Владимир Невский

Серия рассказов «Ложкарь Назар Матвеевич»

Хмельной кураж

  Молодые люди остановились на крыльце и стали спорить, и в открытое кухонное окно доносились все тонкости, все нюансы разговора.

— Жить на речке, и не уметь плавать – это же парадокс, — в голосе внука все чаще проскальзывали иронические нотки деда.

— А у меня фобия, — оправдывалась Полина. — Гидрофобия.

— Надо наступать на горло своим страхам, чтобы дальше идти по жизни с высоко поднятой головой.

— Ой, — чуть наигранно рассмеялась девочка. — Ты, прям, как Назар Матвеевич говоришь цитатами и афоризмами. За ним хоть ходи с блокнотом и записывай.

На том беседа и прервалась, молодежь шумно, как присуще только ей, ввалилась в избу, где их и встретила Евдокия Семёновна.

— А вот и мы.

— Купальный сезон закрывается после Ильина дня, — больше для проформы проворчала пожилая женщина.

— Ба, да на улице плюс тридцать. Дышать нечем. Вот, Полину, кстати, обучаю плавать. Надо же: у воды – и не напиться.

— И как успехи? — Евдокия Семёновна радовалась, что между молодыми людьми зарождались такие тёплые, чуть трепетные дружеские отношения. По крайней мере, она надеялась, что общение с умной, начитанной девочкой пойдет на пользу её внуку. И уже пошло: пару раз она замечала Матвея с книгою в руках. — Баттерфляй?

— Нет, — возмутился внук. — Баттерфляй слишком сложный стиль, нам бы сначала кроль освоить.

— Аппетит-то хоть нагуляли? Минут через десять и обед поспеет.

— Пить хочется.

— Компот свежий сварила, в холодильнике.

Матвей распахнул дверку холодильника, замер на мгновение, а потом весело и громко рассмеялся:

— Поль, иди-ка сюда. Посмотри на это, — парнишка достал двухлитровую бутылку с прозрачной жидкостью, на которой красовался стикер, где бабушкиным почерком было написано: «Святая вода».

— И? — Полина искренне не понимала, что так могло рассмешить Матвея.

— Смотри дальше. Это уже ответы дедушки, — он стал поочередно доставать из недр холодильника ёмкости с такими же красочными наклейками на боках и читать вслух, подражая голосу Назара Матвеевича. — «Праведное молоко», «Безгрешный компот», «Освященные попом Василием грибочки», «Сакральные огурчики», «Непорочное варенье из крыжовника».

— Куражится Назар Матвеевич, — сквозь непрерывный смех выдохнула все же Полина.

— Да, дед сегодня явно в ударе.

— Он всю жизнь в ударе, — подала голос Евдокия Семёновна, промокнув глаза уголком платочка. — Обед готов, — добавила она громко.

И на кухню вышел Назар Матвеевич:

— Я слышал глас, зовущий на трапезу.

— Ух, ты! — внук не смог сдержать громкого восторженного возгласа, ибо дед появился при полном параде. Черный в мелкую полоску костюм, белоснежная сорочка, красный галстук, и под цвет ему носовой платочек, чей уголочек кокетливо торчал из кармана. Даже все свои наградные значки, еще армейские и уже трудовые, нацепил.

— А что? — Назар Матвеевич глянул в зеркало, попутно поправил жиденькую прическу. — Каков есть, такого и в люди несть.

— И куда это мы такие нарядные лыжи-то навострили? — Евдокия Семёновна нахмурила брови.

— Зовут к соседу на весёлую беседу.

Догадка озарила её лицо:

— Понятно. Значит, Ракитин из города приехал?

— Да, — подтвердил её догадку дед. — Пал Палыч приехал на уборку урожая, то есть корнеплоды убрать, отсортировать да в погреба засыпать. — Дед был в приподнятом настроении.

— Опять пить да дурить будете!? — прозвучало больше убеждение, чем вопрос. — От старых дураков и молодым покоя нет.

— Что это? — возмутился Назар Матвеевич. — Мы культурно посидим, выпьем, поговорим.

— Свежо предание, да вериться с трудом, — Евдокия Семёновна продолжала ворчать, накрывая на стол. — Вы как с Ракитиным схлестнетесь, так обязательно что-нибудь да учудите. А мне потом на улицу глаз казать стыдно.

— Да ладно, мать, не нагнетай, — деду было трудно испортить настроение. Он буквально светился в предвкушении от встречи со старым другом. — Не так уж и часто мы с ним встречаемся.

— Хоть редко, да метко.

— Хоть жду, да дождусь, — тут же парировал своей присказкой дед.

Матвей бросил выразительный взгляд на бабушку, в котором искрил неподдельный интерес:

— Бабуль, а расскажи-ка нам, что там дед во хмелю куражил?

— Да, — неожиданно того самого потребовал и дед. — Ведь ничего, по большой сути, и не было-то.

— Ой, ли! — театрально всплеснула руками бабушка, держа в одной руку большую ложку, чем напомнила дирижера. — А кто устроил ралли на тракторах, да всходы озимых попортил? А кто додумался общественный туалет около конторы на другое место переставить?

— Что? — внук подскочил на месте в ожидании очень смешного рассказа.

— Да, — бабушку тоже было проблематично остановить, когда она входила в раж. — Приходит утром начальство на работу, и что они там видят?

— Что? — теперь и Полина проявила интерес.

— Выгребная яма отдельно, а сам кабинет туалета – рядышком стоит. Извините, что не ненароком аппетит попортила. А случай с Елисеем?

Дед только слабо отмахнулся, словно от навязчивой осенней мухи:

— Да когда это было? Ты бы еще времена Чапая III Добродушного вспомнила.

