АЛЕКСЕЙ ВОЛКОВ

Точка

Предложив всем устраиваться поудобнее и дождавшись тишины, Майер прочистил горло и начал:

— Ребята, все вы уже слышали, что прошлой ночью мне привиделся странный сон. Но к нему я вернусь позже. Первым делом я должен вам сказать вот о чем. Не думаю, что я проведу с вами еще много месяцев, и чувствую, что перед смертью я должен поделиться с вами приобретенной мудростью. Я прожил долгую жизнь, у меня было достаточно времени для размышлений, когда я лежал один в своем загоне и, думаю, могу утверждать, что понимаю смысл жизни лучше, чем кто-либо из моих современников. Вот об этом я и хотел бы вам поведать. Но обо всем я хотел бы вам рассказать по порядку.

 

Спустя минуту, глубоко вздохнув и, кажется, набравшись сил, Майер начал свой рассказ:

— Я уже совсем не понимаю, то ли это был сон, то ли это произошло на самом деле, но я не могу забыть эту историю. Казалось бы, еще вчера у меня был друг. Звали его Егорка. Мальчишка одиннадцати лет, круглый сирота; как сейчас помню, он был таким любопытным, что любил совать нос, куда ни попадя, но от своего любопытства Егор становился смелее. Он с лёгкостью боролся со страхом и пускался в новые приключения. А в то время бояться было опасно. Скажу больше — было запрещено бояться.

— Хотите, я вам расскажу, как мы познакомились?

Ребята с превеликим удовольствием закивали.

 

Глава 1. ЕГОР ЛЮБОСМЕЛОВ

 

Майер достал из седла фотографию и показал ребятам.

— Вот таким я его помню:

Шёл тогда 43 год. Поздняя осень, снег еще не выпал, но первый морозец по утрам уже пощипывал румяные щеки бойцов Советской Армии. В заброшенном доме, который прятался в глубине Веренского леса, остановилась на привал группа разведчиков. Группа была небольшая — человек 7–8, точно не помню. Среди них и был тот самый мальчишка Егорка. Все его шутя называли Егоркой Любосмеловым. Мальчишка уже давным-давно был сиротой. Мать он вовсе не помнил, а отец погиб, когда Егорке было 5 лет. Свою фамилию Любосмелов не знал, поэтому капитан Вареников решил сам придумать парню прозвище. Как я уже вам говорил, Егор был смелым и очень любопытным. Заметили это и его взрослые товарищи. Так и прозвали — Любосмелов.

Как он попал на фронт?

После смерти отца Егорку стал воспитывать сосед, тот самый — Иван Вареников. Нынче он уже капитан и командир разведгруппы, которая выдвинулась на очередное задание. У Вареникова было шестеро детей: четыре дочки и два сына. Но война никого не щадит. Только-только мужчина ушёл на войну, фашисты взорвали дом Ивана. Вместе с семьей. Но Вареников так и не узнал этого. Но я не буду забегать вперёд.

В августе 42 года группу «закинуло» совсем недалеко от родных краёв. Там и увидел Вареников Егорку. Иван обрадовался такой встрече, горячо обнял Егора, как сына расцеловал, а после и стал расспрашивать, мол, как ты тут? Мальчишка рассказал, что как дядя Ваня ушел на войну, он — Егорка, не стал боле сидеть дома, ждать голодной смерти. В сарае нашел старый вещмешок, собрал вещи и сам убежал на фронт. До вечера разговаривали они тогда. После Егор попросился к Вареникову в команду, все-таки относился он к нему как к отцу. С тех пор они вместе, не разлей вода. Но Вареников не разрешал идти Егору в бой вместе с разведчиками. Боялся за него.

