Валерий Граждан

СКРОМНО О СЕБЕ

Как помнится, родился с нормальным весом и вполне средним ростом в июне 1944 года. Вскоре поменял морозный Крайний Север на юг Западной Сибири: там, в деревне, жила моя бабушка. Она же заменила мне родителей, о чём я не сожалел. Так что вырос вполне деревенским пареньком с крепким здоровьем. Образование как-то меня не удручало, а с пяти лет особенно хорошо давались надписи на заборе председателя. Бабушка была глухой, неграмотной и, ко всему, верила в Бога. Антагонизм на этой почве и колхозные трудодни вынудили меня в шестом классе сбежать в город. Вдовствующие многодетные тётки вскоре избавились от меня через ВЛКСМ, устроив на мебельную фабрику и в вечернюю школу. Так и пошло-поехало: работа, школа, вечерний институт, служба в подплаве. Опять институт, семья, аспирантура и вновь моря-океаны. Будучи в отпусках, обзавёлся детьми. В перестройку угодил на пенсию и взялся за перо, став газетчиком на двадцать лет кряду. А войдя во вкус, дошёл до ручки: публиковал книги с рассказами и повестями. Чем остаюсь доволен по сей день. В 2014 году отметил 70-летие и полное отсутствие здоровья, что почти не влияет на мой мажор и недостаток в друзьях. Искренне ваш, Валерий Граждан.

Собака в окне

Она сидела здесь всегда, когда народ валом двигался на работу, либо обратно. В большинстве из прохожих собачка узнавала вчерашнего знакомого, а то и недельной давности. От каждого из них у животного имелось своё впечатление, а то и вовсе некие ассоциации. Такая вот была собака. Она, разве что с перерывом на обед, а то и на ночь, созерцала улицу. И делала это просто зачарованно, абсолютно не шевелясь. Многим прохожим так и мыслилось: «Смотри-ка, надо же, такое натуральное чучело сделать!» Но те, кто успевал заглянуть ей в глаза, сразу же проникались добротой к этому существу. А глаза у Бетси (так назовём мы нашу героиню) живо блестели маслинами, и в них отражался весь уличный мир. Мир, прямо скажем, не очень привлекательный: слякоть, ветер и, должно быть, собачий холод. Но всё это было по ту сторону стекла. Грязный снег из-под колёс машин, изрыгающих дым, бездомные собаки и люди, люди…Много, очень много людей.

Вон один, давно стоит. Видно, прячется от ветра. И чего стоит, ведь не автобус ждёт – их прошло разных и немало. Видно, некуда ему больше ехать, да и не на что. Вон, ботинки-то какие грязнущие и рваные. Немало объездил, но толку нет: отказали. Кому нужен такой пожилой и немощный! Он голоден, и ему негде согреться, нет у него и тёплой куртки. И Бетси выронила слезу жалости: нет у него доброго хозяина…

А вот ещё собачкин знакомец. Мальчишки его Костей зовут. Добрый мальчик, он всегда машет ей рукой. А та приветливо отвечает веером хвостика. Подросток приостановился у киоска, что через кювет напротив окна. Киоск блистал этикетками сигарет, пива и прочих жвачек. Нет, покупать здесь он ничего не будет. Костя несколько минут полюбуется во-он тем пакетиком. Продавщица иногда подзывала парнишку, высунув руку наружу с угощением. Это была заветная жвачка. Повезло ему и сегодня. Радостный мальчуган вприпрыжку подбежал к маленькой девочке у угла. Бетси догадывалась – это была его сестрёнка. Костик нежно преподнёс ей пакетик. Отца, а по-собачьи хозяина у этих детей не было. И братик, угостившись где-либо пирожком, а то и куском хлеба, нёс большую часть сестричке. Их мама придёт затемно. Из-под вытертого пальто белел медицинский халат. И даже сквозь окно до Бетси пробивался едучий больничный запах лекарств.

А бывало и так: к киоску подъезжал страшный автомобиль с множеством фар и чёрными стёклами. Вышедший оттуда бритый наголо амбал без шапки молча протянул волосатую руку в амбразуру киоска. Огромные в оправе чёрные очки скрывали от мира его глаза и почти половину лица. Забирал пачку денег и, пахнув на всю улицу дорогими духами, укатывал восвояси. И не могла понять собачка: за что та добрая тётя дала ему столько денег? Пойми их, этих людей!