— А вы и тогда шалили? — очаровательная улыбка не сходила с губ Полины.

— Совсем мальцами мы тогда с Пашкой-промокашкой были. Однажды очень ранним утром пробежали мы с ним вдоль нашей улицы да позакрывали на всех домах ставни. Раньше на окнах ставни ставили. Народ просыпается, смотрят в окна – а там ночь еще, да и на другой бочок. А пастухи уже ругаются, недойная скотина орёт, председатель ногами сучит. — В его старческих глазах блеснула легкая грусть по прожитым годам. Можно даже сказать – скорбь. — Эх, как же быстро жизнь промчалась. Не могли мы в свое время оценивать те счастливые мгновения, не могли, не понимали. А вот теперь их за любые деньги не купишь, не воротишь.

Все-таки сменилось настроение у деда, как-то уж стремительно, даже страшновато стало.

— Он один приехал или с супругой? — Евдокия Семёновна перевела тему разговора, пытаясь отвлечь мужа от невесёлых раздумий.

Он усмехнулся в бороду, понимая её желание:

— Не волнуйся, мать. Я ненадолго. У нас всего одна «беленькая». Магазины закрыты, самогон сейчас уже никто и не варит. Это же не город.

— А у нас в городе тоже после десяти часов спиртное не продают, — решил блеснуть своей осведомленностью Матвей.

— Ха, — дед моментально вернулся в отличное расположение духа. — Да разве этот факт может остановить русскую смекалку? Вот я, например, когда гостил полгода назад у Пал Палыча, то нашел способ в полночь купить бутылку водки.

— Это как? — Матвей даже ложку отложил, отрываясь от превосходно приготовленной окрошки.

— Нам бы выпить, да полночь пробила. Паша сразу раскис, спать собрался, а ему пари предлагаю, что сейчас вот пойду в супермаркет и любую, какую душа попросит, просто возьму и куплю. Ударили по рукам, пошли. И вот она стоит, родимая, на полочках, разноцветными этикетками подмигивает. И денег в кармане много, и купить честно не разрешается. Тогда я подхожу к полке, беру бутылку водки, быстро, с хрустом, сворачиваю крышку, делаю два внушительных глотка прямо из горлышка и ставлю спокойно её на место. Охранники от такой наглости дар речи потеряли. Случился с ними акустический резонанс, ставший причиной лексического замыкания. — Дед, довольный таким речевым оборотом, даже пальцем в небо ткнул. — А когда отошли они от шока, то стали буквально на коленях уговаривать меня купить эту бутылку.

— Нашел о чем с детишками разговаривать, — укоризненно покачала головой бывшая учительница.

— Да они сами больше нас знают, — оправдываясь, смутился Назар Матвеевич.

— Так и должно быть, да вот только подначивать не стоит.

— Ладно, мать, спасибо за окрошку. Пойду я. — Заждался, наверное, Павлуша, да и у водки срок годности может закончиться, — усмехаясь и кряхтя, дед поспешил из избы.

 

   После сытного обеда чай решили пить на открытой веранде: там не так жарко, да и слабый ветерок дул с реки. По сложившейся давным-давно традиции чай пили из самовара, правда, электрического, со свежим вареньем. Сегодня это было яблочно-грушевое повидло.

— Евдокия Семёновна, — обратилась к бывшей учительнице Полина. — А расскажите, пожалуйста, историю с Елисеем.

— Да, баб, — оживился Матвей. — Я что-то не помню эту историю.

— Да что там рассказывать? — Евдокия Семёновна задумчиво посмотрела вдаль, погружаясь в события давно минувших дней. — Ничего особенного и интересного.

— Ну, бабуль, — словно младенец заканючил Матвей.

— Был у нас в деревне мужичок. Каким ветром его занесло в наши края – история о том умалчивает. Звали его необычно – Елисеем. Вот такое сказочное имя, хотя до царевича ему было далеко. Семь вёрст до небес, да и те лесом. И был он то ли набожным православным человеком, то ли адептом старой веры, а может и сектантом каким. Никто тогда этим особо не интересовался. Времена были иные: пионеры, комсомольцы, партийцы. Комсорг наш, было, взял Елисея в оборот, да в скором времени отступил. Крепко сидела в мужичке вера, свято следовал законам божьим, слепо чтил и соблюдал все традиции. Привыкли мы как-то к этой странности. Ведь человеком он был неплохим, да и работником отличным. Вот только Назар со своим закадычным другом Пашкой никак не могли угомониться. Постоянно цеплялись к Елисею, лекции всякие читали, да больше подшучивали над его набожностью. Особенно когда «принимали на грудь». И однажды они жестко разыграли его, если не сказать жестоко. Алкоголь ведь затуманивает разум, отключает напрочь всякое здравомыслие.

Дело было перед Пасхой. Павел затеял дома нешуточный ремонт: перегородку поставить, обои поклеить, полы выровнять. Вот Назар с Елисеем по вечерам и ходили к нему помогать. А Ракитин, надо признать, был электриком отличным, золотые руки. Кроме обычного, что около двери, выключателя, был у него еще один, потайной. Под столешницей кухонного стола. Значит, поработали мужики пару часов, Паша и говорит:

— Все, мужики, пора перекусить.

— Обязательно, — вторит ему Назар, и оба смотрят так выразительно на Елисея. Тот качает только головой:

— Я только чай пустой попью. Пост великий.

А друзья только этого и ждали, паразиты. Давай в четыре руки накрывать на стол, при этом комментировать и расхваливать блюда. Картошка из печки с румяными боками, маринованные грибочки в сметане, рыба жареная с луком и морковью, яблочки, моченные в капусте, сало соленое, сало копченое с мясными прослойками. Ну, и самогон, конечно. Куда же без него, без «хозяина» стола? Смотрит Елисей на такое изобилие, скулы сводит, желудок сжимается. Пьет огненный чай большими глотками, организм обмануть пытается.

