рыбку, колбаски, а то и вовсе – хлеба. Она с благодарностью принимала всё. Часть поедала, часть тащила в трубу. Да и вела она себя как-то странно: смотрела прямо в глаза, не заискивала, хотя хвостом слегка в знак благодарности виляла. А хвост всегда держала трубой: верный знак собачьей гордости. И было явно видно, что той скоро щениться. Так оно в скорости и случилось.

Ко всему надо бы добавить, что животные куда более, нежели человек, обладают чувством самосохранения, предчувствия даже природных явлений и, тем более, – катаклизмов. Поэтому удивлял выбор сучкой для обзаведения потомством трубы, в общем-то предназначенной человеком под канализацию. Но позже всё-таки подтвердились её природные инстинкты: труба НИКОГДА не затоплялась. Именно поэтому лёжку для своих первенцев она выбрала не просто удачно, а верно. Кроме того, Чернавка, в отличие от других сучек, не становилась агрессивной при обзаведении приплодом. Нет, скорее всего, она была замечательной матерью. Молнией носилась по перелеску за тротуаром в поисках пищи: щенки требовали своё и, как позже выяснилось, их было пятеро. Подношения жильцов окрестных домов брала исключительно из рук, либо с подосланной газетки, небрежно брошенное съестное игнорировала. Будто и не замечала его вовсе.

«Вот ведь, посмотрите на неё: какая гордая, не нравится, что бросила ей обрезки колбасные! Вон, как хвостом зло дёрнула. Смотри-ка ты, ну и сиди голодная!» – со злобой сказала дамочка и пошла восвояси. Но я заметил, что позже Чернавка всё же подобрала кусочки: щенки становились всё больше и хотели есть постоянно. У бедняги ввалились бока, а на морде выразились глаза. Но униженно смотреть и выпрашивать подаяние она не стала.

У Чернавки появились свои знакомые среди прохожих. Она ещё издалека начинала помахивать им хвостом. А её черные как смоль щенки начали временами выглядывать из своего убежища – трубы. А то и вовсе выкатывались на травку и затевали игры. Какая-то добрая душа принесла щенкам чашку с едой, и теперь подношения складывали туда. Чернавка суетилась подле, благодарно повизгивая. Щенки благоразумно шмыгали в трубу и оттуда наблюдали за матерью и людьми.

Тем временем буйство разнотравия обозначило приход лета. Окрепшие малыши всё меньше пользовались убежищем, чаще попросту отбегали в сторону перелеска. А Чернавка таскала еду из чашки в густую траву, где тявкали подросшие щенки. Всё дальше от трубы-логова уходило семейство. У недавно щенячьих мордашек стали проглядываться клыки, появился угрожающий рык, стали закручиваться вверх хвосты. А однажды восхищённые прохожие наблюдали, как Чернавка со своим повзрослевшим выводком взяли в клыки забредшего здоровенного «полкана». А поводом для свары послужила добытая, скорее всего, на соседнем базаре, худосочной самкой увесистая кость. На неё же претендовал «полкан» – чужак. Но стоило ему взять кость в зубы половчее, как в шею ему вонзились клыки Чернавки. Тут же пиявками вгрызлись псу в пах едва ли не молочными зубами все щенки разом. Бросив кость, «полкан» взвыл от боли. И кончилось тем, что лохматый бродяга еле унёс ноги, поджав хвост под самое брюхо – позорный признак побеждённого. Чёрными колобками бежало за ним лающее почти по-щенячьи чернавкино семейство.

Авторитет самки с выводком рос день ото дня. Даже сильные кобели, гроза пришлых собак, предпочитали не связываться с «шайкой чёрных». Дело в том, что все щенки Чернавки имели такой же безупречный угольный окрас. Но, вопреки суждениям о беспородных собаках, весь собачий молодняк любил поиграть с детворой микрорайона. Чему многие, особенно состоятельные родители были «не особо рады», а скорее враждебны: завидев щенков, отгоняли их камнями.

Утро одного из выходных дней огласилось леденящим, душераздирающим собачьим воем. Многие, несмотря на ранний час, повыходили на балконы, а то и на улицу. А там, на бугорке у перелеска, любимом месте игрищ щенков с ребятнёй сидела Чернавка, задрав к небу голову и выла…Неподалёку валялись окровавленные трупики всех её пяти единокровных малышей. Их тельца как будто снова приняли вид тех самых кутят из трубы, вылезших на белый свет. Теперь в их открытых глазах был немой вопрос: «Люди, ну кому мы помешали?!» А Чернавка выла, пока её не прогнал какой-то «сердобольный» житель.

Собака в окне

Она сидела здесь всегда, когда народ валом двигался на работу, либо обратно. В большинстве из прохожих собачка узнавала вчерашнего знакомого, а то и недельной давности. От каждого из них у животного имелось своё впечатление, а то и вовсе некие ассоциации. Такая вот была собака. Она, разве что с перерывом на обед, а то и на ночь, созерцала улицу. И делала это просто зачарованно, абсолютно не шевелясь. Многим прохожим так и мыслилось: «Смотри-ка, надо же, такое натуральное чучело сделать!» Но те, кто успевал заглянуть ей в глаза, сразу же проникались добротой к этому существу. А глаза у Бетси (так назовём мы нашу героиню) живо блестели маслинами, и в них отражался весь уличный мир. Мир, прямо скажем, не очень привлекательный: слякоть, ветер и, должно быть, собачий холод. Но всё это было по ту сторону стекла. Грязный снег из-под колёс машин, изрыгающих дым, бездомные собаки и люди, люди…Много, очень много людей.

Вон один, давно стоит. Видно, прячется от ветра. И чего стоит, ведь не автобус ждёт – их прошло разных и немало. Видно, некуда ему больше ехать, да и не на что. Вон, ботинки-то какие грязнущие и рваные. Немало объездил, но толку нет: отказали. Кому нужен такой пожилой и немощный! Он голоден, и ему негде согреться, нет у него и тёплой куртки. И Бетси выронила слезу жалости: нет у него доброго хозяина…

А вот ещё собачкин знакомец. Мальчишки его Костей зовут. Добрый мальчик, он всегда машет ей рукой. А та приветливо отвечает веером хвостика. Подросток приостановился у киоска, что через кювет напротив окна. Киоск блистал этикетками сигарет, пива и прочих жвачек. Нет, покупать здесь он ничего не будет. Костя несколько минут полюбуется во-он тем пакетиком. Продавщица иногда подзывала парнишку, высунув руку наружу с угощением. Это была заветная жвачка. Повезло ему и сегодня. Радостный мальчуган вприпрыжку подбежал к маленькой девочке у угла. Бетси догадывалась – это была его сестрёнка. Костик нежно преподнёс ей пакетик. Отца, а по-собачьи хозяина у этих детей не было. И братик, угостившись где-либо пирожком, а то и куском хлеба, нёс большую часть сестричке. Их мама придёт затемно. Из-под вытертого пальто белел медицинский халат. И даже сквозь окно до Бетси пробивался едучий больничный запах лекарств.

А бывало и так: к киоску подъезжал страшный автомобиль с множеством фар и чёрными стёклами. Вышедший оттуда бритый наголо амбал без шапки молча протянул волосатую руку в амбразуру киоска. Огромные в оправе чёрные очки скрывали от мира его глаза и почти половину лица. Забирал пачку денег и, пахнув на всю улицу дорогими духами, укатывал восвояси. И не могла понять собачка: за что та добрая тётя дала ему столько денег? Пойми их, этих людей!

Чья-то тень скрыла улицу от Бетси…Ах, да! Это же тот самый дядя, что иногда прохаживал по ихней улице. Её сердечко забилось учащённо, приятная блажь овладела ею. Вот ведь за окном он, а чувствуется его внутренняя доброта. Прохожий протянул руку к окну, как бы имитируя ласку собачки. Чуть присвистнул и подмигнул. Она вильнула хвостиком и протянула к мужчине лапу. Даже привстала на задних лапах и хотела было лизнуть ладонь в ответ на оказанное внимание. Какой хороший человек! Но их свиданию препятствовало окно. И, немного постояв подле собачки, он помахал рукой и поспешил дальше по тротуару.

А Бетси, немного погрустив, уселась поудобнее на подоконнике. Скоро придет из школы Вадик, сын Николая Петровича и «лапочки» Людмилы. Собачка любила семью, особенно Вадика и его маму Людмилу. Мальчик играл и гулял с ней по парку, а хозяйка угощала её куриными косточками и прочими вкусностями с семейного стола. Она чувствовала буквально все нюансы обожаемой ею семьи. А Николаю Петровичу подавала тапочки и свежую газету с тумбочки у входа. А ещё Бетси знала, что мама Люда скоро родит маленького человечика. Какой он будет? Каким станет мир за окном?

Поднял бы денежку

Было сыро и холодно. Маршрутки, брызгая грязью, большей частью проносились без остановки: заняты. Ну, прямо-таки Владивосток в ноябре. Но теплая «аляска» грела лучше флотской шинели. Согбенная старушка, как видно, не чувствовала холод, а, вернее, потеряла чувство к нему, как и к годам. Её когда-то драповое демисезонное пальто в отдельных местах, особенно на спине, напоминало мне парусину бригантины, завершившей кругосветку. Щеголяя остроносыми туфлями и пятисотдолларовыми джинсами, жевал нечто детина с рыбьими глазами. Он попивал пиво из полуторалитровой бутылки.

Подошла полупорожняя маршрутка. Чуть не столкнув в грязь старую женщину, вальяжно внёс себя в салон нашенский денди. Такие более вписываются в БМВ, либо Вольво, а то и в Мерседес. Его внешность и полубрезгливое выражение лица говорили, вернее – кричали, что это чуждая ему среда. И он просто вынужден терпеть вокруг себя этих «лохов». Я помог женщине войти. Сели. Бабулька с костыликом примостилась у окна. Околосветский жлоб напротив, вытянув ноги в проход. Мне досталось место за стойкой.

«Газель» ошалело рванула в поток машин. Севшие начали передавать плату за проезд. Я взял деньги из трясущейся сухонькой руки мамаши и, привстав, передал водителю. Парень достал купюры и без счёта подал их за спину. При этом одна купюра упала в слякоть на полу. Похоже, что денег всё-таки хватило. А обронённая денежка так и осталась на полу. Франт даже не покосился на бумажку. Это была десятка. То есть пол-литра молока, выпиваемого пенсионеркой за день на её скудную пенсию.

– Шынок, ты уронил денежку! Ай, не видишь? Затопчут ведь… – прошепелявила беззубым ртом, возможно, бывшая учительница. Кто их теперь разберёт: бывший научный работник, либо бомж. Всех трудяг «причесали» под нищих. – Может тебе не надо, так я подниму. А?

– Подымай, подымай, бабка! Мне она без надобности. Грязная!

– Ничего, сынок, для меня это деньги…Спина вот только…

– Слышь, парень, – не выдержал я унижения к женщине,  – подними, пожалуйста, десятку и отдай старушке. Не изгаляйся над человеком!

Тут «денди» словно встрепенулся. Увидев визави с открытым и независимым видом, он исподволь почувствовал его превосходство. Затем носком ботинка придвинул купюру к себе. Шумно и с расчётом на публику, процедил: «Па-ажалста!»

– Бумажку-то вытри, ведь не в урну бросаешь, а человеку подаёшь!

Женщина безропотно приняла невольное подяние и, склонив голову, прошептала:«Спасибо вам, деточки! Дай вам бог здоровья…»

Детина, кривясь и явно не в настроении, вышел на следующей остановке.

Комментарии: 0