Чья-то тень скрыла улицу от Бетси…Ах, да! Это же тот самый дядя, что иногда прохаживал по ихней улице. Её сердечко забилось учащённо, приятная блажь овладела ею. Вот ведь за окном он, а чувствуется его внутренняя доброта. Прохожий протянул руку к окну, как бы имитируя ласку собачки. Чуть присвистнул и подмигнул. Она вильнула хвостиком и протянула к мужчине лапу. Даже привстала на задних лапах и хотела было лизнуть ладонь в ответ на оказанное внимание. Какой хороший человек! Но их свиданию препятствовало окно. И, немного постояв подле собачки, он помахал рукой и поспешил дальше по тротуару.

А Бетси, немного погрустив, уселась поудобнее на подоконнике. Скоро придет из школы Вадик, сын Николая Петровича и «лапочки» Людмилы. Собачка любила семью, особенно Вадика и его маму Людмилу. Мальчик играл и гулял с ней по парку, а хозяйка угощала её куриными косточками и прочими вкусностями с семейного стола. Она чувствовала буквально все нюансы обожаемой ею семьи. А Николаю Петровичу подавала тапочки и свежую газету с тумбочки у входа. А ещё Бетси знала, что мама Люда скоро родит маленького человечика. Какой он будет? Каким станет мир за окном?

Полёт над Солнечной Долиной

      Есть расхожая фраза: «Чуть не умер от страха». Странно, но почему-то многие не прочь этого «чуть», то есть адреналина,  глотнуть добровольно или невзначай. Превзойти себя, стихию, ситуацию… Где та грань возможного, когда человек ярко осознаёт свою бренность, но продолжает «держать старуху-смерть за горло».

       Тот день задался исключительно на радость молодым и не очень, почти поголовно живущим в нашем посёлке на краю земли российской. Зимняя природа Камчатки своим видом щедро одаривала эйфорией даже тех, кто лишь взглянул в окно. Солнце многократно преломлялось между девственно белыми сугробами и сахарным убранством деревьев.

      Ко всему присовокуплялась тихая радость предвкушения Нового года. Повсюду водружали ёлки: дома, в школах и детсадах, во дворце культуры и на центральной площади. До празднества оставались считанные дни, и люди с охотой делились хорошим настроением. Шли на утренники, на каток, на лыжню и смеялись звонко, беззаботно.

       Весёлой гурьбой ввалились в квартиру друзья моего сына с намерением завлечь нас в Солнечную Долину. Кто бы возражал! Если где на Земле и есть более прекрасное место для зимнего отдыха, то это бесспорно Камчатка!

        Здесь горы как в ладошках из сопок хранят от малейших дуновений ветра это сказочное место. Солнце, будто специально щедро дарит свет и тепло безмерно именно в этот райский уголок. Иначе, как «лыжным царством», долину не назовёшь. Но её поименовали именно Солнечной. Весёлый гомон, смех, восторженные визги, свист лыж лихого спортсмена, веер снежной пыли от горных лыж на виражах оседал на собравшихся. И те уже сами искрились кристалликами в лучах солнца.

        Друзья моего сына Жени были на самых обычных беговых лыжах, даже не с пластмассовой основой. Такие же были у меня и сына. Не «фишеры» с прибамбасами, не прыжковые и не слаломные. Здесь редко кто мог блеснуть раритетом. И не по причине дороговизны инвентаря, просто в те времена чаще лыжи делились на беговые и охотничьи.

         Дима, Юра, Сергей и Женя о чём-то шушукались в сторонке от меня и смеялись.

- Ну чего ещё удумали, кайтесь!, - полюбопытствовал я.

- Да вот, дядя Валера, не слабо вам скатиться с вон той горбатой сопки? - помявшись, молвил Димка.

        Да, справа от нас, как бы втискиваясь в центр Солнечной Долины, громоздился горбатый дуэт сопок. Довольно высоких, но поменьше именитого Колдуна, гордо возвышающегося на фоне вулканов.

«Не слабо» - отдалось эхом Димкино выраженьице.

          А суть сводилась к тому, что следовало взобраться на верхний горб, разогнаться до нижнего подобия трамплина-сопки и…оторвавшись, пролететь. Сколько пролететь – не уточнялось. Главное было в том, что: во-первых, надо выполнить этот самый полёт, во-вторых, приземлиться (присопочниться) на обе лыжи и, в-третьих – устоять на них до самого подножия.    

        Вся ватага начала «давить на психику», говоря, что прыгнут первыми. Это вселяло надежду на осуществимость затеянного, хотя и не мной. «Ах, стервец, ведь он здесь прыгал и не раз!» – невольно подумал я, и стало несколько не по себе за сына: очень уж высоко. Но с сопки, чуть ли не обгоняя друг дружку, неслись как пацаны, так и молодые парни. Моих ровесников не наблюдалось.  Всё более в возрасте моего сына, и реже – старше.

Я прыгал с самопального трамплина на берегу Омки – это было почти в детстве. И тоже на простых лыжах с ещё ремёнными креплениями. И тоже без чьёго-то разрешения. Просто хотелось рискнуть «не слабо» и не потрафить перед друзьями. Теперь, как видно, придётся повторить или…шмякнуться всеми костьми. У подножия спуска кто-то заботливо убрал с трассы кучу переломанных лыж и палок. «Шмякались» здесь довольно часто. Хотя снежное одеяло так укутывало сопки, что падение почти никогда не приносило сюрпризов в виде переломов рук, ног.

         Сугробы, как на самих сопках, так и между ними, таили в себе необъятность. Снег здесь падал в безветрии и был необыкновенно пушист. Не мудрено, что даже упавший самолёт в предгорьях Паратунки так и не смогли отыскать (!!). Так что мягкость могла оказаться и коварной, окажись ты в горах один.

        Как бы напоследок, осмотрелся кругом: красота! А у подножия природного трамплина скопилось немало зевак. Среди них были не только друзья и знакомые Жени, но и мои. «А, будь что будет! Сам дурак. Надо было сразу отказаться, мол «не в коня корм», так нет же. А теперь изволь скатиться!» – думал я, обливаясь потом, делая «лесенку» по склону сопки.

        Мальчишки уже взобрались и ждали меня. Ухарцы предвкушали зрелище, а заодно и возможность хлебнуть бодреца самим. И вот мы все на вершине снежного идола. Внизу, подобно муравьям, копошились десятки любопытствующих. Здесь их голоса не слышны: ветер, напрочь отсутствующий внизу, на вершине безумствовал. Кедровый лапник распластался, прижался от стихии к спасительной горе.

       Лыжня спуска блестела зеркалом, слепила даже в тёмных очках.

– Первый, пошёл! – выкрикнул моему сыну Серёжка. И Женя ринулся вниз, сжавшись почти до колен. Невольно сжался и я, переживая за сына. Следом пошёл Дима, махнув ободряюще мне рукой. Я продолжал отслеживать спуск сына. Вот он уже пружинно оттолкнулся от вершины нижней сопки и как бы завис в воздухе и… пропал, скрывшись за карнизом сопки. Но уже через несколько мгновений он как бы вынырнул у подножия. Вот уже сын  далеко внизу машет руками. Всё в порядке.

       Последним пошёл на лыжню спуска Юра: «Не дрефь, дядя Валера! Всё будет ладненько! Ждём внизу!»

Всё. Пора и мне. Оглянулся назад, там карабкались на макушку ещё «любители адреналина» и тоже на беговых. Ветер завывал ехидно: «У - уу, у-ух стра- аш- шно, жу-утко стра- аш- шно! Бо- ойся!

«Эх- ха, мать честная! Па- алундра-а!!», – стараясь заглушить страх, заорал я и метнулся по обледеневшей местами лыжне.

         В первую же секунду мне стало ясно, что мотоочки у ребят были не для форса. Да и мой сын где-то разжился: без очков, именно ветрозащитных, на скоростном спуске гиблое дело. Встречный ветер почти игнорировал цивильные очки. Глаза заслезились, и я уподобился «ёжику в тумане». «Устоять бы, не грохнуться!» – подумалось под стук собственных зубов. Напрягся до предела, ощущая каждую выемку, пружинил. Тело вспомнило те прыжки с трамплина в юности. Здесь-то спуски большинству были не в диковину, но не по такой жёсткой лыжне-узкоколейке.

        И вот меня вжало на подъёме нижней сопки, да так, что я едва не сел на лыжню и…выбросило в нижние слои атмосферы. Ориентация мной была потеряна, остались воскресшие инстинкты. Раскинул руки в стороны. Наверное, это был полёт. Абсолютно свободный полёт в никуда. Внутри меня что-то беззвучно оборвалось и мысленно шлёпнулось на склон. Вслед за «что-то» шкрябнул пятками лыж и я. Невольно присел, откинулся, удерживая равновесие. Едва удержавшись, вошёл в дичайший спуск. Лыжи дребезжали так, что казалось, вот-вот разлетятся в щепки. Но они резко вырвались из-под меня, дав волю моей «пятой точке» самостоятельно пересчитать первые два-три бугорка. Потом неведомая сила так крутнула меня винтом, что как бы лопнула некая шкура. Где треснуло – не понятно, но её звук я явственно ощутил всем телом. Напоследок моё безвольное тело та же сила, скорее всего, инерции, отбросила в сторону от лыжни, спутав мои ноги с лыжами. И всё стихло…

«Вот теперь всё! Господи, только бы не позвоночник!» – ожгла мысль, чувствуя, как холодеет чуть ниже спины.

       Осела поднятая мной снежная круговерть. И я увидел воочию стоявших совсем рядом отдыхающих лыжников. Они почему-то смеялись. Нет, они просто дёргались в конвульсиях от смеха. Пришлось сделать попытку пошевелить ногами. Я их не видел, но понял: ноги целы. Значит и позвоночник цел?! А что же тогда треснуло? И рука потянулась туда, где потянуло по спине холодом…

         И, о боже, это была моя оголённая задница! А треснули крепчайшие джинсы, причём, вместе с трусами. Не выдержали они резкого сида при приземлении. Меня сложило подобно перочинному ножику. Ко всему, сломало правую лыжину. Это случилось, когда меня швырнуло на махоньком бугорке справа. И какое благо, что свои титановые палки я оставил моему соседу покататься. С ними мне вряд ли так повезло при падении. А тут я сгрёб в пятерню остатки брюк и, прикрывая срамоту, поковылял домой. Мой сын и его друзья обещали зайти попозже. А Женя, помявшись и посмеиваясь, сказал: «Па, а ты молодец! Не ожидал!»

Ну а что, полёт-то состоялся! 

                             Вилючинск, год 1984. Валерий Граждан.

Ад при жизни

        Она сидела за холодильником на корточках и тихонечко плакала. Ирочка почти не всхлипывала, чтобы не расстраивать маму. Мама Таня лежала поблизости у стены. Вот уже который год она недвижима и почти перестала разговаривать. Несчастная женщина лишь тихонечко издавала звук, схожий с просящим мяуканием голодного котёнка. Так она просила дочку справить утку или ещё что. А чтобы малышке было легче совладать с её неподатливым телом, больная практически не ела. Но в комнате не было запахов фекалий и мочи, неизбежных при лежачей больной. Ирочка пчёлкой вилась подле матери, когда та выказывала  просьбы с помощью жестов рук или интонации голоса.

           Девочке едва исполнилось десять лет, когда их семью постигла страшная беда. Маме Татьяне на работе по трагической случайности нанесли травму головы. И её, по сути чуть живую, с черепно-мозговой раной отвезли в реанимацию. Прошла неделя, другая, месяц, но молодая женщина не выздоравливала. И врачи начали готовить работницу к выписке как безнадёжную калеку. Её муж Николай запил, когда ещё Татьяна лежала недвижимой в больнице. Дома не стало даже хлеба. Да и самой семьи-то не стало. Супруг и раньше был истинным бирюком. Многие дивились выбору Тани: «И чего ты в нём нашла!..» А так вот случается в жизни: девичье счастье мало предсказуемо. С виду вроде пригож, немногословен, трезвый (пока знакомились да встречались). А потом ведь жди, когда тебе снова кто предложит замуж… На заводе дали им комнату в коммуналке: Татьяну на работе считали перспективной: бухгалтер с высшим образованием и на хорошем счету. Николай же был из разряда тех, к кому «претензий от руководства не имеется». И вся характеристика.

       С рождением Ирочки её муженёк всё более отдалялся от семьи. То «с друзьями посидел», либо «задержался на работе», а то и «попросили остаться во вторую смену». К дочке новоявленный отец был более чем равнодушен. Так что росла Ирочка как молодая веточка на берёзке-первогодке: беззащитная ко всем ветрам и невзгодам. Любой прохожий походя мог нанести ей рану. Так и повелось: чем жила Татьяна сама, то и передавала дочке. Безропотно переносила козни и пьяные выходки мужа, оберегая дочурку. И вот случилась эта трагедия…

         Едва маму свезли в реанимацию, как папа перестал приходить домой вообще. Из кухни, которая была на две семьи, неслись вкусные запахи и пьяный смех. У молодящейся соседки шёл «приём» очередного «мужа» на ночь. И если девочка попыталась хотя бы согреть для себя чаю, то получала затрещину грязной тряпкой от холостячки: «Развели нищету! Пожрать спокойно не дадут. Все в рот заглядывают! Вон отсюда!» Вот и всё на этот день. А завтра, когда тётя Зина уйдёт на работу, она вскипятит свой чайник, наполнит бокал и аккуратно смахнёт в него крошки со стола. Даже недоеденные засохшие корки брать боялась: скаредная Зина могла и кулаки в ход пустить, коли чего заметит.

          С выпиской мамы жизнь теперь уже двух женщин превратилась в ад. Даже выйти в туалет малышка опасалась в присутствии фурии. Однажды случился беспредел. Началось не просто гонение девочки с кухни, туалета, а даже из коридора. В ход пошли уже  кулаки. Это случилось, когда Ира задержалась в туалете: надо было замыть утку из-под мамы. Разъярённая молодка ударила беднягу в лицо и пнула её ниже пояса: «Скорее бы вы сдохли, нищенки!» Выбитая из рук утка покатилась вдоль коридора.

Дверь в комнату с приездом Татьяны закрывать не могли: Ирочке надо было бегать в магазин – купить на оставшиеся от пенсии деньги хотя бы хлеба и иногда молока, в аптеку, ходить в школу. В её отсутствие могли приходить к больной разные люди: из больницы, церкви, собеса, с работы... Но приходящих и приносящих хоть малую толику становилось с каждым днём меньше. На лекарства уходили почти вся пенсия и детское пособие. Приходили старушки из церкви и давали поесть, но более читали молитвы. Всё, буквально всё легло на плечи более чем осиротевшей девочки. А вскоре папа ушёл от них совсем, забрав даже стол, где Ира делала уроки. Теперь она решала задачки, лёжа на полу. Были ещё два стула и икона в углу: её принесли из церкви. Патронажные сёстры в свои нечастые визиты делали «всё, что им положено» и уходили. Если удавалось купить лекарства для систем, то сёстры их ставили. А «на нет и суда нет». И Татьяна начинала подвывать и корчиться от боли. Ирочка не находила себе места. Как-то из Москвы приехала сестра Ефимовой из столицы и закупила лекарств на солидную сумму. Помогла с лечением. У больной начала налаживаться речь. Могла поворачивать тело под утку и подмывание. Оставив немного денег, москвичка уехала. Сестра была не из бедных, но и постоянно печься о несчастных попросту не могла. Сама серьёзно болела.

       Социальные службы приходили лишь удостовериться, что «инвалид первой группы Ефимова дышит, и пульс нормальный». Теперь кто упомнит, что они там писали в отчётах… Одно помнится хорошо, что ни едой, ни одеждой их особо никто не баловал. Ну, разве что благотворительные тапочки, да байковый халат. Попервоначалу приходили подруги с предприятия. А чаще ломились пьяные соседи с матом и избиением. Были даже попытки изнасиловать парализованную Татьяну. Похотливо тискали даже Иринку. От нервного и физического перенапряжения слегла Ирочка. Татьяна плакала по ночам от беспролазных горя и бед. Хотелось одного: умереть, чтобы сохранить жизнь дочке. Даже бывшие подружки по школе перестали посещать свою одноклассницу: им было стыдно за бедствующую семью, и они чурались от визитов. И девочка-подросток стала превращаться в согбенную старушку с сетью морщин на лице. Букет её болезней был тоже присущ старцам. Она увядала и чуть ли не чахла. Шли годы. Татьяна в отсутствии Иринки молила Бога забрать её к себе и избавить от мук дочку. Но тот лишь молчаливо взирал из иконостаса, считая видно, что отпущенные муки не исчерпаны.

          Финал в этой истории был легко предсказуем. Его удостаиваются почти все мамы-инвалиды, оставшиеся наедине с болезнями и…детьми. Спасения по-настоящему в таких семьях ждать неоткуда: только недельные системы для поддержки больного с ЧМП (черепно-мозговая травма) обходятся в пару пенсий. О прочих лекарствах и речи нет. Список лечебных средств для льготной выдачи был составлен как минимум неким инквизитором. В нём не числилось НИ ЕДИНОГО эффективного (понимай – дорогого) лекарства. И, попав в «лоно льготного лечения», инвалид был обречён на смертный одр, коли не обладал от рождения геркулесовым здоровьем. Зато страна в целом «боролась за демографический рост». Прямо как в той больнице: «Температура пациентов, в целом, нормальная, включая морг».

        И решились подруги калеки пойти «за правдой в мир». Пригласили к Ефимовым прессу и поведали обо всём. Пожалуй, доходчивее всех, хотя и с трудом, рассказала сама Татьяна:

«Сейчас Ирочки со мной нет. Она совсем занемогла. Приходят ко мне знакомые, подруги… Приносят немного покушать. Спасибо им… А то соседи ругаются, что кушать часто готовим. Хотя не могли мы часто готовить: нам почти не из чего. Да и Ирочка просто физически не успевала. Тогда мы ложились спать голодные. Даже если дочка вовремя не уберёт с плиты чайник, либо кастрюлю, соседка врывается к нам, орёт и даже дерётся. Сбрасывает нашу посуду с остатками пищи прямо на пол. Мы подбираем, ведь есть-то всё равно больше нечего. Ирочка мне жалуется: «Мамочка, я боюсь выходить на кухню, там тётя Зина орёт на меня и бьёт тряпкой в лицо». А после этого дочка вообще есть не может. У неё постоянно болит голова, ноги, руки и от постоянных голодовок – живот. «Мамочка, мне плохо…Я ничего не могу делать». Ляжет на пол, и встать не может. «Мама, как я хочу убежать от них, чтобы никогда не видеть!» А я ничего сделать не могу, чтобы защитить своего ребёнка. Болезнь не хочет отступать. Я ей всё детство загубила. Даже не всякий взрослый выдержит такую нагрузку. То кушать, то стирать, то туалет за мной. И мне невыносимо больно. Пусть бы мы жили отдельно, а то ведь даже ручки с кранов поснимала, чтобы мы не пользовались. Я молю Бога, чтобы мне хотя бы смочь сидеть. Это такое счастье! Я даже научилась гладить и стирать мелочь на животе. Всё дочке легче, ведь она ещё ребёнок...»

         После этого интервью прошло ещё полгода хождения по кабинетам власти. Но всё-таки мегеру отселили в отдельную отремонтированную квартиру в престижном районе. Довелось возить эту выдру на смотр предлагаемой квартиры. Так она заявила: «А почему этой чахоточной оставили двушку, а мне однокомнатную?!»

Я лишь молча сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы не врезать от души ей в наглую физиономию.

 

      И вместо послесловия. Иришка закончила университет. Зарабатывает на жизнь и покинула родной Ульяновск, то есть осела вдали от наших полунищенских пенатов. А Татьяна переезжала из лечебницы в лечебницу. Неизрасходованная энергия за многие годы недвижности даёт себя знать. Её ещё молодой организм начал преодолевать недуг. Приезжая изредка в СВОЮ квартиру, она раскатывает на подаренной инвалидной коляске беспрепятственно. Теперь даже моется сама. На её похорошевшем моложавом лице появлялся лучик счастья. Теперь у неё есть будущее. Ад остался позади и навсегда.

PS: буквально месяц назад моя визави ездила САМА в санаторий на юг! По слухам Ирина вышла замуж. Приятно!

                        Журналист РФ Валерий Граждан.

Чернавка

Строители, скорее всего, поленились сделать ливневую канализацию на дороге и проложили под асфальтом тротуара у обочины трубу. Так себе, не особо крупную, а ко всему – неработоспособную. Чтобы вода достигла её уровня, надо было пролиться вселенскому потопу. А лето выдалось суховатое.

Откуда-то прибилась к нашему району молодая сучка. Чёрная, как смоль. Без единого пятнышка иного цвета. И почему-то стали часто видеть её прохожие подле этой трубы. Даже прозвали её: Чернавкой. Потом стали подбрасывать ей съестное, кто что принесёт, то и дают: косточки, рыбку, колбаски, а то и вовсе – хлеба. Она с благодарностью принимала всё. Часть поедала, часть тащила в трубу. Да и вела она себя как-то странно: смотрела прямо в глаза, не заискивала, хотя хвостом слегка в знак благодарности виляла. А хвост всегда держала трубой: верный знак собачьей гордости. И было явно видно, что той скоро щениться. Так оно в скорости и случилось.

Ко всему надо бы добавить, что животные куда более, нежели человек, обладают чувством самосохранения, предчувствия даже природных явлений и, тем более, – катаклизмов. Поэтому удивлял выбор сучкой для обзаведения потомством трубы, в общем-то предназначенной человеком под канализацию. Но позже всё-таки подтвердились её природные инстинкты: труба НИКОГДА не затоплялась. Именно поэтому лёжку для своих первенцев она выбрала не просто удачно, а верно. Кроме того, Чернавка, в отличие от других сучек, не становилась агрессивной при обзаведении приплодом. Нет, скорее всего, она была замечательной матерью. Молнией носилась по перелеску за тротуаром в поисках пищи: щенки требовали своё и, как позже выяснилось, их было пятеро. Подношения жильцов окрестных домов брала исключительно из рук, либо с подосланной газетки, небрежно брошенное съестное игнорировала. Будто и не замечала его вовсе.

«Вот ведь, посмотрите на неё: какая гордая, не нравится, что бросила ей обрезки колбасные! Вон, как хвостом зло дёрнула. Смотри-ка ты, ну и сиди голодная!» – со злобой сказала дамочка и пошла восвояси. Но я заметил, что позже Чернавка всё же подобрала кусочки: щенки становились всё больше и хотели есть постоянно. У бедняги ввалились бока, а на морде выразились глаза. Но униженно смотреть и выпрашивать подаяние она не стала.

У Чернавки появились свои знакомые среди прохожих. Она ещё издалека начинала помахивать им хвостом. А её черные как смоль щенки начали временами выглядывать из своего убежища – трубы. А то и вовсе выкатывались на травку и затевали игры. Какая-то добрая душа принесла щенкам чашку с едой, и теперь подношения складывали туда. Чернавка суетилась подле, благодарно повизгивая. Щенки благоразумно шмыгали в трубу и оттуда наблюдали за матерью и людьми.

Тем временем буйство разнотравия обозначило приход лета. Окрепшие малыши всё меньше пользовались убежищем, чаще попросту отбегали в сторону перелеска. А Чернавка таскала еду из чашки в густую траву, где тявкали подросшие щенки. Всё дальше от трубы-логова уходило семейство. У недавно щенячьих мордашек стали проглядываться клыки, появился угрожающий рык, стали закручиваться вверх хвосты. А однажды восхищённые прохожие наблюдали, как Чернавка со своим повзрослевшим выводком взяли в клыки забредшего здоровенного «полкана». А поводом для свары послужила добытая, скорее всего, на соседнем базаре, худосочной самкой увесистая кость. На неё же претендовал «полкан» – чужак. Но стоило ему взять кость в зубы половчее, как в шею ему вонзились клыки Чернавки. Тут же пиявками вгрызлись псу в пах едва ли не молочными зубами все щенки разом. Бросив кость, «полкан» взвыл от боли. И кончилось тем, что лохматый бродяга еле унёс ноги, поджав хвост под самое брюхо – позорный признак побеждённого. Чёрными колобками бежало за ним лающее почти по-щенячьи чернавкино семейство.

Авторитет самки с выводком рос день ото дня. Даже сильные кобели, гроза пришлых собак, предпочитали не связываться с «шайкой чёрных». Дело в том, что все щенки Чернавки имели такой же безупречный угольный окрас. Но, вопреки суждениям о беспородных собаках, весь собачий молодняк любил поиграть с детворой микрорайона. Чему многие, особенно состоятельные родители были «не особо рады», а скорее враждебны: завидев щенков, отгоняли их камнями.

Утро одного из выходных дней огласилось леденящим, душераздирающим собачьим воем. Многие, несмотря на ранний час, повыходили на балконы, а то и на улицу. А там, на бугорке у перелеска, любимом месте игрищ щенков с ребятнёй сидела Чернавка, задрав к небу голову и выла…Неподалёку валялись окровавленные трупики всех её пяти единокровных малышей. Их тельца как будто снова приняли вид тех самых кутят из трубы, вылезших на белый свет. Теперь в их открытых глазах был немой вопрос: «Люди, ну кому мы помешали?!» А Чернавка выла, пока её не прогнал какой-то «сердобольный» житель.

Поднял бы денежку

Было сыро и холодно. Маршрутки, брызгая грязью, большей частью проносились без остановки: заняты. Ну, прямо-таки Владивосток в ноябре. Но теплая «аляска» грела лучше флотской шинели. Согбенная старушка, как видно, не чувствовала холод, а, вернее, потеряла чувство к нему, как и к годам. Её когда-то драповое демисезонное пальто в отдельных местах, особенно на спине, напоминало мне парусину бригантины, завершившей кругосветку. Щеголяя остроносыми туфлями и пятисотдолларовыми джинсами, жевал нечто детина с рыбьими глазами. Он попивал пиво из полуторалитровой бутылки.

Подошла полупорожняя маршрутка. Чуть не столкнув в грязь старую женщину, вальяжно внёс себя в салон нашенский денди. Такие более вписываются в БМВ, либо Вольво, а то и в Мерседес. Его внешность и полубрезгливое выражение лица говорили, вернее – кричали, что это чуждая ему среда. И он просто вынужден терпеть вокруг себя этих «лохов». Я помог женщине войти. Сели. Бабулька с костыликом примостилась у окна. Околосветский жлоб напротив, вытянув ноги в проход. Мне досталось место за стойкой.

«Газель» ошалело рванула в поток машин. Севшие начали передавать плату за проезд. Я взял деньги из трясущейся сухонькой руки мамаши и, привстав, передал водителю. Парень достал купюры и без счёта подал их за спину. При этом одна купюра упала в слякоть на полу. Похоже, что денег всё-таки хватило. А обронённая денежка так и осталась на полу. Франт даже не покосился на бумажку. Это была десятка. То есть пол-литра молока, выпиваемого пенсионеркой за день на её скудную пенсию.

– Шынок, ты уронил денежку! Ай, не видишь? Затопчут ведь… – прошепелявила беззубым ртом, возможно, бывшая учительница. Кто их теперь разберёт: бывший научный работник, либо бомж. Всех трудяг «причесали» под нищих. – Может тебе не надо, так я подниму. А?

– Подымай, подымай, бабка! Мне она без надобности. Грязная!

– Ничего, сынок, для меня это деньги…Спина вот только…

– Слышь, парень, – не выдержал я унижения к женщине,  – подними, пожалуйста, десятку и отдай старушке. Не изгаляйся над человеком!

Тут «денди» словно встрепенулся. Увидев визави с открытым и независимым видом, он исподволь почувствовал его превосходство. Затем носком ботинка придвинул купюру к себе. Шумно и с расчётом на публику, процедил: «Па-ажалста!»

– Бумажку-то вытри, ведь не в урну бросаешь, а человеку подаёшь!

Женщина безропотно приняла невольное подяние и, склонив голову, прошептала:«Спасибо вам, деточки! Дай вам бог здоровья…»

Детина, кривясь и явно не в настроении, вышел на следующей остановке.

Comments: 0