АЛЕКСАНДР ВОРОНИН

Прикрыв глаза, я глубоким вздохом насыщаю воображение, вспоминая своё прошлое. Моя родина обосновалась на месте обретения иконы, ставшей ныне Одигитрией всего Русского Зарубежья.

Осенью икону уносят в кафедральный собор г. Курска, а летом возвращают в Коренную Пустынь.

Приехал И.Е.Репин. Прошёлся дорожками, по которым теперь и я имею счастье ходить и, сделав множество набросков и эскизов, написал тот самый «Крестный ход в Курской губернии».

А за пять верст отсюда, П.И.Чайковский, навещая своего брата, находил умиротворение в местной деревянной церквушке, в память о пребывании на стене которой установлена мемориальная доска. Проехав чуть в сторону, теперь он побывал на усадьбе у великого А.А.Фета, творившего здесь последние годы жизни.

А до этого у него уже чаёвничал Л.Н.Толстой.

Эти факты, конечно, не жали руку моему формированию, но, может, искоса, невзначай полоснули взглядом. В детстве я устраивал кукольный театр и домашнее шоу пародий. В школьные годы научился вязать, строгать, плести и играть на гитаре. Студентом познакомился с живописью и рисунком, окончив худграф.

И вот теперь мой навигатор привёл меня к началу…

Началу всего на земле. К слову…

Деревенское граффити

История этого искусства своими корнями глубоко буравит грунт письменности. Так глубоко, что здешним автохтонам при одной только мысли опуститься так низко, сразу подташнивало, мутило в глазах, и они срочно отправлялись в пивную. И вот это уже история реальных предпосылок хип-хоповского изобразительного творчества в околотке.

Подойдя к пивной, но уже с обратной стороны, мужички, уткнувшись лбами в забор, сливали только что закачанную живую жидкость. Обязательно на забор. Среди них, щелбанутые Музой промеж глаз, даже во хмелю изливали на полотна ограждений своё творчество … Параболы, гиперболы… Преимущественно, графика несуществующих графиков и прочая абстракция. Зимой, некоторым из них нравилось ещё и снежные холсты расписывать нерукотворными вензелями. Когда в деревню завезли маркеры, в общественных уборных ими стало легче писать всю правду-мать. Правда, свою… горькую правду, правдушку, правдинушку. А с появлением аэрозольных красок, руки узников творческих подворотен по всей стране развязались по полной... и развязных тоже.

 

Наконец-то граффити добралось и до нашей деревни. Урожаем на таланты, правда, земля не часто щедра. На того самого творца год выпал как раз неурожайным. На длинном жестяном коричневом заборе этот местный одержимый белой краской напшикал короткое слово из трёх букв, причём одна из них икс. Причём, написано совсем не на латинице. Причём, оно напоминало знакомую уже нам историческую синусоиду.

– Надо сделать так, чтобы этот «ЛОХ» исчез! Совсем! Понятно?! – возмутилось начальство и таким образом отдало приказ.

Клин вышибают клином. Я вооружился таким же красочным баллончиком и отправился на ликвидацию лоха. Иду неброско. Навстречу – мужчина… Как показалось… Хмурый, даже сердитый. В чёрном пиджаке, серых брюках. И только два небольших конусообразных бугорка на груди предательски выдавали её, женщину… Далее по пути моего следования, одну из припаркованных скамеек насиживала полусонная от своих телефонов мелкая детвора. Перед ними, как павлин перед курами, кружил лет восьми обладатель новенького велосипеда со спидометром. Сидя верхом и уткнувшись носом в руль, его кудахтанье походило больше на восхищение:

– Пацаны, ух ты-ы!!! Я еду… три-и километра в ча-а-а-ссс!!! Тр-ри-и-и!!! Четы-ы-ы-ы-ре-е!!!

– Ну ты и де-би-и-ил!!! – протяжно, но равнодушно кукарекнуло с импровизированного насеста.

«Вот и подрастает новое поколение», – невольно подумалось. И тут я оказался около своего объекта. Вот он передо мной – ЛОХ». Я оглянулся: не хотел, чтобы дальнейшее увидело неокрепшее подрастающее поколение! Коротким штрихом вплотную подчеркнул букву «Л» и впереди дописал «С». Всё!

– Ну, что там ЛОХ? – Допрашивало начальство.

– Всё!

– Точнее.

– ЛОХ – СДОХ

– Ну вот и прекрасно! Спасибо за службу! Можешь же Родине помочь, когда захочу!

А я подумал: «Да!» – и расплылся в улыбке. И мне тотчас захотелось ещё сделать что-нибудь прекрасное на этой планете!

 

Эллипс

В детстве почти у каждого были наставники. Нет, не те, которые ровесники родителям, а те, которые учились в школе постарше.

Юрка, по прозвищу Эллипс, учил нас играть на гитаре, курить и ругаться матом. Жили мы тогда на одной улице. Разница в возрасте была лет пять. У него у первого появлялись музыкальные новинки, фантастические трафареты с Аллой Пугачёвой и «Ну, погоди!» Он умел плавать и здорово играл в футбол! Он не хитрил и был добрым.

По соседству с ним из шлакобетона был выстроен дом. Ставшая уже старой новостройка была не огорожена и никем не охранялась. И поэтому всегда была в нашем распоряжении в роли творческой мастерской. Отсутствие окон и дверей было, скорее, даже плюсом. Не было волнения за вторжение на чужую территорию, и расширялись возможности в подвижных играх. Но главное была крыша!

Здесь мы учились писать, переписывая песни; рисовать, копируя иероглифы аккордов и эстетически оформляя песенники; считать, суммируя шестёрки, десятки, тузы… и художественному (но не очень) слову.

 

Обучая меня ругаться матом, Эллипс говорил:

– Вот теперь ты знаешь основной набор. Дома обязательно тренируйся, повторяй! Чтобы не забыть…

Дома о тренировке я совсем забыл, хотя был один. Вечером, пока мама всё еще была на дежурстве, сестра, вернувшись с волейбольной секции, попросила меня загнать в сарай уток. Как назло (а может, наоборот), в этот раз они вели себя неоправданно глупо. Их водоворот на одном месте стал и меня закручивать. Я постепенно раскалялся. С моего лица можно было смело рисовать футуристический Марс. И тут я вспомнил о тренировке! Вот как раз случай и представился. Вначале робко, потом смелея, я выдавал классический отборный мат. И тут крякающий ручеёк нащупал своё русло и поплыл. Проходя мимо крыльца, я увидел в двух метрах от себя сидящую пригнувшись на скамье сестру. Её улыбка показалась мне ехидной. Глаза точно были округлёнными. Я побледнел… На Марсе наступил ледниковый период… Маманька так ничего и не узнала! Только радовалась, что у меня иногда всё-таки просыпается сознательность, и я сам изъявляю желание две недели подряд подметать и мыть полы в доме.

 

Щедро осыпая нас пшёнкой своих познаний, Эллипс был убеждён, что музыка – это для избранных, в ком скрыт потенциал (я – избранный! И мой потенциал до сих пор надёжно придавлен глыбой бесталанности).

Курение – для души. Курить я так и не научился, но он успокаивал: «Не переживай! Просто, видимо, у тебя нет души…»

А владеть матом необходимо абсолютно каждому! Я подумал: «Вдруг, правда, пригодится?!» И были случаи – пригодилось.

У меня перед домом радовала глаз большая красивая лужайка. Бывает же такое – никто не ухаживает, а она сама по себе всегда ухоженная. Ничего на ней нет, а и не надо. Глаза – как два бездонных озера, шёлковые локоны… Ой, отвлекся. Однажды иду с работы, а мою любимую лужайку, как свиную тушу разделывает одна сухая мелкокалиберная потрошительница. Сама даже не с соседней улицы, а дальше. Замерло всё внутри!.. До сих пор не свыкся…

Вот так прижопилась энергетическая язва перед носом и стала расширяться. Вырубила по соседству взращённые нами сирень, орех, барбарис, мирный воздух. Терплю. Вырабатываю терпимость. Но когда временно я ссыпал глину, она в очередной раз стала нудить, как комар около уха:

– Зачем сыпешь?

– Я временно.

– У меня здесь огород.

– До него ещё три метра.

– Ну и что!

– Ну… и что?

– Зачем сыпешь?

Полчаса она выносила мозг, испытывая моё терпение. Наконец, я сдался. Но моё воспитание не позволило мне оскорбить человека, поэтому я ей так сказал:

– У меня совсем нет желания посылать Вас на х…й! Я и не буду этого делать, хотя Вы провоцируете!

Был ещё как-то один полуподворотный случай, но то было чисто для тренировки…

 

Около творческой мастерской паслась живность. Одна коза оторвалась и пришла с нами бодаться. Кому-то из пацанов досталось даже пару метров на рогах проехать. Мы вокруг дома, она за нами. Мы в дом, она по пятам. Запрыгнули на окна в надежде отсидеться-переждать, для неё и это – не барьер! Одна в осаде весь дом держала! Звук блеющей козы воспринимался тигриным рыком и вызывал ужас.

Тогда Эллипс говорит:

– Пацаны, я её отвлеку на другую сторону дома, а вы тикайте в условленное место.

– А ты как?

– Не ссыте, я справлюсь…

Так и сделали. Вскоре прибежал Эллипс. Цел и невредим. Это было авторитетно.

Пришли к Сашке на скамейку. А у него всегда дома были какие-нибудь сладости. Эллипс спрашивает:

– У тебя родители дома?

– Не-а.

– Тогда притащи чего-нибудь сладенького…

– Конфет нет, но немного варёной сгущёнки оставалось…

– О, классно! Я люблю!

Я впервые узнал, что сгущёнка бывает варёной. А Сашка рассказал, как первая банка взорвалась, продемонстрировав воочию на потолке пещерные сталактиты. В отличие от рассказа, варёная сгуха меня не впечатлила. К тому же без хлеба я ничего не ел. Сейчас-то уже могу что-то и без хлеба, например, макароны с сахаром…

Всё содержимое, а было там треть банки, Эллипс навернул секунд в двадцать. Это при том, что вместо ложки орудовал указательным пальцем. Насухо вылизывая палец, спросил:

– Есть ещё?

– Там пустые банки. Может, на дне что-то осталось…

– Тащи!

Ещё в трех банках дно выскабливалось уже без посредника пальца, напрямую – языком.

Тут чьи-то родители крикнули, что по телеку начинаются мультики. Все разбежались по домам. В этот раз показывали про Карлсона.

 

Разучив на гитаре полтора аккорда, Эллипс говорит:

– Пора группешник сколачивать. Так как у тебя пока нет гитары, будешь на барабанах играть.

– Ух ты! Но барабанов тоже нет!..

– Но дома же есть старые кастрюли!

Задрав голову к небу и бросив её вниз, я кивнул, сияя от счастья – как легко был решён вопрос!

Но эту мелкую идею мы перешагнули, не спотыкаясь, потому что в Никулинском клубе были настоящие музыкальные инструменты! Ходьбы туда километров пять. Болтовня в дороге скрадывает время и усталость.

– Я сегодня еле выспался…

– Что значит еле? Либо ты выспался, либо не выспался…

– Пацаны, а у вас было так противно, когда засыпая, только начинаешь дремать, и в этот момент неприятно сильно дёргается нога… Какое-то шоковое пробуждение, и опять лежишь, баранов считаешь.

– Кстати, дед Баранов, у вас там на улице живёт… Наглый такой – везде без очереди лезет. Он, видите ли, участник войны.

– Какой, на хрен, участник?! Он предателем был. Полицаем. Наших в деревне вырезал! Дай воды глоточек, сушняк давит…

– Не соврал. Он же, действительно, участник войны. Только никому не объясняет, с какой стороны участник…

– А я вчера бабульку свою проведывал. Она меня «для аппетита» самогоночкой угощала! Прохожу по двору, смотрю: дверь в курятнике открыта. Куры сидят на насесте, рядом с ними, там же наверху, дремлет кошка… Тихо. Удивился. Пригляделся: а под насестом по полу ходит белая голубка. Она прибилась уже недели три как, и не захотела улетать. Вот так и живут дружно! Так и ночуют частенько вместе в курятнике: и голубь, и кошка с ними. Обалдел, интеллектуально выражаясь!

– Такая дружба, что любовь!

– Когда-то у меня была Любовь… Я ей свою любовь выразил на дереве. Выразил – вырезал. Как смог. Глаза б мои не видели, зато от души! Она тогда не оценила ни мою любовь, ни моё художество. Потом дерево стало сохнуть. Потом она по мне, вроде, тоже. Потом засохшее дерево срубили. От сушняка надо избавляться… Дай ещё хлебнуть…

 

Пришли в клуб. Вот оно всё! Настоящее! Гитары бренчали, барабаны гремели, и была «Ионика»! Славка играл на ней, будто учился печатать на пишущей машинке: одним пальцем одной правой. Звук блеющей козы воспринимался тигриным рыком и вызывал дикий восторг!

 

Позже, когда я стал изучать геометрию, я узнал, что эллипс не относится к совершенным фигурам, в отличие от круга. И кто бы мне ни говорил, что эллипс – это приплюснутый круг, я всегда считал, что эллипс – это круг в перспективе. Была такая вот фигура на улице моего детства…

 

Избавление

На заднем дворе в старой большой кастрюле, приспособленной для сжигания мусора, языки пламени с жадностью ловили лузгать старые газеты и документы, периодически сплёвывая вверх шелуху. Денис скармливал им как избавление от хлама и ознаменование придуманного себе начала нового этапа жизни. Кидая в огонь уже ненужную историю, он старался, чтобы листы сразу охватывались пламенем, тогда они, как магнитом, притягивались к очагу, и любопытствующий ветер уже, практически, не мог их вырвать и пуститься с ними, точно озорной подросток, наутёк, на ходу косясь одним глазом в бумагу, удовлетворяя неуёмное любопытство.

Несмотря на то, что Денис рос послушным ребёнком, его мать всегда находила повод угрожающе призвать: «Иди-ка сюда!» Этой интонации он боялся больше, чем ночной грозы, испытывающей на прочность ушные перепонки и выжигающей своим неземным гигантским разрядом весь мрак заштрихованного бездонным дождём пространства… Когда идёшь один… Иногда укрываясь под навесом случайного подъезда, иногда непроизвольно пригибаясь от мощнейшего раската. Но небесная гроза не оставляла в его сердце ровно ничего!

Всё уже давно позади: и что-то не так понятое, не так сказанное, не так сделанное, не сделанное, не выученное; и разборки после школьных родительских собраний, когда выявлялось, что как прилежно себя не веди, обязательно где-то окажется примятой травинка, растущая за пределами тропы назиданий; но вбитое чувство виноватости пролетело неосознаваемой вибрацией из прошлого века в его нынешний смартфон. Понимая, что, хотя и нет повода, всё равно каждый раз, на мелодию входящего звонка в своём телефоне, Денис реагировал почти как тогда подростком, заслышав кремирующее зародыш самодостаточности: «Иди-ка сюда!»

Не успели ещё истлеть последние бумаги, как в это время в мышцах правого бедра с внешней стороны стала ощущаться лёгкая судорога. Денис постоянно носил телефон в правом кармане штанов. И это чудо технологий в прошлом, а ныне – просто повседневность, схватывая на лету намерения кого-то связаться со своим хозяином, создавало эти ощущения. Мышечное дребезжание ноги моментально заставило вздрогнуть сердце. Видимо, сложно вот так в одночасье перестроить свои чувства… Но главное было перестроить вначале мысли. И именно поэтому только что полыхал костёр перерождения. «Что с собой принёс этот сигнал?» – невольно по старой привычке, поначалу насторожился Денис. Хотя поводов так думать давно уже не было. Он всегда относился к своей работе по-настоящему добросовестно и всегда с трепетом и волнением перешагивал очередную финишную черту.

«В труде отслеживается совесть человека. А удовлетворение от заработанных денег, – иногда предавался размышлениям Денис, – является показателем баланса между собственным адекватным представлением о зарплате и тем, насколько в твоих услугах или товаре, то есть в тебе, нуждаются другие или даже само(!) государство. Нет, конечно же, существуют где-то в мире воры и вымогатели, но это тема совсем по другим понятиям». Официально в данный момент Денис не был трудящимся, он был фрилансером. Для того чтобы задержаться в штате какой-нибудь организации, необходим, по его мнению, хотя бы один веский повод из трёх, которые он же и сформулировал:

1.Зарплата, которая вполне устраивает

2.Коллектив, с которым не хочется расставаться

3.Сама деятельность, без которой невозможно представить своё дальнейшее существование.

Так как пока ничего подобного не сложилось, приходилось самому придумывать деятельность, без которой пока «невозможно представить своё дальнейшее существование». И вот оно, судорожное предвестие!

– Алло! Здравствуйте! Мне нужен Денис.

– Здравствуйте! Это я.

– Мне о Вас рассказали очень много хорошего…

– Очень хорошо, – подумал Денис, – что рассказали!

– Я бы хотел с Вами встретиться и обо всём договориться.

 

Два противоположных чувства внутри всё-таки мутузили друг друга. Они, то тяжело грохались куда-то вниз, то впиваясь когтями в стенки сосудов, снова карабкались вверх. С одной стороны, Денис точно знал, это показывал многолетний опыт, что несмотря на трудности в поисках решений неясностей, которые нагло хотят оказаться с тобой по ту сторону черты, он отлично справится с заданием. С другой стороны, он просто произносил как молитву: «Господи, помоги, чтобы всё получилось хорошо!»

Договорившись о встрече, первой встрече на новом этапе перестраивающегося сознания, он улыбнулся и поспешил в дом. Через минуту Денис вышел с листком бумаги, на котором только что написал два слова. Он спокойно скомкал листок и кинул в плещущий тлеющими огнями остаток костра. От жара комок стал ёрзать и раскрываться, и затем резко вспыхнул. И сквозь пламя читалось не такое уже зловещее «Иди-ка сюда!» И с каждой секундой, чем больше темнела бумага, тем светлее становилось на душе у Дениса.

Утиная история

Здесь больше никого не было. Она, вся такая пухленькая, гладенькая, в белоснежном наряде аккуратно взобралась на высокий стул у барной стойки. На тонкой длинной шейке, то слегка наклонив в одну сторону и следом в другую, то просто по сторонам, вертелась маленькая головка. Ярко-оранжевые её уста, вытянувшись «уточкой» — этот бич не миновал и эту особу, а с другой стороны, какие ещё могут у Утки быть уста? — разинулись рупором, и оттуда громким противным человеческим голосом прозвучал заказ бармену:

— Стакан помоев и порцию мидий.

Я, опешенный увиденным, подошёл к ним. И только навострив локти вперёд, прокатился ими по глянцевой столешнице, как Утка повернулась ко мне и, точно мы знакомы сто лет, спросила:

— Что это ты ходишь в полуприсядку, тут же не скользко?

— Привык уже за эти три недели… — невольно, вместо оторопи, которую вполне логично должна была навести говорящая утка, слетел ответ.

— Вот Ваш чай, — бармен, обратившись к моей собеседнице, машинально прикрыл крышку вазочки нашего с ней диалога. — С ракушками зимой проблематично. Прорубь успевает схватываться, пока их по дну ищешь. Я чуть один раз не околел, пока головой выход нашёл. Но я могу Вам предложить очень вкусную красную икру из желатина, будете?

— Нет, давай лучше «Гусиные лапки» или «Ути фрути», что там у тебя есть? — она, видимо, со всеми общалась запанибратски.

— Этого ничего, к сожалению, нет, — не очень опечаленно произнёс бармен.

— Тогда давай просто скибку батона. Он крошится у тебя хорошо?

— Да, вчерашний — прекрасно.

— А я вместо чая, пожалуй, кофе возьму, — привыкая и приходя в сознание, наконец и сам заказал капучино и пиццу, зачем, собственно, и заглянул сюда.

— Так что там про три недели? — решительно сняла крышку необычная болтушка.

— Солнце разыгралось и превратило снег в воду, а воду в лёд. Но прежде чем закончились выкрутасы со льдом, его плавило, коробило, наслаивало, пучило и осаживало. И вот уже как три недели наш посёлок полностью залит покоробленными ледовыми дорожками. Чтобы пытаться передвигаться, приходится идти на полусогнутых ногах, — снова неслось из моих уст. Спросить, кто она такая, я понял, не удастся. Это, как бывает, хочешь чихнуть, но так и не можешь.

— «Уточкой».

— Что? — не понял я.

— На полусогнутых, мелкими шажками — «уточкой», — пояснила она.

— Да, да, да…

Я лёгким перекатом развернул левую руку к себе. Бармен заметил этот жест и сказал: «Через минуту Ваш кофе будет готов». Я никуда не торопился, а просто посмотрел положение стрелок на циферблате. Они почему-то испугались меня: маленькая спряталась за большую, а та вытянулась по стойке «Смирно!»

«Ровно в полночь уточка превратится в красавицу», — мелькнула дурацкая мысль. Ничего, естественно, не произошло. Лишь, получив свои заказы (кофе был, к сожалению, одноразовый…), Утка сама поведала мне немного о себе и своём путешествии от дома до кафе:

— Я Утка не простая, ты это уже понял. Если кто возьмёт меня на ручки, головная боль…

— Обеспечена, — вырвалось нечаянно.

— Наоборот, — игнорировала шутку она, — моментально проходит. Вчера ночью к моему хозяину, пока он спал, депресняк пробрался. Вижу сегодня, целый день мутный сидит. Я ему говорю: «Возьми меня на ручки». А он бедненький нервничает, психует, отвечает: «Уточка, сходи, купи мне антидепрессантов. Я ведь тебя редко о чём прошу. За прошедший год ещё ни разу». Ну вот я и сжалилась над ним. Знаешь, леченье — это такая нуднятина. Хочется иногда альтернативного антидепрессанта. В этот раз он скромно: коньячку с шоколадом. Ни шопингов, ни Дубаев… Выхожу из дома, красота! Ночь звездатая! Фонари не мешают взирать на небо, ведь их нет. Но только ступила на ледовую дорожку, ни тебе неба, ни грациозной походки, ни вдохновений. Лишь высматривание под ногами мерзкой дороги, походка «уточкой», не иначе, мысли только: «Как бы не разможжиться!» Лёд нигде не среза́лся. Песком ни одной дорожки не посыпалось. Даже около вашего сельсовета. Они думают, что я их песок с дорожек слизывать буду?! У меня дома всё есть. Меня хозяин кормит «на убой»! Шучу, шучу. Я волшебная. Я им по наследству уже второе столетие передаюсь. Сама удивляюсь, как такая красота когда-то уродилась! — тут Утка с прихрюкиванием рассмеялась своим рупором до звона стекляшек в кафе. Бармен, на глазах превратившись в многорукого Шиву, не дал ни одной упасть с полок.

— Ну если ты волшебная, а хозяин щедрый, то рраз!.. и чудеса, не выходя из дома!

— Бог даёт каждой птице червя, но не бросает его в гнездо, — сходу выдала она пословицу, которую я раньше не слышал. Чувствовалось, что это её коронная заготовка. Тут под «птицей» она, несомненно, подразумевала себя, а под «червём», по-видимому, хозяина.

— Иду дальше. Страшно… — продолжает она. — Сзади рывками тюнькающий шорох нарастает. И это «тюнь, тюнь» всё ближе и ближе… Сердце замирать начало! Оказался одиночка-подросток, на ногах катился. Над шиферным коньком сельсовета обмяк чёрный флаг. Ночью он выглядит именно таким, ведь улицы без фонарей темны. Прямо перед крыльцом, на невольно создавшемся, но усердно не устраняющемся катке, какой-то автомобиль нагадил огромной тёпло-бурой какашкой снега и скрылся в неизвестном направлении. Вдруг фасадная стена вспыхнула пожаром, и на меня оттуда чёрная фигура чудища выскочила. Я инстинктивно отвернулась, а с обратной стороны лава раскалённая ползёт, уже почти у самых лап, ног, по-вашему. Красная светодиодная вывеска на магазине, напротив, погасла, и лава тотчас потемнела и стала прежним льдом, зловеще поблёскивающим от света недремлющих окон. Стенка стала прежней. Не успела бы вывеска погаснуть, — не ручаюсь, что не появилась бы вторая подобная куча. Мне вообще-то, что до того, но думаю, — она многозначительно приподняла одну бровь, — неоднозначным крестом сошлись здесь ледяные дорожки. Это значит, чтобы ступивший на эту скользкую тропу с вопросами, жалобами или предложениями к главе прежде десять раз подумал, стоит ли идти.

Утка покрошила весь кусочек батона в чай и отхлебнула. Для неё он был всё ещё горячий. Она попросила бармена подать лёд… А если не может сбить сосульку с крыши, то хотя бы снежок пусть сляпает!

—Иду дальше, — продолжила. — Вижу зрением, едва высветляющим полный мрак: силуэт, как будто человек навстречу идёт. И вдруг, на моих глазах этого человека начинает разносить вширь. Я онемела и чуть не оцепенела. Выручила на помощь прилетевшая успокоительная мысль: может, это двое шли, один отстал за другим и теперь приноравливается сбоку. Но нет! Силуэт всё шире и шире. Точно плечом к плечу их идёт уже трое, четверо… Всё ближе и ближе каблуками по льду грякают. Ужас! Куда бежать?! Прикинуться комком сугроба? Это ниже моего достоинства! Да и я выделялась бы своей белизной! Быть так нелепо застигнутой посреди дороги с обилием крепких, не сонных ещё домов… Лошадь — ммм, это была лошадь! — свернула вправо от меня, перешла на снежную обочину и одна одинёшенька обречённо продолжила свой путь в сторону центра. Не успела я оправиться от этого потрясения, как впереди на дороге труп замаячил. Послышалось шипение…

— Ночью чётко под землей слышна канализация, — аккуратно встрял я.

— Я это потом уже поняла… Не доходя до трупа, ещё звук какой-то, как будто кто горло хрюканьем чешет и синим глазом мигает. А труп в это время ползти начал! Ветер дунул мне в морду, лицо, по-вашему, и чёрный пакет с мусором оказался около меня. А хрюкало под капотом машины, засыпанной снегом. Видно, аккумулятор сдыхал. Видишь, трупачком всё-таки попахивало! Она же и сигнализацией пугала. — Утка наклонилась над чашкой и, мелко-мелко семеня челюстями (клювом, по-ихнему), вылакала чайную похлёбку.

Бармен, не обращая на нас внимания — он тут всякого навидался! — продолжал натирать стаканчики, красиво расставлять всё на полочках.

Я, допивая кофе, окончательно согрелся. Утка не забыла, что пришла купить коньяк и шоколад. И мы вместе вышли на улицу, оставив бармена одного.

Не успел я сделать пару шагов, как Земля накатилась на нас всей своей масштабностью. Как человек, пивший с леди за одним столом, я должен был спасти Утку. Но красиво! Я отбил Землю головой, как футбольный мяч, и это было ярко! Настолько, что очнулся, услышав в чёрно-белом плазмообразно-мерцающем космосе: «Слабак!» Приоткрыв глаза, я сказал:

— Я не слабак…

— Заговорил, а то молчал, как партизан! — сказал один в белом халате.

— Слаб, слаб ещё, — снова повторил другой, от которого мне слышалось «слабак». — Пусть до завтра в травмпункте побудет, а там посмотрим. Это у нас какое-то «Ледовое побоище» в этом году!

У меня страшно болела голова, и я попросил:

— Дайте мне Утку…

— Сейчас, сейчас. Медсестра, принесите больному «утку».

— Нет, не эту, — сообразил я, — а с которой только что разговаривал.

— Вы точно с уткой разговаривали, не с «белочкой»? — уточнил врач, в халате таком же белоснежном, как наряд моей собеседницы.

— Точно. Она сказала, что если взять её на руки, то головная боль моментально проходит.

— Хорошо, хорошо! Вы только не волнуйтесь! А «уточку» вам медсестра всё же под кровать поставит, пусть стоит на всякий случай, — ответил он и вышел из палаты.

10.02.2016

Промокашка и ветер

Она совсем не героиня этого рассказа. Просто она, читая очередную главу (хотя делала это не смакуя), вдруг закрыла книжку и, легко сорвавшись с потрёпанного, болезненно кряхтящего диванчика (ещё динозаврами переброшенного через Мезозои и Кайнозои к ней во двор, и удачно тут приткнутого в закутке под навесом) — где в тайне от солнца этим и занималась, — оставила несвежий брикет в сто тысяч слов на тут же сколоченном столике. После чего была внезапно поглощена чёрной дырой галактики своего дома.

 

А он транзитом проскочил ряд городов и чью-то свиноферму, с трудом преодолел бермудские поляны и несколько кордонов посадок, легко перемахнул через посапывающий забор и наконец, оказался у неё во дворе. Его случайный визит был неожиданно приятно встречен, что было подмечено тонким выражением радости и заметным оживлением. Кувшин на штакетнике начал приплясывать, глухо цокая своему хитровыдуманному танцу, летний душ замахал занавеской, а припаркованный где попало детский велосипед вообще завалился от счастья в траву, прыснув пару раз заливистым звоном. Оглядевшись вокруг, он увидел сразу за домом рядком в шеренгу растщие пирамидальные тополя, бритые с затылков вечной тенью северной стороны. Вокруг яблони, отошедшей в затишье поближе к сараю, как на невидимых колышущихся паутинках, подвешены мелкие фруктовые мушки. Весь двор в зелени райского спорыша. Только дорожки, выложенные пластушником — этими большими бесформенными слитками — к калитке и сараям, бесполезно местами удобрены курами, выпущенными сюда для ухода за газоном-самородком. Большое разновозрастное семейство зелёных велюровых ёжиков забралось на тёмные крыши сараев и, не испытывая неудобств, отсыпалось на солнцепёке. Самозваному визитёру захотелось в непричёсанную эстетику внести немного порядка на свой вкус. Поэтому он хорошенько встряхнул здесь пыль, пнул со скамейки давно забытый потрескавшийся мяч, который, шмякнувшись с полуметровой высоты, печально выдохнул, сделал попытку отскока и, обессиленный, обнял землю, прикрыл, но затем снова распахнул дверь в сарае, а прислонившийся к нему сгнивший трап, жутко напоминающий деревянный крест с прямыми и внизу наклонными поперечинами, уложил вдоль стены. Заметив на бельевой верёвке маящийся постиранный пакет-маечку, после небольшого надувательства высвободил на волю. Теперь можно расслабиться и, сидя вот на том диванчике, полюбоваться из надёжного укрытия своей работой. Любое существо в природе нуждается в покое. Это только акулы, как парящие планеры, остановившись на мгновение, сразу идут ко дну и погибают. Мимоходом, он шмякнул входной дверью местной галактики с наигранной досадой, что не успел молодой девушке шаловливо задрать юбку и, по-ребячески лихо, прыгнул в неостывший ещё диванчик. Прямо перед ним, на крепко сколоченном столе с давно обновлённой умбристым пластиком крышкой млела от жары вновь початая книга. Разделив на неравные части (верхняя была тоньше), из неё торчал розовый квадратный язык. Полистал её: так, дамский бульварный роман. В нём даже каждый лист имел по две страницы одновременно. И хотелось его уже захлопнуть, как взгляд притянуло то, что служило закладкой. Это была обыкновенная промокашка, которую, пожалуй, сейчас и не встретишь. А как красиво, умиляюще звучит, настраивая на романтичный, утрированно нежный тон это слово — Промокашка… На ней было нежно выведено: «Ты самая, самая, самая…» и далее весь квадрат стороны — фиолетовая мужская рукопись. И хотя она стала отворачиваться от него и прятаться за шелестом беспокойных страниц, смутно, размазано, но он успел сфотографировать взглядом, чтобы когда-нибудь попытаться расшифровать. А пока так даже интереснее! Пусть эта загадка останется на потом. Может, она будет по одному новому словечку считываться с оригинала в течение всей жизни. Увиденные слова соотносились только с образом этой нежно-розовой, нежно-бархатной, чувственной скромницы, и Ветер незамедлительно предложил ей показать весь мир, страсть скорости и высоту полёта. «Ты могуществен, но всё-таки прозрачен настолько, что призрачен!» — колебалась она. «Видеть меня я не пожелал бы и врагу!» — объяснял он природу своей таинственности. Промокашка в нерешительности долго ещё трепыхалась, удерживаемая толщей листов, и всё-таки, медленно подобравшись к самому краю, в отличие от сплющенного мяча, испытала реальность антигравитационного полёта. А он закрыл книгу и хорошенько встряс. Гулко все слова перемешались внутри. Вот это будет шутка! И подхватив татуированную нежную спутницу, они помчались быстро прочь, как пацанва, нашкодившая ночью в чужом дворе. Но не успев взлететь высоко, Промокашка влипла в стенку обветшалого сарая с плешивой макушкой, парой усталых мутных окон и расшагаканной дверкой, с повисшим там на одном гвоздике маленьким засовом. И не то чтобы этого ей хотелось, но и оторваться уже не могла. Его рябая поверхность проступила и через неё. День резко нахмурился, и астрономическое множество жидких хлопков загромыхало во всей округе. Солнце на всякий случай решило отсидеться за ширмой. Дождь холодными полосами жиганул плоть, которая с испугу мгновенно стала прозрачной, оставив на стене лишь фиолетовые чернильные строки. И сразу же несколько жёстких ударов ливня рассекли в нескольких местах тонкое беззащитное существо, случайно попавшее в эту мясорубку. Подлетевшая стая пираний в считанные минуты разлохматила беспомощное тело, зверски выдирая клоки кровожадными хапальниками. Молча, ни на кого не ропща, оно покидало этот совсем не отведанный мир, пока наконец, было проглочено всё до последнего волокна, до последней запятой. Не задерживаясь, победным маршем под внушаемую барабанную дробь, мокрый полк продолжил свой не знающий отклонений парад преображения прямиком по другим местам, даже и не заметив, как навсегда только что уничтожена была чья-то радость. Пусть даже одного единственного, может быть даже, одна единственная.

 

Как ни в чём не бывало, высунулось солнышко. В это же время вернулся запыхавшийся Ветер. Чёрная дыра впервые выплюнула — пожалела такую красотку — девушку, которая вернулась к своему ненадолго прерванному чтению, чтобы быстрее ознакомиться, что ещё там есть интересного и, не затягивая, вернуть подруге её книгу. Она несколько удивилась, не обнаружив чужой закладки, но примерно раскрыв разворот, поймала знакомые места. Дальше было такое впечатление, словно это она уже читала. Ветру было безразлично, что фокус не удался, что в этой книге слова как не тасуй, ничего особенно не менялось. Он моментально высушил все мокрые дела, но Промокашку так и не нашёл. С тех пор он одиноко носится по свету, иногда скуля, иногда завывая и буяня, и уже почти не озорничая. Лишь изредка встречающиеся на лету разрозненные слова он благоговейно собирает, понимая, что, сумев восстановить тот самый текст, сможет долго хранить в себе её розовый образ. Несколько из них ему уже встретилось. «… самая… очень сожалею, что…»

21.02.2016 

Этюд

Неторопливо, прыгающим мячиком, теряющим амплитуду, приблизился тридцатишестиэтажный дом из хрома и никеля, из рельефного стекла тонированного и прозрачного, из теллафима и ургатонала, составленных так искусно, словно на дом вскарабкалась гигантская сороконожка с перламутровым хребтом игуаны и застыла, опираясь на выдвинутые хрустальные ящики-балконы, выдержанные в общем индустриал-арт стиле. Сразу же дом вместе с землёй накренился вправо и так пока и оставался, слегка покачиваясь. Серафим Леонидович постоял ещё с полминуты строительным «конвертом» (упёршись прямыми руками в колени) и, сделав последний глубокий вдох, означающий конец утренней пробежки, разогнулся. Небоскрёб вернулся в исходное положение. Утренняя свежесть, заигравшаяся в общем городском дворе среди низкорослых деревьев и кустарников со скульптурно оформленными кронами, разлёгшаяся на идеальных газонах и прыгающая по лентам художественных дорожек, привлекала своей непосредственностью. Но вот мимо просвистела стайка лыжниц с палками, но не на лыжах. Беззвучно подъехал электромобиль без окон и дверей, по пояс в холке. Не успел усмотреть, как из него вышла девушка. Она, не оглянувшись, звонко сразу пошла к подъезду. Машина сама припарковалась и, чмокнув ей вдогонку, мгновенно заснула. Какой-то из двенадцати датчиков ловко поймал необременённый взгляд молоденькой автомисс, подпустил её очень близко и отворил вышлифованную скалу входа в дом. Пока в этой громадине на четырнадцатом этаже, в одной из квартир ещё отдыхали (под присмотром бабушки) приехавшие с вечера на побывку внуки, а точнее правнуки, Серафим Леонидович ещё посмаковал мятный воздух, и в этот момент к нему пришла мысль не дожидаться полудня, а сейчас заказать для внучат всяких вкусностей. Он, не касаясь экрана телефона, вызвал нужный номер и как всегда в ответ услышал, что уже через десять минут всё будет доставлено по указанному адресу. Накручивая задом, озорно подражая девушке, он почапал её маршрутом. Скала также разверзлась, и он оказался непосредственно в лифте, который при отсутствии особых указаний сам поднимает жителя на его этаж.

 

Серафим Леонидович, когда открыл дверь в квартиру, его чуть не сшибла звуковая волна смеси дабстепа, чилл-аута и трип-хопа, надёжно удерживаемая мощной звукоизоляцией стен во всём этом доме. «А ребятишки-то со вкусом! В нашем полку прибыло!» — отметил он довольно, а через пару шагов в дверной проём увидел, как посреди зала на никелированном шесте кружила свои шаманские топлес танцы черногривая красавица-ведьма, по-другому её не назовёшь. Взгляд хозяина, чем-то руководствуясь, плавно поднимался снизу-вверх. Цве́та воронова крыла, на высоченной платформе туфли, уже носили её над полом. Прожаренное без малейших пробелов холёное тело, украшало два маленьких, расшитых бриллиантами треугольничка посередине этой танцующей фигуры, один спереди, а другой, чуть меньше, сзади. Тянущиеся друг к дружку серебристыми тонкими ручками-тесёмочками, они старательно обнимали её, чтобы удержаться и не соскочить. Красивая силуэтная линия, неуловимо переползающая с бёдер на талию, не уползла бы с холста. Наклеенные ресницы оттягивали книзу на полглаза отяжелевшие веки. Нащупав вытянутой рукой стальное древко ведовской «метлы», она вдруг стала мистически, плавно, по спирали подниматься вверх. Теперь, вцепившись в шест двумя руками и извиваясь, как змея, в немыслимых космонавтам ракурсах, сделала продолжительную вертушку воздушных шпагатов. «Брюллики» держались крепко и всё равно отвлекали от прелести технической стороны крутящего момента. Примагнитившаяся под потолком пятка к хромированному станку не позволила ей далеко улететь. Она стекла на пол и несколько поплескалась там. Восстав, обняла металлическую трубу, как берёзку, и медленно и широко лизнула её. Серафим Леонидович болезненно сжал губы, подсознательно подразумевая (не смотря на то, что в комнате тепло), что к металлическим трубам язык примерзает до сдирания кожи. Но этот скользил.

— Психея Игоревна, — обратился он вдруг как-то официально и громко, — это что это вы тут детям устроили?!

— Деда пришёл! — обрадованно закричали дети и, сорвавшись с дивана, подбежали навстречу к деду. — Это мы сами кино включили. А бабушка на кухне булочки делает.

Из кухни показалась в белых перчатках муки, с припудренным кончиком носа Психея Игоревна:

— Да вот, пока ты бегал, дети проснулись и включили телевизор.

— Гуатоника, Хуладон, — дед хитровато посмотрел на внуков, — вам не рано такие фильмы смотреть?!

— Это же «Пришельцы снова атакуют»! Мы его уже два раза смотрели! — головастый и смышлёный первоклашка зажёг голубой огонёк своих глаз и стал руками показывать «каратэ». Только во время телепросмотров он мог, как бы забываясь, сосредоточенно сидеть.

— Я вижу, что атакуют.

Дед взял пульт и, выключив огромный голографический телевизор, распылил длинноногую загорелую амазонку, которая по сюжету фильма не атаковала, а просто работала в ночном клубе, куда должны будут свалиться, проломив крышу, пришельцы.

— Деда, это же обычное стрип-шоу. Мы даже знаем, откуда дети появляются…

На год младшенькая сестричка Гуатоника, тоже голубоглазая, но степенная девочка, видимо, даже хотела рассказать, но тут раздался звонок, извещавший, что курьер с товаром ждёт внизу. Впустив «пришельца» в дом, деда вышел в холл его встречать. Хуладон, позитивно рассуждая, сказал, что ему «всё равно как раз пора» кормить и выгуливать собачку, что он и сделал. Буквально в три щелчка на своём планшете он покормил, выгулял и уложил спать свою Пинки-Тинки. А Гуатоника, отправившись на променад в соцсети, попала к домовятам и стала им «печь пирожки» (подражая бабушке).

— Дети, пока пирожки будут готовы, я вам тут кое-чего тоже повкусняшничать купил. Хуладончик, ставь-ка чайник! Гуатонушка, зови бабулю, пусть оторвётся от своей побелки… и нож захватите.

— Деда, ну какая же это побелка? Это же мука! — рассудительно пояснила, но оценила шутку внучка.

Снова дедушкин телефон напомнил о своём существовании.

— Алло!.. Да, я слушаю.

— Серафим Леонидович, мы знаем, что когда-то вы занимались живописью, — говорили в трубку. — Мы хотели бы Вас попросить принять участие в нашей выставке раритетных творческих работ. В преддверии, так сказать, нового двадцать второго века, было бы очень полезно познакомить нынешнюю молодёжь с этим незаслуженно забытым видом изобразительного творчества и пообщаться не с формальными нынешними музейными работниками, а непосредственно с оставшимся в живых ветераном кисти и холста. Если у Вас сохранилась хотя бы одна работа, и Вы надумаете к нам присоединиться, мы будем этому безмерно рады!

— Хорошо. Я обдумаю Ваше приглашение. — Серафим Леонидович отключил сигнал и начал организовывать стол.

— Деда, а кто это тебе звонил? А что тебе предлагают?

— Звонили из оргкомитета выставки. Хотят, чтобы я со своим более полувековым этюдом там принял участие.

— А что такое «этюд»? А покажи нам.

Единственно сохранившийся этюд (остальные были проданы, подарены, какие-то сами незаметно расползлись) — их и было-то немного — лежал в антресоли. Изъяв из недр общесемейного тайника картину без рамы, дед привёл в восторг юных первых созерцателей работы, подумывающей стать экспонатом.

— Ух ты! А что это? А из чего это? А как это?

— Было это очень давно, пятьдесят с лишним лет назад. — Серафим Леонидович вдруг полностью погрузился в густоту воспоминаний, связанных с этим этюдом, не забывая, однако, прореженными фразами повествовать историю детям.

Место было выбрано заранее. Вдоль кирпичной стены в рядок красовались несколько высоких голубых елей. Их породистые мохнатые лапы нацепляли большущие колтуны снега. Меж ними, прижавшись к земле, затаилась скамеечка. За стеной длинная лестница, по краям которой летом каскадами стекают разноцветные ручьи приземистых цветов, а сейчас там горы счищенного со ступенек белого добра. Слева расположился большой амфитеатр. Зрителями на скамейках в ярких жёлтых, красных, синих одеждах там ульи, а далеко внизу, занимая всю арену, устроили зимнее шоу хрустальные яблони-блондинки. Я расположился, раскрыл крышку этюдника и установил холст. — А что такое «этюдник»? — «Фотошоп» по-вашему. На палитру из пухленького алюминиевого тюбика выдавил маленькую зефирку титановых белил. Нет, кушать её нельзя. Потом по краю другие цвета заполнили ряд. О, этот запах масляной краски, да на лёгком морозце! Пока делал подмалёвок, пришли трое мужичков в пуховиках и стали длинными палками сбивать с ёлок снег. «Экскурсий, — отшучивались они, — стало мало. Но сегодня их будет ещё меньше, так как три здоровых остолопа с палками вокруг ёлок бегают!» На самом деле такая тяжесть зачастую не под силу деревьям, их ветки больно трещат, ломаясь в суровых условиях природы. Снежный ком прямо за шиворот угодил одному благодетелю, и он, сбежав по нотной лесенке, весело проржал, безнадёжно шаркая в задворках воротника рукавицей. Попали все на полотно. Смещая на задний план их мажорные басы, издалека стала прослушиваться французская речь. Тогда в тех местах это было редкостное явление. Знавший на этом языке с детского сада (после игр с сестрой в «Школу») всего три слова: «слон», «мяч» и «здравствуйте», последнее выпалил проходящей мимо паре. Они развернулись и что-то залопотав-залопотав с сияющими не меньше, чем у меня, лицами подошли ко мне. Вытряхивая мусор из головы, разводя руками и пожимая плечами, я давал понять то, что девушка и так давно уже поняла и выступила в роли, надо полагать, ей привычной, переводчика. Пяток искренних вопросов-ответов о моей работе и положительный отзыв окрылили меня. Они ушли, но оставили свои координаты, чтобы я при первой же возможности связался с ними и приехал к ним в гости. Через неделю я улетел в Париж. По каким только красотам они меня не поводили! Бульвар Капуцинок, Эйфелева башня, Лувр, площадь Бастилии! Мало-мальски освоившись, я стал один выходить на прогулки. Людные узкие улочки, в точности эмоционально переданные моими любимыми импрессионистами, были у моих ног. Среди огромного количества достойных парижанок мой взгляд остановил одну. И мне предельно стало понятно, что она в меня тоже втюрилась. Я сам подошёл к ней, так как она сдвинуться без меня уже не смогла, и только хотел взять её за руку — бац, снег мне в лицо! (Это, по-вашему, когда интернет отрубился.) Один из снеговыколачивателей около меня ель спасал. «Извини, братишка, этот шальной ком, — искренне произнёс он. — Картину тебе не повредил?» — «Ничего, всё в порядке!» — «А что, кстати, эти с тобой балакали?» — «Видел момент, когда они кивали в вашу сторону?» — «Ага!» — «Так вот, спрашивали, что это за три богатыря?» Умилённо засияв, он только и буркнул: «Да, ладно!»

— Деда, не поняла… Если на тебя снег свалился, то как же ты в Париже побывал? — изумилась Гуатоника.

— Это как… — Серафиму Леонидовичу хотелось понятнее объяснить современным детям про перелистывание виртуального альбома фантазий и воображения. — Это как, если бы нашёл этих французов в инстаграм и походил по их страничке.

— А-а, понятно… — глядя в никуда, сказала она.

— А как ты так лёд нарисовал? — Хуладон пальцами подмёл холст.

— Есть такой инструмент — мастихин. Набранная краска, как шпателем наносится и смазывается. То, что в «Фотошопе» можно сделать «пальчиком».

— Понятно, но можно и «векторным блюром», — поведал свою компетенцию в этом деле внук.

— Ух ты! — продолжала восхищаться внучка. — Классно, деда! А что потом, после снега?

— А потом, закончив, я свернулся и пошёл домой. Это у вас будет означать: «сохранился», «закрыл программу» и «пошёл на кухню включать чайник». — Дед улыбнулся и подмигнул.

— Дедушка, какой ты у нас молодец!

Дети кинулись по-обезьяньи обнимать деда и даже карабкаться по нему. Выплеснув эмоции, они уселись за стол, а Серафим Леонидович, определённо что-то задумав, достал из кармана телефон.

6.03.2016

Комментарии: 0