 

Сорок третий. Поздняя осень. Веренский лес. Разведчики остановились в старом заброшенном доме. Они ждали отмашку штаба для начала атаки. Штаб остался за спиной, километрах в 20-ти. По предварительным данным лес облюбовала армия фрицев. Было замечено несколько танков и с десяток единиц тяжелой артиллерии. Соответственно, около ста человек пехоты. Вареников определил время дежурства каждому бойцу. Смена караула происходила каждый час. Погода не щадила, и под вечер стало очень холодно. Теплые шинели уже не спасают, огонь разводить нельзя. Штаб молчит. Бездействие так сильно морит, что солдаты сели в центр комнаты спина к спине. Так и удобнее, и теплее. Егорке не спалось. Какая-то детская тревога овладела мальчиком. Он думал, что же с ними будет? Что там дальше? Когда война закончится? Может быть, уже сегодня или завтра, когда они перебьют последних фрицев в этом лесу? Как бы было хорошо оказаться дома, в тёплой постели. Как здорово не бояться. Егор шепотом спросил:

— Дядь Вань, а можно мне с вами на задание сегодня, я не подведу.

— Спи, давай, малой ты еще. Ружьё удержать не можешь, а с чем воевать пойдешь?

— Руками голыми душить буду, чтобы быстрее избавится от этих зверей.

— Ух ты, какой злой. Фрицы-то, ребята тоже не промах. Воевать могут, да и здоровья хоть отбавляй. Ты нам тут больше нужен, для помощи.

— Да устал я прятаться, тять, — Егорка почесал за ухом и замолчал.

 

Мальчишка открыл глаза. Светало. Рядом сидел ефрейтор Пирожко, мужчина лет 60-ти. Он крутил самосад, смачивая языком пожелтевший кусок «Красной звезды».

— Що не спиш, хлопець? Щеніч, — сказал Пирожко, параллельно затягиваясь ядреным самосадом.

— А где все? — сухо спросил в ответ Егор.

— Де, де. У фріца на бороді. Операція почалася «цирульник».

Егорка расстроился, что его снова не взяли в разведку. Он вытащил из рукава старый отцовский нож и принялся точить его о какой-то камень. По лицу мальчика было заметно, что он очень волнуется. Обычно он спокоен, а тут что-то тревожит сильно. Егор вышел на улицу и стал выцарапывать ножом звезду на поломанной лавочке. Лес мертво молчал. Лишь где-то вдали дятел принялся точить свой клюв о замерзшие стволы деревьев. Стук плавно перерос в автоматную очередь. Все бы ничего, но Егор точно знал, что это немецкий Шмайсер барабанит свою мелодию на Русском нотном стане. И мелодия эта была не из «приятных». Мальчик знал все ноты свинца наизусть и не понаслышке. Он пулей забежал в дом и позвал ефрейтора Пирожко. Но тот уже закидывал на плечо охотничье ружье.

— Єгорка, побігли. Нашим допомога потрібна.

Силуэты мужчины и мальчика скрылись за деревьями.

 

ГЛАВА 2. ТРОФЕЙ ВАРЕНИКОВА

 

Вдали Егор увидел белого коня, запряженного повозкой.

Почти галопом он несся по бездорожью, подкидывая наших бойцов вверх, так и норовя их скинуть с телеги. Егор присмотрелся — наши. И с радостью побежал им навстречу.

— Я так испугался, так испугался, — кричал мальчишка, когда почти совсем сравнялся в повозкой.

Разведчики остановились. Все молчали. Егор не видел с ними командира — Ивана Вареникова, своего воспитателя и второго отца.

— А где, где, — запинаясь от внезапно пришедшего снова страха, пытался спросить мальчик, — а где, где, где тятя?

Никто не отвечал. На краю повозки лежал Вареников, покрытый шинелью. Кровь насквозь впиталась в грубую ткань.

Егор побледнел, слезы резко стали омывать юные щеки. Внезапно он крикнул:

— Сволочи, сволочи, сволочи. — Потом он подбежал к коню, схватил за гриву и стал бить по морде трофейного немца.

— Суки, ненавижу, всех ненавижу. И тебя, тварь фашистская. Ненавижу, — уже отчаявшись, он кулаками, казалось, добивал коня.

Конь стоял, не шелохнувшись. Он как будто понимал пацана и разделял с ним горе.

 

После этого прошло несколько месяцев. Конь окреп, но не подпускал к себе никого близко. Только Егора. Юнец уже успокоился и продолжал колесить с разведчиками. Конь был прекрасен: мощный круп, с широкой спиной и толстыми, почти как у слона, ногами. Трофей, как оказалось позже, отличался не только своей красотой, но и умом. Понимал он мальчишку с полуслова, а тот, в свою очередь, настолько полюбил коня, что всегда делился последними кусочками еды. Кусочком хлеба, оставшегося после обеда и рафинадом по праздникам. Почти каждый день Егор купал своего друга в речке. Обычно процедура купания перерастала в нечто более веселое и приятное. Мальчишка залазил на широкую спину коня и «рыбкой» нырял в теплую воду. На что конь весело шевелил ушами, кивая головой от удовольствия и тихонько фыркая.

Однажды произошел такой случай…

 

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ БОЙ

 

Разведгруппа выдвинулась на очередное задание. Их целью был мост через Белую речку. Именно этой дорогой фашисты возили продовольствие и оружие своим военным, которые еще две недели назад захватили деревню Самойлово. Деревня была большая, очень много детей и женщин. Из мужчин там остались одни старики, остальные ушли на фронт. Поля были богаты пшеницей, а посёлок был хлебным центром всей области. Завтра ночью немецкий обоз должен проходить по этому мосту, и, следовательно, разведчикам предстояла непростая задача, состоящая из простых слов: заминировать и взорвать. Наши бойцы — бойцы опытные, со стажем, разработали план. Рано утром мост не охраняется, а это значит, есть шанс заминировать мост незаметно. На повозку загрузили необходимое орудие, несколько мин. Но конь отказывался идти без Егора. Так и пришлось разведчикам взять мальчишку на первое задание.

 

Так не любимый Егором туман сегодня был кстати. Силуэты бойцов оставались незамеченными издалека; без проблем была выполнена первая часть задания. Мины установили в четырех местах, на основных опорах, которые держали эту утяжеленную бетоном махину, соединяющую два берега. Белая речка сегодня была на редкость шумной, волнующейся. Пенными волнами она билась о мостовые столбы, охватывая их своими мокрыми объятьями, как бы намекая фрицу, что ему не будет пощады, и водяная пучина скоро заманит их в свое темное царство ила и водорослей.

После сделанной работы разведчики окопались поодаль дороги так, чтобы обзор был хороший, как на ладони; применили маскировку и стали ждать ночи, Егорку же отправили с конем в лес, вдруг что случится. Настала ночь. Бойцы тихо и терпеливо лежали в своих окопах, периодически осматривая местность. Где-то очень далеко послышался гул. Да не просто гул, а лязг «Хеншельского» Тигра. Каждый разведчик знал, что это за танк. Сколько уже он унес жизней: родных, друзей, знакомых. Каждый сейчас в глубине души ненавидел эту груду железа, ненавидел всю войну. Командир смотрел в бинокль пару минут. Потом сообщил:

— Пехота, человек 15; два танка, пехота, грузовик с продовольствием, грузовик с оружием. Итого 30 человек пехоты и железки. Нужно взорвать мост, когда на нём будут танки. А там, как пойдёт. Справимся бойцы?

— Ещё бы. И не в таких передрягах были.

Капитан Иванов посмотрел на часы.

— Я думаю, будут они у нас где-то через час. Нужно Егорку предупредить. Пирожко.

— Слухаюсь, командир.

Пирожко мухой побежал в лес. Два раза свистнул, подбежал Егор.

— Хлопець, німці йдуть. Ти б пішов подалі, щоб не бачили тебе. І коня не забудь.

— Я с вами хочу, в бой.

— От дурень.

Ефрейтор вернулся к своим. Ожидание оказалось гораздо страшнее. Тишина и молчание каждого нагнетало и без того напряженную обстановку. А фрицы, тем не менее, двигались вперед к мосту. Перед мостом обоз резко остановился. Первая часть пехоты отправилась на осмотр моста. Немецкий офицер дает отмашку — можно ехать. За пехотой двинулись танки и грузовик. Оставшаяся часть пехоты замыкала обоз. Когда вся техника была на мосту, Иванов скомандовал:

— Рви, братка.

Послышался грохот взрыва. Танки пытались цепляться своими гусеницами за куски бетона, но ничего не получалось. Белая речка уже приготовила свои просторы для немецкой крови. Застрекотали Шмайсеры, разрезая воздух на куски. Разведчики ответили точечным огнем и добили парой гранат. Несколько немцем шмыгнули в лес.