— Да съешь кусочек, мы никому не скажем, — уговаривает его Паша.

Тот снова лишь качает головой да в потолок пальцем показывает: мол, он, Бог, все видит.

И Назар подначивает, выпивает рюмку, приговаривая:

— Эх, хорошо пошла. Словно Бог с тросточкой прошелся.

И сидят два здоровых мужика, да после тяжкого труда, да после самогона, метут все со стола, словно в год голодный. Быстро убавляется еда со стола, а Елисей все держится, только часто в лице меняется. То бледнеет, то краснеет.

— Бог любит троицу, — произносит Назар очередной тост.

Вот тут-то нервы у Елисея и не выдержали. Схватил он вилку да нацепил на нее большой шмат копченого сала, и…. И в это время Паша воспользовался своим тайным выключателем. Хоп – и свет гаснет. Елисей даже вилку от неожиданности уронил, а потом бросился на колени и давай поклоны бить, крестные знамения на себя накладывать да в потолок шептать:

— Спасибо тебе, Господи, что не дал согрешить верному рабу твоему.

А рядом по полу друзья катаются да смехом захлёбываются.

Евдокия Семёновна закончила повествование и глянула на молодежь. Те, словно прилежные ученики, сидели тихо, ни разу не перебили ее ни вопросом, ни возгласом.

— Вот, собственно, и вся история.

— А что потом стало с Елисеем?

— Недолго он прожил у нас. В скором времени он уехал, говорят, что видели его где-то под Москвой, в мужском монастыре. А Назар с Пашкой, как были шалопаями, таковыми и остаются до седых волос. — Она бросила тревожный взгляд на соседний дом и тяжело вздохнула.

— Бабуль, да не волнуйся ты так. Всё будет хорошо.

— Надеюсь, — слабо улыбнулась женщина. — Пора бы уж давным-давно остепениться. А он как герой мультфильма «Котенок по имени «Гав»:

— Не хоти туда, там джут тебя неприятности.

— Ну, как же туда не ходить? Они же ждут.

Настроение удалось немного приподнять.

 

 Назар Матвеевич вернулся в потёмках. Матвей не спал и слышал, как хлопнула калитка, как радостно взвизгнул Чапай, как дед тяжело опустился на ступеньку крыльца. Наверняка, достал трубку и кисет с душистым табачком. Матвей накинул на плечи плед и вышел на крыльцо. Хотя целыми днями стояла жаркая погода, ночи становились с каждым разом всё холоднее и холоднее.

Дед обернулся:

— А, внучок. Что, не спится?

— Бабушка тоже не спит, хотя и старательно делает вид, — Матвей присел рядом. — Волнуется.

— Ну и зря. Выпили мы по «стопочке» и сдулись. Жара, года, толстая медицинская карточка. Остались только одни разговоры, пустая хвальба да горькие воспоминания.

— Это жизнь.

— Это старость, — с грустинкой ответил Назар Матвеевич и после продолжительной паузы добавил: — Удивительно всё-таки устроен человек. Мы всегда огорчаемся, когда теряем богатство, деньги, что-то ценное, и при этом остаемся абсолютно равнодушными к тому, что уходят дни нашей жизни. Так стремительно. На веки вечные. Без права на возврат. Запомни, внучок, первое правило счастливой жизни: ни одна минута жизни не повторяется, и каждый миг – начальная точка отсчета. Надо научиться ценить это каждое мгновение.

Пахарь нивы голубой

  Матвею никак не удавалась заснуть. Может от тревожной мысли, что дед не разбудит его на утреннюю рыбалку. Не из-за вредности, конечно же, нет! А по причине жалости. Постоит около дивана, полюбуется безмятежным сном внука, почешет затылок, вздохнет тяжело, но не громко: «пусть поспит», и отправится на речку один. А может от переизбытка чувства ожидания. Ведь предвкушение праздника порой приносит больше волнения и приятных мгновений, чем само действие.

Он запрокинул голову и посмотрел в окно. На темном небосводе сверкали яркие звёзды. Россыпь звезд, словно веснушки на носу ранней весною. И среди этих блёск – огромная, лимонного цвета, луна. Этакий «космических глаз», который взирал из бесконечного пространства на их тихую деревушку, залитую собственным холодным светом.

Прохладный воздух едва заметно теребил тюлевую занавеску, натянутую на окно как спасательное средство он назойливых насекомых. Наполнял небольшую комнату ароматом, и было очень непросто разобраться, какой именно запах доминирует в столь насыщенном букете разнообразных примесей. Тут было все: и запах свежескошенной травы второго укоса, и аромат спелых яблонь и груш. И легкий горьковатый привкус дыма вчерашней сожженной картофельной ботвы, и нежной дыхание благоухающих цветников. И свежий дух недавно отгремевшей грозы там, за речкой, над бором сосновым.

И всё было бы прекрасно, если б не навязчивый писк комара. Матвей прислушался, положил руки поверх одеяла, ждал, когда кровопийца усядется, чтобы через мгновение оказаться прихлопнутым.

А мысли вновь и вновь возвращались к рыбалке, от неё к деду. Матвей любил посидеть на речке с удочками именно с дедом. В отличие от отца, который требовал абсолютной тишины и состояния полного покоя. А вот дед Назар любил разговаривать, хоть и в полголоса, но говорить, говорить. И эти рассказы, пропитанные мудростью прожитых лет, насыщенные юмором, надолго врезались в память, оставляя неизгладимые следы первого впечатления.

 Самый первый и, пожалуй, самый яркий рассказ, который услышал Матвей, уже давным-давно стал семейным преданием. Такой красивой легендой, почти мифом. Однако именно его иногда вспоминали за столом семейного праздника, и снова смеялись, снова подшучивали, отчего становилось еще теплее и уютнее в небольшой деревенской избе.

С юных лет Назар был заядлым рыбаком. Но когда женился, то оказалось, что молодой жене было не совсем по нраву его почти маниакальное увлечение. Особенно она злилась тогда, когда Назар пропадал на рыбной ловле сутками напролет. И вот однажды она решила показать супругу свою, так сказать, позицию. Приезжает Назар домой с уловом после двухдневного отсутствия и видит дом опустевшим. Ни жены, ни вещей ее, ни маломальской записки. Понятное дело: к матери, в соседнее село укатила, поплакаться да пожаловаться на супруга. Назар, недолго думая, садится на «Жигули», и к теще. Молчком берет в охапку жену с вещами и возвращает домой. Однако через некоторое время история снова повторяется: он – на рыбалку с ночевкой, она – к маме под крыло. И опять он, молча, без скандала и выяснений отношений, возвращает супругу. Но вот в третий раз, не застав дражайшей женушки дома, Назар сначала смачно выругался, отвел душу, и снова за руль родной «пятерочки». Приехал, отодвинул тещу, которая пыталась не пустить его в дом, подошел к Евдокии, нежно взял ее за руку, посмотрел в глаза и таким спокойным, лилейным голосом сказал:

— Милая моя, я – пахарь нивы голубой. Я рыбачил, рыбачу, и буду рыбачить. А если ты еще раз сбежишь из дома, то я хрен за тобой приеду.  

И Евдокия смирилась. Лишь иногда, провожая мужа на очередную рыбалку, сокрушалась:

— Это не у вас, рыбаков, жизнь незавидная, это у ваших жен доля, одобрения не заслуживающая.

А Назара до сих пор приятели иногда называют «пахарем голубой нивы».

 

 Повествуя о своей первой рыбалке, дедушка сам смеется до слез. Хотя, по большому счету, он и не рыбачил вовсе, но принял активное участие. А дело было так.

Отправился старший брат Игнат на речку, но был задержан окриком матери:

— На рыбалку? Тогда возьми с собой Назара и Маньку. Братик рядом посидит, а она хоть травку пощиплет. Некогда мне за ними присматривать. Поедем с отцом на дальние луга, сено сгребать. — Сказала, как отрезала. Ни перебить, ни слова вставить, ни возмутиться.

Игнат тяжело вздохнул. Ему так хотелось посидеть в тишине да в одиночестве. Помечтать о встрече с кареглазой соседкой, а тут…, на тебе: шестилетний карапуз и старая коза. Он грозно посмотрел на эту «парочку». Назар, в коротких штанишках с помочами, майке с разноцветными заплатами, с вечно вымазанным дорожной пылью лицом и грязными босыми ногами. И коза Манька, с большими глазами и постоянно что-то смачно жующая. Оба не отрывали от него глаз, в которых явно читалась хитроватая усмешка: «что, брат Игнат, накрылось медным тазом твое уединение»? Неприятности уже маячили где-то на горизонте. Игнат щелкнул братишку по лбу и, пока тот бросился со слезами жаловаться мамке, размазывая серую пыль по щекам, выскочил со двора. Прихватил только Маньку. Коза вряд ли могла нарушить задуманный отдых на речке.

Привязал ее к колышку на берегу, где росла сочная кучерявая травка, а сам, удобно расположившись неподалеку, стал разматывать удочки. В ожидании клёва, Игнат упорно вглядывался в поплавки, но те замерли, даже ленивое течение не «беспокоило» их. А солнце между тем поднималось все выше и выше, грело все жарче и жарче, нагоняя состояние легкой истомы. Не выдержал Игнат, прилег на травку, прикрыл глаза кепкой, и…, минут через пять провалился в глубокий сон.

Проспал около часа, а разбудила его коза, которая подошла совсем близко, позвякивая колокольчиком на шее. Маня в упор смотрела на него, смачно жевала, мелко трясся бородкой. Игнат отогнал ее взмахом руки, вытащил удочки, поменял наживку и вновь принялся смотреть на неподвижные поплавки.

И тут он отчетливо услышал за спиной: «Игна-а-а-ат». Явно голосом козы. Он даже подскочил на месте, кепка слетела с затылка. С опаской посмотрел на Маньку, которая так и не спускала с него своих больших глаз.

— Солнышком припекло, что ли? — Игнат потряс головой и продолжил свое занятие. Лишь иногда бросал через плечо осторожные взгляды на козу.

— Чё-ё-ё, не клюё-ё-ёт? — спросила Маня.

И нервы у парня не выдержали. С визгом, прямо в одежде, он бросился в речку и, отчаянно работая руками, поплыл на противоположный берег. На середине пути до него донесся радостный смех. Он оглянулся и увидел Назара, который катался по берегу, захлебываясь в собственном гомерическом хохоте.

 

 А много лет спустя уже и сам Назар стал жертвой розыгрыша друзей-рыболовов. Не хотелось ему тогда ехать на рыбную ловлю, как чувствовал. Но друзья уже целую неделю уговаривали его, придумывая каждый день свежие аргументы за рыбалку на Дальних озерах. Просто проходу не давали, ни на работе, ни по вечерам, ни по телефону. Били по душе в переносном смысле, а по затылку – в прямом. И понять-то их было можно. Дальние озера потому так и назывались, что находились на довольно-то приличном расстоянии от деревни. А машина в то время была только у Ложкаря. Когда он все-таки понял, что от поездки не отвертеться, согласился с одним весомым условием. Сам он участие принимать не станет, отвезет друзей на озера, а через пару дней приедет за ними. Потому как супруга была на последнем месяце беременности, и оставлять ее одну совсем не хотелось.

Галдящая орава рыбаков загрузилась в машину и, едва выехав за деревню, принялась раскупоривать бутылки с самогоном.

— Рыбак душу не гнетет: рыбы нет, так водку пьет!

Самогон испарялся с завидной скоростью, пришлось останавливаться в придорожном кафе, закупаться водкой. А когда прибыли на озера, то друзья были уже в очень подогретом состоянии. Настроение было приподнято, и о рыбалке даже речи никто не заводил. Назару пришлось помочь горе-рыбакам разбить лагерь, скосить высокую траву, поставить палатку, натаскать дров для приготовления будущей ухи. А пока он занимался хозяйством, друзья мельтешили, слонялись, мешали ему. То один, то другой постоянно приставали, предлагая хотя бы пригубить божественный напиток Менделеева. Назар, как мог, отказывался, соблюдая «золотое правило»: садиться за руль только абсолютно трезвым. Наконец-то, товарищи поняли тщетность своих попыток.

— Ну, ладно, — сдался Иван. — Кати к своей ненаглядной. Приедешь за нами послезавтра. Пошли, хоть провожу тебя до машины.

«Жигули» он оставил на трассе, так как к озеру подъезда не было. Когда вышли на дорогу, Назар просто потерял дар речи: его любимая «пятерочка» стояла на бревнышках. Колес не было! Ни одного! Сняли! Умыкнули! Разули «красавицу»!

Он стоял и просто смотрел на машину, находясь в шоковом состоянии. И друг притих, топтался рядом, изредка матерился. Потом протянул Назару стакан водки:

— Ничего, Назар, завтра на трезвую голову что-нибудь да придумаем. А пока на, хлебни для успокоения.

Ложкарь, молча, в три глотка опустошил граненый стакан водки и даже не поморщился. И тут друг повернулся в сторону посадки и радостно закричал:

— Выходи, народ! Накатил наш Назарушка!

Из близлежащих кустов показались остальные рыбаки, которые минутами ранее уже отправились поспать и протрезветь. Ан, нет, вот они, красавцы. Выскочили, и в руках у каждого по колесу.

Как хорошо, что Евдокия в тот день так и не собралась рожать!

 

 Матвей очнулся от воспоминаний и заметил, что в комнате стало светло. Значит, скоро и вставать. Прислушался. Нет, пока рано. В доме царила звенящая тишина.

Взгляд его остановился на комаре, который всю ночь раздражал своим писком. Кровопийца сидел на руке и напился уже так, что не мог попросту взлететь. А Матвей даже этого и не почувствовал.

— Да, — произнес он вслух, прихлопывая насекомое. — Дед был прав, утверждая, что когда рыба клюет, то комаров совсем не замечаешь.

И широко улыбнулся, уловив краем уха осторожные шаркающие шаги дедушки.

Дело хлебороба

 Назар вместе с внуком весь вечер посвятил подготовке к утренней рыбалке. Матвей привез из города импортные лески, крючки, поплавки. Старик обрадовался подаркам, словно малое дитя. Восхищенно смотрел на снасти, перебирал руками, довольно покачивая головой и причмокивая. И совсем утратил легендарное красноречие. Зато Матвей балаболил почти без пауз, перескакивая с одной темы на другую, щедро приправляя новости своим виденьем, своим подростковым мнением. Вывалил на деда водопад информации из различных областей человеческой деятельности, не давая времени вникнуть, задуматься, осмыслить.

Евдокия Семеновна несколько раз выходила на крыльцо и приглашала рыболовов отужинать, но те лишь кивали головами «сейчас» и тут же забывали о ней.

— Ах, да, вспомнил! — в очередной раз воскликнул Матвей. — Знаешь, с кем я познакомился в городе? — и, не дожидаясь догадок деда, продолжил. — С Василием Кукушкиным!

Назар нахмурил мохнатые брови: имя было до боли знакомым. Наконец-то, память прояснилась, улыбка озарила его лицо, разгладились морщинки на лбу:

— Василёк Кукушонок?

— Всё может быть.

— И как?

— Стою я, значит, на остановке, жду маршрутку. Подходит ко мне рыжеволосый мужчина, пару минут меня внимательно рассматривает, а потом спрашивает: «Молодой человек, а ты случайно не сын Ивана Ложкаря?» Ну, я, конечно же, не растерялся и без раздумий отвечаю: «Да, я сын Ивана Ложкаря. Но совсем не «случайный», а вполне запланированный и ожидаемый. К тому же, вовремя рожденный, без каких-то либо отклонений и патологий». — Матвей, довольный самим собой, широко улыбнулся. Отчего его веснушки приняли овальные формы, растеклись по всем щекам.

— И что Кукушонок? — дед слегка улыбнулся.

— Опешил поначалу, а потом и говорит: «Вот теперь я точно вижу, что ты – внук Назара Матвеевича. Тот тоже на любые вопросы отвечает шутками да прибаутками. Осторожней с этим, паря. Дед твой однажды дошутился. И сам пятнадцать суток заработал, и меня в довесок потянул». Махнул рукой и пошел своей дорогой.

— Да, — Назар потеребил жиденькие волосы на затылке. — Было такое дело.

— Как? — поразился Матвей. — Ты сидел? — гримаса разочарования исказила его лицо.

Назар не ожидал от внука столь бурной реакции и потому растерялся, не нашел слов для быстрого ответа. Не подумал даже, что внук так трагично примет этот факт. После довольно продолжительной паузы, он стал оправдываться:

— Я просидел всего полтора дня. Председатель ходатайствовал за лучшего комбайнёра в районе, — неспешно проговорил он. — Да и не за убийство же я сидел, не за кражу или грабёж. Так, мелкое хулиганство.

Однако это не помогло смягчить разочарование Матвея.

— Но сидел же? — пробурчал он под нос. — Это такое грязное пятно на репутации. Клякса на биографии.

— Грязь не сало, потёр – оно и отстало, — нахмурившись, парировал дед, и отвернулся, стал перебирать старые удилища.

И Матвей вдруг устыдился за своё поведение. По сути, не такая уж и трагедия, чтобы так обидеть горячо любимого деда.

— Прости меня, дед, — он приобнял старика за тонкие плечи. — Глупость сморозил. Не подумав, рот открыл. Прости.

— Да ладно, — взмахнул рукой старик. — Чего уж там, было, так было. Проехали, проглотили, проморгали.

— Расскажи, как это случилось? — в его зеленоватых глазах бурлил неподдельный интерес.

Назар совсем забыл про обиду. Достал свою знаменитую трубку, но забивать табаком не стал. Просто так посасывал, стараясь обмануть организм.

— Это было давно. Еще во времена Чапая VII Разноглазого.

Матвей, перебивая начатый рассказ, рассмеялся в голос. Его всегда забавлял тот факт, что дед, вспоминая прошлое, всегда привязывал то или иное событие к своему четвероногому другу. С малых лет у деда были собаки, и все – Чапаи. Не заморачивался он с выбором имён. Вот и были одни Чапаи, да с номерами, как у царских особ. Да еще и дополнительная кличка, отображающая либо особую примету, либо нрав, либо индивидуальную черту. Лапшеед, Хитрый, Пилигрим. Сегодняшний, например, именовался полностью как Чапай XVI Вислоухий. Вон, лежит в конуре, мается. И спать хочется после сытного ужина, и за хозяином надо присматривать. А вдруг тот пойдёт со двора, а как без охраны-то. Вот и борется Чапай с дремотой.

 

— Работал я тогда комбайнёром, — продолжил своё повествование дед и вздохнул тяжело. — Ах, какое это было время! Какая замечательная профессия. Жара градусов под тридцать, а в комбайне – и того больше. Пыль. Пот струится, заливает глаза. Всё тело зудит от ржаной пыльцы. Руки мелко дрожат на штурвале.

— Да уж, изумительно, — поддел деда Матвей.

— А ты чувствуешь машину как собственное тело, — Назар не обратил на реплику внука никакого внимания. — Чувствуешь, как слаженно работает все агрегаты, как стучат шестерёнки, как скрипят ремни. А поле спелого жита катится к тебе навстречу, пропадает в жатке, а в бункер сыпется золотистое, сухое, шуршащее зерно.

Лицо деда сказочно преобразилось. Морщинки разгладились, глаза заблестели молодецкой удалью. Даже легкая грусть по прожитым годам не портила романтического облика старика.

— И? — Матвей все же удержался, «выдернул» деда из состояния легкой эйфории.

— И работал у меня штурвальным как раз этот Вася Кукушонок. Надо сказать, что природа щедро наделила парнишку всем. Хотя, нет. Одно у него было не меряно – силушки богатырской. Да только пользоваться он ею не умел. Многие в деревне от него пострадали. Где можно было обойтись легким тумаком, Василий же ударом могучим то зубы выбьет, то ребро поломает. Короче, старались не связываться с ним, избегать конфликтных ситуаций. Это так, тебе для справки, чтобы потом вопросы не задавал.

Дед никак не мог обойтись без «лирических отступлений» и дотошных подробностей. Видимо, ощущал дефицит в благодарных слушателях. Матвей понимал это, терпел, лишь изредка красноречиво, по собственному мнению, вздыхал. Но дед не желал слышать вздохи нетерпения и продолжал говорить протяжно, медленно, с расстановками и «рекламными паузами».

— Дело было уже под вечер. Нам оставалось пройти два прогона. Урожайность была в тот год не ахти. Не ко времени дожди, не по сезону жарко. Так что машину за зерном мы и не ждали. Сказали, чтобы мы закончили поле и с полным бункером поехали на машинный двор. Штурвал доверил я Василию, а сам отправился к посадке, где стоял УАЗ нашего агронома. Сигареты у меня закончились, вот и намеревался у него стрельнуть парочку. Не успел я и подойти, как дверка машины распахнулась, и с возгласом «перебор» наш агроном вывалился в мягкую траву. И тут же захрапел по-богатырски. В деревне его за глаза, конечно, называли «опрыскивателем». Потому как любил он всё и вся опрыскивать удобрениями и химикатами. И про себя не забывал. Частенько опрыскивал себя алкогольным продуктом местного производства. А самогон тогда гнали почти в каждом доме. И у каждого был свой рецепт, своя изюминка, свой вкус. Разнообразие, одним словом, да и цены подходящие. «Да, — говорю я вслух. — Как ни бьёмся, а к вечеру напьёмся». Сигарет у него не оказалось, и, что самое главное, бензина в машине тоже ни капельки. Стою я, значит, и ломаю голову: как нам этого «опрыскивателя» до дома довести. Смотрю: бежит по полю Василёк, яростно руками машет, кричит что-то. Предчувствие меня не обмануло:

— Ремень? — спросил я, когда он почти добежал до меня.

— Ага, — выдохнул он тяжело.

— Вот незадача! — воскликнул я. Нет, я, конечно, другое кричал, но это самое безобидное. Не хотелось оставлять рожь не убранной. Не гнать же завтра комбайн из-за двух прогонов, да и погода обещала испортиться. Надо было либо сообщить в мастерскую о поломке, чтобы нам привезли ремень, либо кого-нибудь за ним отправить. А кого? Агроном – «в лоскуты», бензина нет. А Кукушонок быстренько в посадку нырнул. Большим любителем он был по грибы сходить. Как только выпадает оказия, как он раз, и в лесок, на тихую охоту. Намаялся я с ним и с его пристрастием.

 

— Вот бы пригодились тогда мобильные телефоны, — Матвей заполнил очередную паузу.

— Мобильник? — в ответ усмехнулся Назар. — Наше время тоже было продвинутым. И совсем не диким.

— Что? — удивлённо спросил Матвей.

— У всех начальников в машинах, в мастерской, в конторе были рации.

— Рации? — удивился ещё больше внук.

— Да, рации, — не без гордости ответил дед.

 

Беру я рацию и вызываю мастерскую.

— «Пятый», «пятый», ответьте «третьему».

— Ложкарь, ты, что ли, — послышался голос Марии-кладовщицы.

— Я.

— Озоруешь?

— Ремень полетел, приводной. Давай, присылай кого-нибудь.

—А кого я пришлю, вечор уже, — возмутилась Мария. — Председатель в командировке, инженер отпросился на пару дней, в город укатил. А агроном, как я понимаю… — она замолчала, боясь ляпнуть что-нибудь эдакое.

— Дал душе он волю, так завела его в неволю. И бензина совсем нет. Так что и бутылку бензина пришли.

— Да я бы с радостью нашла гонца, — хрипела рация. — Да у меня отчет очень срочный, не могу отлучиться. Придумай сам чего-нибудь.

 

— А я-то чувствую, что врёт Маня. Нет у неё никакого отчёта. Опять, поди, с Гришкой в складе заперлись, с полюбовником своим. И тут нежданно-негаданно, скоро и сразу, подожгло наитие разум мой, — дед загадочно улыбнулся. — Запомни, внучок, что только нечаянное, только спонтанное запоминается на всю жизнь. Будь то шутка, то розыгрыш, али встреча, или посиделки с друзьями, неважно. Главное, что неожиданное. Вот вспоминаешь такое, и снова на душе тепло и ясно. А заранее запланированная радость – это уже не радость.

Матвей не стал в очередной раз одёргивать деда, а просто задумался над его словами.

— Короче, не знаю, что тогда нашло на меня. Но я решил одним выстрелом убить двух зайцев. И Василия отучить сбегать в лесок в рабочее-то время, и Марию наказать за ненасытное прелюбодейство.

 

Кликнул я Василия, обрисовал ему ситуацию, приврал, конечно:

— На складе дверь заклинило. Мария сама сидит взаперти, нас ждет, когда мы приедем и вызволим её.

Он вздохнул тяжело, затеребил грязными руками свои рыжие кудри и говорит:

— Дядя Назар, да я туда бегом, а оттуда на велосипеде. Мне бы только инструмент какой-нибудь, чтобы дверь взломать, — и видит он в открытой двери машины монтировку.

Не успел я и слово вымолвить, как Вася схватил монтировку и побежал по дороге. Только пыль поднимает да руками размахивает. Едва он скрылся с глаз, как я опять схватил рацию:

— «Пятый», «пятый», ответьте «третьему».

— Да что тебе, Матвеевич, — раздражённо ответила Мария.

— У Кукушонка совсем с головой плохо стало. Как узнал, что ты не собираешься нам ремень присылать, схватил монтировку и побежал с тобой разбираться.

Конечно, она мне сначала и не поверила. Но когда увидела в окно, как с монтировкой наперевес к складу бежит Василий, с красным лицом и растрепанными кудряшками, то не на шутку испугалась. Заперла дверь на все замки, задвижки, крючки и запоры.

А Вася с энтузиазмом принялся вскрывать металлическую дверь. Мария в панике орёт:

— Милицию вызову!

На что Кукушонок спокойно так и отвечает:

— Да ладно, я сам справлюсь, — и с большим рвением ломает дверь. И чем больше продвигалась его работа, тем больше орала Мария. А чем больше орала Мария, тем старательнее работал Вася, пытаясь быстрее освободить кладовщицу из плена.

Не удержалась Мария и вызвала-таки участкового по рации.

А он, надо тебе сказать, был совсем молоденьким, едва поступивший на службу. И потому, старания и рвения было – хоть отливай. Вот он и завёл на меня и на Кукушкина дело. Меня – за подстрекательство, а Васю – за хулиганство. Успел папку завести, на которой красочно написал «№001. Дело хлебороба».

 

— Да, — дед всё-таки забил трубку ароматным табаком и с аппетитом закурил. — Долго меня потом в деревне подкалывали. «Как дела, хлебороб», «как здоровье, хлебороб», «вон хлебороб идёт». Уж думал, что на всю жизнь кличка привяжется. Ан нет, пронесло.

— Да, дед, удачно ты пошутил, — сделал свои выводы Матвей. — С шутками надо быть предельно осторожным. Не над всеми можно ведь шутить.

— Что это? — возразил Назар Матвеевич. — Смеяться можно над чем угодно. Но только ко времени и месту. Жизнь ведь сама по себе штука серьёзная. Всегда, — и он в очередной раз сделал сценическую паузу. — Но жить постоянно серьёзно нельзя.

Задумался и Матвей над этими словами.

— Ладно, что-то засиделись мы с тобой. Пошли, внучок, спать. Нам уж через три часа на рыбалку вставать. Не проспим, надеюсь?

— А то, — улыбаясь, ответил Матвей.

Признание

  На запад солнце повернуло, унося с собой аномальную жару. Спасительная прохлада лениво и вальяжно разбавляла густой, раскаленный воздух. Полное безветрие царило над селом. Замерли листочки на понурых ветвях деревьев. Бархатистая пыль лежала на кучерявой траве, скрывая ее изумрудную окраску.

После вынужденной, необходимой сиесты жизнь постепенно возвращалась на улицы и переулки. Из крон берез и тополей, из густых кустарников сирени и вишни выпархивали птахи, весело и задорно щебеча. С речки потянулись нестройные ряды гусей и уток, спешившие по домам с желанием забить зобы вкусным кормом. Собаки всех мастей и окрасок устроили нешуточную перекличку.

А потом и сельчане стали покидать дома с работающими вентиляторами, пользы от которых было совсем мало. Те лишь гоняли по комнатам горячий воздух, создавая мнимую прохладу.

Чета Ложкарь тоже вышла ко двору, на лавочке посидеть да на улицу посмотреть. В былые времена жизнь кипела на селе, а теперь редкий прохожий был в радость и подвергался тщательным расспросам и долгим разговорам по душам.

Но пока на улице никого не было. Евдокия Семеновна направилась в палисадник, проверить, как ее цветы выдержали очередной натиск изнуряющего пекла. Назар Матвеевич принес с собой ворох вываренных прутьев ивы и удобно расположился на скамейке. Выкурив понюшку хорошего табака, старик собрался посвятить весь вечер любимому занятию, а именно плетению корзин и туесков.

— Ох, ну и жара, — рядом опустилась Евдокия. — Макушка лета. И ни одного дождя. Значит, зима будет студеной и снежной.

— Ха, — усмехнулся Назар, выпуская клубы ароматного дыма. — А помнится, в январе, когда снегу было мал мала меньше, ты утверждала, что лето грядущее нас дождями зальет.

— И? — Евдокия насупила брови.

— Ты уж определись, мать: либо зиму по лету определяй, либо лето по зиме. А то идешь по цепочке, и… ералаш получается.

— А! — отмахнулась Евдокия. Спорить было слишком жарко.

А Назар же напротив, поймал кураж и стал развивать свои мысли:

— Сейчас нельзя верить народным приметам, которые безотказно служили предкам многие века. Погода непредсказуема. Даже синоптики говорят, что их приборы не в состоянии точно спрогнозировать погоду на ближайший день, не говоря уж про месяц, два, полгода.

Не дождавшись ни слова в ответ, старик прервал свою тираду и принялся за изготовление очередного короба.

Погрузившиеся каждый в свои мысли, они не заметили, как к ним подошла Полина.

— Здравствуйте.

— И тебе наше с хвостиком, с начинкою да с пряным запашком, — тут же бодро ответил Назар.

Девочка широко улыбнулась.

— Как вы поживаете? — поинтересовалась она.

И снова дед Назар не дал своей супруги и рта открыть:

— А живем мы пыльно, курим дымно; окурки есть, а выкурки нет. Так что живем – покашливаем, ходим – похрамываем. Года-то идут, и толстеют наши аптечки. Да вот в чем парадокс: как идти? Быстро пойдешь – беду нагонишь; тихо пойдешь – беда тебя нагонит. Вот и получается: страху-то много, а плакаться, вроде, не на что. Потому как жизнь – это не прямая дорога, а сплошное кривое бездорожье. Эдакая смесь и сладости, и горести. — На одном дыхании, почти без пауз, выпалил Назар, чем привел девчонку в легкое замешательство.

В широко распахнутых глазах ее плескалось удивление, переходящее в полный восторг.

— Да угомонись ты, наконец-то! — Евдокия остудила игривое настроение мужа.

Видела, что Назар готов был уже обрушить на бедную девочку очередную порцию своего красноречия. И сказала она это, вроде, вполне миролюбиво и спокойно, не повышая голоса, не усиливая тональность, однако это волшебным образом подействовало. Назар замолчал и вернулся к прутьям.

— Не обращай на него внимания, Поленька, — Евдокия обратилась к девочке. — Матвей, внук наш, подарил ему сборник русских поговорок и пословиц. Теперь это его настольная книга. Читает ежедневно и еженощно. И ведь память не подводит, — в ее глазах искрилась теплота. — На любой случай у него приготовлено несколько вариантов, от серьезных до смешных.

— Классика, — поддакнул Назар.

— А как у вас дела? — поинтересовалась Евдокия Семеновна.

— Ой, — совсем по-взрослому вздохнула Полина и присела на лавочку. — Папа вон из Москвы не может выехать. Зарплату задерживают, а вахта закончилась. Пришлось мамке занимать и высылать ему на дорогу. Брат из армии пишет, что никак не может привыкнуть. Постоянно получает наряды вне очереди. А тут еще поросята заболели. Короче, какая-то черная полоса наступила. Эх, жизнь! — опять тяжело вздохнула она, чем непроизвольно вызвала улыбку у стариков.

— Жизнь у всех одна, судьба у всех разная, — Назар в солидарность тоже тяжко вздохнул. — Трудно стало выживать. И только чувство юмора спасет нас. Ведь кто по жизни с улыбкой идет, тому и судьба чаще улыбается. Да только юмор, как, впрочем, и все в этом мире, должен быть ко времени и в меру. И шутки должны быть безобидными. Должны придавать разговору колорит и сочность, снимая при этом напряженность и тяжесть.

На некоторое время повисла тишина. А потом Евдокия Семеновна решила сменить тему:

— Ну, а ты откуда идешь, Поля, в столь душный послеобеденный час?

— Из библиотеки.

— Литературный кружок?

— Да, — она кивнула на пакет с книгами. — Пишем эссе на тему «Объяснение в любви». Самое красивое, самое оригинальное, самое неожиданное. Вот, взяла почитать.

— