КОНСТАНТИН ГЛАДКОВ

Я родился на Урале, а когда мне исполнилось четыре года, всей семьей переехали на Северный Кавказ. Здесь я пошел в школу, научился читать, писать, и первая прочитанная книга была "Бабушкины сказки" Жорж Санд.

В литературу втянулся быстро.

Поражали мысли, идеи любимых авторов. Среди них я для себя выделял Джека Лондона, Рэя Брэдбери, Максима Горького, Хемингуэя. Нравилось узнавать в людях мужество и видеть жизнь такой, какая она есть. Свои работы особо ранее не публиковал. Писал для того, чтобы отдохнуть от мирской суеты и приблизиться к чему-то необъяснимому. В моих трудах можно увидеть в основном рассказы и стихи.

Гений

Я не помню, каким он был в точности. Передо мной стоит образ одинокого странника, идущего по жизни с высоко поднятой головой, променявшего из множества предложенного жизнью в угоду безвестности и красоты. Но иные, верящие в силу неизведанности и красоты, любят говорить о ней трепетно, - даже те, кто скрытен и неразговорчив по природе, пытаются раскрыть ее, одурманенные истиной и вином. Нельзя сказать о нем того же…

Энергия, что текла в нем, казалась таинственной, не видной посторонним. Он любил и читал стихи с самого детства, но редко читал их вслух, часто улыбаясь в неясности для других, и здесь, - важно выразить, что он не страдал слабоумием, каким мог воспринять его мир за такую загадочность, всматриваясь в его порой странные и наивные поступки. Основы, чувства, побуждавшие к раскрытию жизни, казалось, время от времени захватывали его, и в такие секунды, минуты, и даже часы он становился отрешенным от всего происходящего. Но как же удивительно то! - что иной раз он мог быть восприимчивым и внимательным настолько, что улавливал или усматривал суть, неподвластную взгляду человеческому, обремененному заботой и суетой. В такие часы, я думаю, он смотрел каким-то умиротворенным и мудрым взглядом, не замечая людей, словно ему шел не двадцать пятый, а сотый год. Такая же давность просачивалась в его стихи, которые он создавал, не думая ни о чем другом, кроме вечности. И когда мне однажды удалось украсть их, и я притворился при друзьях, что это мои собственные сочинения, никто не поверил, решив, что я просто переписал их. Меня успокаивает, что я осознал ошибку, и притом, что он никогда и ни с кем не делился своими произведениями. Когда он создавал восхитительное, настоящее, живое, он сжигал это в камине, и только после, как только выходил из комнаты, мне удавалось найти дотлевавшие исчерканные листы. По ним я признавал элегию или признание, страсть, которая овладевала им в то время.

Я помню своего брата хорошо, все его очертания, жесты, темноволосого, с выразительным лицом, но я не помню, каким он был в точности, по-настоящему...

А в тот новый год мы собрались вместе в родительском доме и ждали только его. Сестры приехали из городов, они сидели на диване в слабо освещенной от гирлянд комнате, а мама в кухонной готовила его любимый пирог с яблоками.

За окном лютовала пурга, да с такой силой, что хлопья снега громко ударялись об окно, словно хотели принести нам скорбные вести или поделиться песней сурового, но прекрасного зимнего романса.

Он мог бы остаться в ту ночь в домике у лесничего, переждать буйную погоду, но мы все не виделись с ним очень давно, и вероятно, это чувство предстоящего праздника, уюта, восторга встречи ощущалось им на расстоянии, и он, несмотря ни на что, двинулся в путь по длинной и труднопроходимой дороге, ведущей через горы и лес в родительский очаг.

Говорят, что разные события происходят не случайно, что многое предрешено, что когда человека одолевает темнота и пронизывает холод, небеса подают ему знак воспрянуть духом и преодолеть остаток пути. А когда рассветает, человек, оборачиваясь, видит, как самое яростное успокоилось, как самое непроходимое стало для него легкостью. Но ведь он был другим... и когда рассвело, его нашли в горах прислоненным спиной к великолепному дереву, с полузакрытыми веками, ресницы которых припорошил снег, с выразительным и неподвижным лицом, где он созерцал все вокруг себя на одно мгновение, на одну минуту, на целую жизнь...

Страх

Он сидел на низком и неудобном стуле уже несколько часов. Человек в черной одежде, сидящий перед ним за столом, все писал и писал, не отрывая взгляда, всматриваясь в каждую строку. Наконец, он спросил приведенного:

— О чем конкретно вы пишете, и зачем вам это?

— Извините, что именно? — не понял писатель сути вопроса.

— Произведения с каким-то глубинным смыслом. «Зверь, который стал бояться собственной тени…», «сошел с ума от неизмеримой алчности и своеволия…», «Сколько пало от безумия существа и сколько падет еще?..« — Это что такое? Это про кого?

— Аллегория. Обыкновенная аллегория.

Человек в черной одежде улыбнулся.

— Я понимаю, я не глупый. Но мне нужно, чтобы вы сказали сейчас, кого изобразили в этой аллегории, что хотели сказать, смысл какой?

— Я хотел сказать, — замялся писатель, — что зверь сошел с ума.

— Какой зверь?

— Тот, что болен неизмеримой алчностью. Долгое время он был ею заражен, так долго, что однажды он удивился, что такое возможно да без последствий, а удивившись, испугался и сошел с ума. Его одолел страх возможных последствий. Страх стал зарождением безумия.

— Что за зверь? Собака? Кто?

— Нет, не собака.

— В вас нет смелости, чтобы сказать, — снисходительно сказал человек в черном, но он знал, что это уловка. — Не кажется ли Вам, что конкретика определяет во многом хорошего писателя? В конечном счете, отвага нужна, чтобы говорить с публикой открыто.

— Во мне есть отвага.

— Тогда что вам мешает сказать?

Писатель наклонился ближе и прошептал одно только слово:

— Вот что это за зверь…

Человек в черном улыбнулся и как-то сразу расслабился.

— Все, конец, — произнес он непринужденно.

Сны

Я открыл книгу на странице, что была мне хорошо известна. В ней я прочитал гениальную фразу: «…умей прожить целую жизнь за две ночи, которые тебе отпущены; вместить все, что надо было бы иметь всегда, в тот короткий срок, когда ты можешь это иметь…»

Я задумался. Снаружи завывал ветер – пел далекую песню неведомого, пришедшего из далекого севера. В камине горел огонь; желтые и красные языки пламени вздрагивали и извивались. Я сидел в кресле, положив ноги на стул. В слабо освещенной комнате на стенах играли тени. Часы показали полночь, когда сон меня одолел. Задумавшись о короткости жизни, о времени, данном нам - людям, размышляя, я неосознанно позволил себя увлечь в царство сновидений...

И оказавшись там, я помню, странные, но восхитительные сны виделись мне; сначала, обрывистые, наполненные туманностью, они являлись знаками и силуэтами в сонме таинственных неразгаданных мест, затем, обретая зримые все более ясные очертания, они раскрывались передо мной значениями скрытых, будоражащих, и порой, лежащих как на ладони, истин.

Я видел розовые облака и мог притронуться к ним. Я чувствовал, как ласкающий ветер поднимал меня под самые небеса и убаюкивал, словно малютку. Я радовался и плакал, когда подхваченный невиданным мне существом, я плыл по голубоватым и облачным далям, безбрежным, пусть и одиноким краям. И когда озорной ветер играл со мной: опускал невидимые нити, удерживающие мое тело в воздухе, то я на огромной высоте, был подобен падающей птице, – проваливался вниз, в бездонную яму и падал, пока снова не оказывался парящим, избавленный от жуткого потрясения.

Волна

Ласковым взглядом она смотрит вокруг. Нежность в ее взгляде. Так смотрит мать на ребенка, монах на чашку чая; взгляд полный мудрости и грусти, заботы о других.

И есть в этом моменте какое-то предназначение: увидеть эти глаза, встретиться с ними… 

Пальмовое дерево за ее спиной раскачивается, каштановых волос касается ветер. Ее кожа нежна. Ее голос звонок и юн. И я вспоминаю такие слова: «лицо может рассказать не меньше чем книга». 

Загляни в себя… Где ты бывал раньше? Помнишь тех, кого встречал? Не забыл ли их? Места, люди, – все связано бесконечностью. Их истории, судьбы – поучительны и интересны, удивительны. А где ты теперь? Нет, скажешь ты, Восток не является спасением, но он показывает путь, он не делает тебя осознанным, но убеждает, что ты можешь прийти к этому тогда, когда захочешь. 

Смотри, смотри. На этих чудесных людей, что ведут себя как дети, они улыбаются славно и бескорыстно, они заняты делами повседневными, но в каждом их действии, в каждом жесте таится их личное присутствие, то, что они называют переживанием.

Вот она поднимается как ветер, легкая и чистая, словно ранняя весна и уходит на время. Я жду ее и наблюдаю за океаном. Ветер усиливается в пустоте. Тучи заволокли небо. Я вижу, что пляж пуст почти, но те немногочисленные мои братья обращены лицом к огромному океану, застыли неподвижно и наблюдают, как несется волна, летит с отдаленными раскатами грома, все приближаясь и приближаясь к земле. 

Волна, порождаемая силами океана, природы, которая породила и меня тоже… Но почему они стоят, безумцы, отчего они не бегут прочь, не бегут скорее от надвигающейся стихии? Они стоят завороженные медитативной силой, которая таит в себе разрушение. Бегите, бегите прочь! – но нет, тело их сковано, будто его опутало невидимыми цепями. Услышав шаги, я резко поворачиваю голову и вижу ее лицо. Красивое лицо девушки, обращенное на восток, полное благоговейного ужаса, но и в то же самое время, некой первобытной решимости, наблюдать это, встретить эту волну лицом к лицу.

Заговор

Маленький Вилли сидел под навесом, опутанным виноградной лозой. Он сидел, положив голову на колени. На нем была школьная форма, не по размеру сшитая: большая в груди, рукава длинные, в плечах оставалось много места. Башмаки, серые и выступающие из-под брюк, выглядели громадными на фоне его худеньких ног. 

Он сидел и не поднимал головы. Пару раз кто-то пытался окликнуть его, но он сидел отрешенно. Вот пробежала с криками детвора у площадки, смеясь, а он сидел, уткнувшись носом в колени. Он, вроде, прятался от мира: закрыл глаза, прикрыл лицо руками. Прозвенел звонок, а он не шевелился. Даже не колыхнулся. Перемена окончилась, а его будто ничего и не заботило. К нему подошел Роберт и сел рядом на деревянную скамью. 

– Урок начался, – сказал Роберт.

– Я знаю, – только и отозвался маленький Вилли.

– У тебя много опозданий, – сказал Роберт.

– Я знаю, – ответил все так же Вилли.

– Что случилось на этот раз? – спросил Роберт.

– Ничего, – ответил Вилли.

– Так не бывает, – сказал Роберт. – Я твой друг, расскажи.

– Незачем, – сказал Вилли.

– Все-таки, – продолжал Роберт.

– Опоздаешь на урок, – сказал Вилли.

– Не беда, – ответил Роберт. 

Маленький Вилли оторвал голову от колен и посмотрел на Роберта. 

– Ого! Кто тебя так? – с присвистом спросил Роберт.

– Все он же, – ответил Вилли.

– Большой тигр?

– Да, – вздохнул маленький Вилли.

– Что же делать? – невзначай спросил Роберт.

– Не знаю, – вздохнул Вилли.

– Ты не ходил домой?

– Нет, – сказал Вилли.

– Так больше не может продолжаться, – сказал Роберт. 

Вилли вздохнул. 

– Так больше не может продолжаться, – повторил Роберт, – это надо пресечь.

– Как? – спросил Вилли.

– Умом, – ответил Роберт, – умом.

– Но как?

– Я думал, – сказал Роберт. – Большого тигра пора побеждать умом.

– Как это, умом? – спросил Вилли.

– Силой не победить Большого тигра, – сказал Роберт, – он очень силен и всегда в окружении сильных.

– А как это, умом? – спросил Вилли.

– Преимуществом, которое есть у нас, – сказал Роберт.

– А получится? – спросил Вилли, и в его глазах отразилась надежда.

– Да, – ответил Роберт, – если все сделать правильно.

– Расскажи, – попросил Вилли, – пожалуйста, расскажи мне, Роберт.

– Я твой друг, – сказал Роберт, – и я расскажу. 

Вилли придвинулся ближе. 

– Слушай, – начал Робер. – Я много думал над тем, как победить Большого тигра, и понял, что мы не должны действовать прямо. Это нечестно, маленький Вилли, не действовать прямо. Это не прямое противопоставление реальной силе, но то, что делает Большой тигр, также нечестно. Он обижает слабых, достает девчонок в школе, он ведет себя очень нагло по отношению даже ко взрослым. Он тебя бьет, Вилли, за просто так. И это нечестно, Вилли, – не действовать напрямик, но это разумно и правильно. Пора положить этому конец.

– А как это?

– Это преимущество, Вилли, когда ты знаешь, что представляет собой Большой тигр, на чем основывается его сила. Это страх, Вилли, обыкновенный страх. Вся его сила в том, что его боятся, и те, кто окружают его, тоже боятся, но они хотят быть сильными вблизи Большого тигра, и потому они рядом. Нужно заставить Большого тигра усомниться в своих возможностях, и тогда те, кто рядом, тоже усомнятся и покинут его. Большой тигр станет уязвимым.

– Но как же все это воплотить, Роберт? – спросил Вилли.

– Первым делом, – сказал Роберт, – мы воспользуемся тем, что у него есть. А это его гордыня и самоуверенность, его спокойствие и эгоизм. Мы создадим ситуацию, маленький Вилли, в которой он должен будет себя проявить, но не сможет. Я говорю о Кроко и его братьях, мы столкнем Большого тигра с ними. И если мои расчеты верны, о поражении Большого тигра станет известно всем, и все будут подсмеиваться над ним, пусть и втихомолку. Главное, что те, кто с ним, усомнятся в его силе и охладеют.

– Это пункт номер один, – сказал Роберт. – Тогда Большой тигр потеряет самоуверенность и спокойствие и станет раздражителен и сбивчив. Во всех он будет видеть подшучивающих над ним и даже ужесточится, Вилли, будь готов, потому как зверь перед кончиной всегда становится опаснее. Но мы не потеряем из виду цели: мы будем в стороне, но продолжим добиваться своего.

– Пункт номер два, – говорил Роберт. – Всеми своими действиями он будет подтверждать образ неуверенного в себе, и те, кто рядом, будут еще более убеждаться в этом и терять доверие. И мы не будем вмешиваться, пока Большой тигр не озвереет настолько, что об этом станет волноваться администрация школы. А потом, маленький Вилли, ты подойдешь к Розе на перемене. Да, подойдешь к ней, она тебе нравится, но ты никогда не делал этого из-за страха перед Большим тигром. И предложишь проводить ее до дома после занятий. Ты сделаешь так, когда Большой тигр будет поблизости: он должен увидеть все это. Он озвереет. Его неуверенность возрастет с тем злом, что есть в его душе. Он набросится на тебя прилюдно и станет колотить, сильно колотить, маленький Вилли. Роза, которая тебе очень нравится (может быть, ты даже любишь ее), будет стоять рядом, маленький Вилли... Тебе придется подраться с ним, и ты это сделаешь, потому что, несмотря на слабое тело, у тебя большая душа, друг. Будь уверен, что те, кто с ним, не сунутся: они усомнятся в нем, а твой ответ, твоя реакция заставят их открыть рты. А маленький Вилли будет драться за Розу, за свою правоту, и знай: я буду рядом и начну разнимать вас, и тогда Тигр набросится и на меня, но я ударю его. Ударю так сильно, что он свалится с ног, маленький Вилли. Я сделаю это, обороняясь. Нас отведут в кабинет директора. И там начнется разбирательство. Ты скажешь, как есть: что не сделал ничего дурного, подошел к Розе, предложил ей прогуляться после занятий, а Большой тигр напал на тебя. Ее непременно тоже станут спрашивать, и она подтвердит, она обязательно подтвердит все, как есть, не сомневайся. Его друзья могут заговорить обратное, но старый еврей обязательно раскусит их, они будут сбивчивы в своих ответах и не уверенны. Когда будешь говорить, скажи директору, что устал от притеснений, хочешь мира и спокойной жизни, – он поймет. Не забудь. Когда дойдет очередь до меня, я скажу, что я твой друг и решил помочь тебе, не в силах смотреть, как Большой тигр избивает тебя просто так, от злобы. 

В такой ситуации немало преимуществ: буйство Большого Тигра, Роза, фальшивые друзья, старый еврей, чей дед был гоним фашистами при Освенциме, но который всегда боролся за мир. Он всколыхнется. И последнее предупреждение, которое было вынесено Большому тигру, дойдет до апогея. Большого тигра отчислят. Его переведут в школу, куда обычно переводят в таких случаях, в школу, где имеют силу Кроко и его братья. 

– А если он вдруг вернется? – спросил Вилли, – подкараулит? 

Нет, – сказал Роберт, отщипывая темную виноградину с висящей над головой лозы, – не вернется. В той школе он не будет Большим тигром. А ты, маленький Вилли, станешь храбрым. И все, кто рядом с тобой, станут храбрыми.

Комментарии: 0