— Там же Любосмелов, — крикнул командир.

Егор слышал взрыв и стрельбу и очень испугался. Конь почуял этот испуг и рванул галопом вглубь леса. Мальчишка через пару мгновений увидел недалеко от себя немецкого офицера. Он бежал и оглядывался. И вдруг он увидел Егора. Любосмелов пытался попробовать убежать, но споткнулся о ветки кустарника и упал. Дикая боль окутала Егора. Он посмотрел на ногу и увидел, что пропорол ее от пятки до колена. Хлынула кровь. Но не это пугало его, а фриц, который уже взвалился на него своей тушей. Офицер стал хлыстать Егора по щекам и кричать:

— DukleineversauteKind. Die russische Bastard. Haha. Jetzt hast du beimirbekommen. Die russische Bastard. Und niemandwird dich nichtretten. (отавт. Ах ты, маленький противный ребёнок. Русская сволочь. Ха-ха. Сейчас ты у меня получишь. Русская сволочь. И никто тебя не спасет.)

Мальчик уже приготовился умирать, но услышал ржание коня, который все-таки набрался смелости и бежал к своему лучшему другу на помощь. Со свистом конь влетел копытами в грудь фрица. Офицер отлетел метра на три. Поднялся и вытащил револьвер. Егор из последних сил встал и рывком вонзил нож прямо в сердце фрицу, так сильно и точно, что тот не смог сказать и слова.

— Сам ты сволочь фашистская, — сказал Егор и упал без сознания. Очнулся он уже в госпитале, в штабе.

 

Когда Егор открыл глаза, возле него стояли офицеры.

— Товарищ полковник, он очнулся.

— Хм. Товарищ Любосмелов?

— Так точно.

— Товарищ Любосмелов, я объявляю вам благодарность за успешное выполнение боевого задания.

— Служу Советскому союзу. А конь мой?..

— Все в порядке с ним, малыш. — Полковник погладил парнишку по голове. — Скучает он по тебе уже. Как выздоровеешь, встретитесь.

Через неделю произошла долгожданная встреча. Егор вцепился в гриву друга и принялся целовать морду, приговаривая при этом:

— Спасибо, спасибо мой друг.

Конь ответил ржанием. Егор продолжал теребить гриву, пока не почувствовал там что-то.

На затылочной части под волосами стояло клеймо с кличкой.

— Май-е-р,- прочитал Егор.

 

ГЛАВА 4. ТОЧКА

 

В конюшне царила тишина. Удивленные жеребята с упоением слушали старого Майера.

— Дядя Майер, дядя Майер, а что дальше?

Конь стоял, повесив голову:

— Не думаю, что я проведу с вами еще много месяцев, и чувствую, что перед смертью я должен поделиться с вами приобретенной мудростью. Я прожил долгую жизнь, у меня было достаточно времени для размышлений, когда я лежал один в своем загоне и, думаю, могу утверждать, что понимаю смысл жизни лучше, чем кто-либо из моих современников.

Я уже совсем не понимаю, то ли это был сон, то ли это произошло на самом деле, но я не могу забыть эту историю. Казалось бы, еще вчера у меня был друг. Звали его Егорка.

 

А дальше?

Война постепенно подходила к концу. Мы всегда были вместе с Егором. У нас сущность такая, ребят. Преданность. Дружба. Помощь. И мы должны понимать свое предназначение.

Однажды долгожданный голос советского радио принес хорошую весть:

— ПРИКАЗ Верховного Главнокомандующего ПО ВОЙСКАМ КРАСНОЙ АРМИИ И ВОЕННО-МОРСКОМУ ФЛОТУ. 8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена. Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы, поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны. В ознаменование полной победы над Германией сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной Армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий. Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Да здравствуют победоносные Красная Армия и Военно-Морской Флот!

Мы были на седьмом небе от счастья. Егор обнял меня за шею и сказал на ухо:

— Майер, друг мой, ну что, домой?

Я кивнул. Мы пошли вдоль озера, в направлении ближайшей деревни. Егор прыгал от счастья и напевал песенку. Я остановился у озера, чтобы испить водицы, а Егорка скрылся недалеко в кустах. Я заржал.

Через несколько секунд я услышал испуганный крик Егора:

— М-а-й-е-р-р-р-р-р-р-р.

Затем был взрыв.

Последний.

 

Тишина стояла на скотном дворе. Сегодня 9 мая 1955. Вечная слава героям. 

Прощальное письмо

«Он» сидел за старым деревянным столом в комнате с обшарпанными стенами. В руке крепко сжимал простой карандаш, который, казалось, много уже испытал на своем веку. Мужчина что-то писал. Останавливался, перечитывал, улыбался, глаза его блестели. Мягкий свет восковой свечи добавлял таинственности в беспокойную атмосферу комнаты.

 

Начиналось письмо так: «Дорогая, а ты помнишь…

 

Помнишь ли ты день, что свел нас вместе? Такое не забывается: лето, курорт, морской песок на загорелых попках. Как там бишь? Черт, в любом случае, опьяненному молодостью и свободой море по колено! Я же чемпион на дальней дистанции, переплывал Плещеево озеро во всех направлениях. А тут сплоховал. Мягкие руки обожгли, как щупальца медуз, схватили, поймали, выволокли. Так стыдно потом было. Еще жена-сирена. Потонет ее Одиссей, как же. Эх, несравненная Навсикая…

Потом уже никакая вода не разлей. Вот и стало обручальным нам Пушкаревское кольцо, хехе. Сентябрь сгорел, а мы живы как никогда. Зову тебя испробовать высоту. Скользнем по краю, играя? Ты еще выполнила фуэте, балеринка на тонкой ножке все вертится, не верится, веретенится… Но человек-паук цепко прихватил, удержал. Потом смеялись в небо и ждали „полярного сияния“, найдя среди предков покорителей крайнего севера.

Хорошо, что я никогда не загадывал желаний. К чему эти древние игры сфинксов, я просто желал, несгибаемый как Ницше, глядящий в бездну:

— Хочу, чтобы мы были вместе. Вечно! — И звезды посыпались с неба миллионами пузырьков шампанского. Ты так смеялась… А потом мы кричали, приветствуя сонный город, призывая жителей отсыпаться на кладбище, и редкие прохожие рисовали для нас путанные узоры хмельных походок. Эх, если бы не безмолвная мощь огнеборцев, тактическим маневром зашедших с тылу и снявших двух влюбленных до бесчувствия…

 

Помнишь, я посвящал нам глупые строчки:

 

Целое делится с нами надвое

Половинками сердца-яблока.

Две параллельные, в точку слитые.

Двое котят друг к другу прилипли.

 

Твои же всегда были мудры и неспешны:

 

Яблоко это наша любовь.

Вазы наших широких лбов

Прячут внутри несмышленых котят.

Нас когда-нибудь снова родят.

 

Глупости, глупости, сколько их было? Голые глупости, неприкрытые, тычущие в прохожих озорными причиндалами, вызывающие смех на себя, пока мы нежно свивались под толстой змеиной кожей общественного неодобрения. Свирепые бабушки, снисходительные милиционеры, испуганные мамашки, ехидные мужички — сколько эпатированной публики! И чем больше шуму из ничего поднималось в воздух, тем слаще был наш сон в эту нескончаемую летнюю ночь.

Наверное, мы оба понимали, что безмятежной распущенности должен прийти конец, и осмеливались произнести в слух имя той белоликой амазонки, того гордого конкистадора на бледном коне, с которыми согласились бы разойтись, оставив на песке сверкающие ракушки наших тел. Но умирать не хотелось. Хотелось жить и умножать наши маленькие безнравственные подвиги.

Голову пеплом засыпал тот злополучный пиротехнический этюд, исполненный оркестром римских свеч под руководством маэстро и его неувядающей музы в честь срыва последнего покрывала с танцовщицы уходящего года. Огненные птицы ринулись на беззащитный город, осыпая жителей пронзительным граем и бросаясь в их окна раскаленными перьями. В ту ночь сгорело несколько квартир, и, кажется, кто-то погиб… Наше поведение более не казалось шалостью, прыгающей по краю, оно стремительным домкратом сорвалось с цепи, вырывая землю из-под. Непродолжительная консультация высококлассного специалиста подтвердила выводы его менее именитых коллег. Невменяемость. Нас спаковали в тесные чехлы и погрузили в прекрасные хромированные коробки, чтобы навсегда спрятать от взглядов в старом шкафу. Навсегда…

Все, что я могу дать тебе в эту ускользающую минуту — это письмо, а с ним щепотку воспоминаний, которые нужно приложить к носу, крепко вдохнуть и больше не выдыхать. Никогда».

 

Как бы это ни показалось странно, но в ту же самую минуту «она» сидела как будто бы в той же комнате, за тем же деревянным столом, при свете той же самой, почти сгоревшей свечки. У нее в руках был маленький простой карандаш, который под воздействием женской руки выводил буквы, затем слова, которые складывались в витиеватые предложения. «Она» писала, останавливалась, перечитывала. На лице отражалась мучительная борьба.

 

«Милый, а помнишь ли ты…

 

А помнишь ли ты день нашего знакомства? Да, такое не забудешь. Лето, Лазаревское, Черное море, истеричные крики твоей жены. Ты захлебывался морской водой и тонул в высоких волнах; тебя уносило всё дальше и дальше. Я взяла тебя за волосы и потащила к берегу. Помнишь, как я спасла тебя? Это был тот самый день. Наш день. Именно в тот момент мы стали с тобой единым целым. Жизнь — штука непонятная.

Дальше — больше. Мы стали просто неразлучны. Каждый день мы совершали безумные поступки. Как сейчас помню последний наш сентябрь. Мы сидели с тобой на крыше высотки у „Пушкаревского кольца“. Ты предложил рискнуть и побегать по краю. Так захватывающе не было никогда. Бешеный выброс адреналина возбуждал страсть и сулил невиданные возможности. Мы сели отдохнуть, свесив ноги „в пропасть“ людского бытия. Ночное небо раскрылось необыкновенным пейзажем. Волшебная паутина звезд сияла, ослепляя и согревая нас. Твоя любимая Кассиопея кидала яркие и маленькие, как пылинки, звёзды к нашим ногам. Ты загадал желание. И сразу же сказал вслух:

— Я загадал, чтобы мы всегда были вместе.

На что я ответила:

— Зачем ты говоришь вслух, желание же не сбудется.

Ты улыбнулся. Мы стали кричать во все горло:

— Привет, город!

Казалось, что каждый проходящий мимо поднимал голову и кивал в ответ. Все нам махали руками, но они были такие крохотные… С крыши нас тогда сняли спасатели. Мы продолжали кричать, а спасатели аккуратно подошли к нам сзади и забрали с собой. Только наутро отпустили.

И мы с тобой были, как две половинки одного целого. Ты мне читал:

 

Две половинки одного целого.

Две cердцевинки одного яблока.

Два маленьких серых комочка.

Две прямые или две точки….

 

Я отвечала:

 

Мы две половинки одного яблока,

Мы словно ваза разбитая.

Мы будто два серых комочка,

Ты чей-то сын, а я дочка.

 

Я до сих пор вспоминаю день, когда ты бегал по улице в чём мать родила. Ты выбежал из подъезда и стал приставать к людям. Я так смеялась, а они не понимали такой шутки и крутили пальцами у виска. Кто-то шарахался, отскакивал в сторону и удалялся восвояси. Бабушка из соседнего дома вызвала полицию. Тебя забрали в участок, а я увязалась как „соучастница“. Долго что-то расспрашивали, а мы с тобой только отшучивались. Нам никто не был нужен. Только я и ты.

И сколько еще мы пережили таких прекрасных моментов, просто не счесть. Сумасшествие? Возможно. Они все сумасшедшие. Но мы с тобой знали, что только так можно жить. Мы устали от обыденности. Ведь жизнь нужно прожить так, чтобы было не скучно умирать. О да, мы были жадны до философствований. Ты рассказывал, что основная цель человека — это смерть. А жизнь — это путь к смерти. Но умирать совсем не хотелось. Столько еще безумных поступков ждало впереди!

На новый год мы устроили фейерверк на нашем балконе. Салют был грандиозный, на 9 мая в нашем городе так не пуляют. Конец праздника, правда, выдался не из приятных: сгорело две квартиры, на шестом и седьмом этажах. После этой выходки нас принудительно направили на лечение.

Дорогой, я долго думала и не хотела такого финала, но чувствую, что скоро все закончится, поэтому решила написать тебе это письмо. Хотела сказать, что всегда была без ума от тебя. Мне было хорошо. Думаю, что тебе тоже.

Ну всё, меня зовет мой доктор. Хоть он и строгий, но очень добрый мужчина. Мы больше не увидимся. Прощай. Твоя Я.»

 

***

 

Я лежал и не мог открыть глаза, но отчетливо услышал женский голос:

— Пациент, Волков А.В, который страдал диссоциативным раздвоением личности, в 6:52 перенес пробную операцию на мозг, позволяющую перебороть эту странную болезнь. Несмотря на то, что операция очень редкая, пациент чувствует себя удовлетворительно. Доктор, насколько я понимаю, вы оставили ему только одну личность?

— Да.

— А кто остался, женщина или мужчина?

— Мы этого точно сказать не можем. Когда пациент проснется, мы все поймем. 

Почему шкаф в местном ЖЭКе стоит ровно?

(спасибо за блестящую идею Ивану Арсентьеву)

 

Давным-давно жила-была девочка с прекрасным именем Екатерина. И были у неё родители. И мама, и папа. Вот только они совсем не хотели увидеть на свет чудо-дочку. А свет хотел. И стала она нежданным ребенком. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Катя ночами протягивала свои маленькие ручки в поисках маминой груди, но мамы рядом не было. Та сидела на кухне, на старом табурете и медленно выпускала ядовитые клубы дыма, постепенно запивая сигареты ядреной самогонкой. Девочка рыдала, мочила дряхлый диван и никому не была нужна. Никому. А время шло. Повзрослевшая Катя так нуждалась в материнской ласке и наставлениях отца. Но отца рядом не было – он ушел несколько лет назад. А мать продолжала пить…и пить… Она не помнила, как в юности воровала книги и сигареты, как была влюблена в шофера отца, который катал ее на своей Волге по ночным улицам. Она не помнила, почему бросила институт и бросила все, и как тайком вышла замуж. Она даже не помнила иногда, как зовут её дочь. Но Катя все равно любила её. Несмотря ни на что. У девушки ведь никого больше не было.

Мать не вставала с кровати, а Катя, укутавшись в паутину, сидела на окаменелых коленях, прижимаясь губами к сухому лбу матери. Девушка не отходила от нее в надежде, что сможет отдать все, что у нее было, отдать все тепло, которое копилось годами. Но лучше не становилось. Катя с трепетом взяла охолодевшую, трясущуюся руку и прижала очень крепко к своей груди и уснула.

Утром м а м ы  н е  с т а л о. Девушка вышла на балкон, раздвинула сохнущее на веревках белье и закурила. Дым врезался в белое «ничто» и исчезал всё в том же «ничто», подобно всему.

Вдруг всё погасло. В люстре полопались лампочки. Катя куталась в теплый плед. Солнце жарко светило в окно, но девушке было холодно. Она взяла все теплые одеяла, но ей было так же холодно. И не могла понять: она оплачивала счет и за свет, и за отопление, но ни света, ни тепла не было. Она решила написать жалобу в местный ЖЭК. После первой ничего не менялось. Катя дрожала от холода. Она писала еще и еще, но результата не было. На балконе белье до сих пор мокрое, пропахшее дымом. И девушка не понимала, что происходит. Есть люди, которые больны беспамятством, а есть те, которые больны оттого, что всё помнят. Она написала еще одно заявление в ЖЭК, затем еще и еще. И так каждый день. Но ничего не менялось. После этого Катя решила лично пойти в контору и увидела, как ее жалобы подперли подножку шкафа. Она зажалась в углу и плакала от отчаяния и холода.

Так и стоит шкаф ровно – на боли, страдании, одиночестве и бессмысленности.

Комментарии: 0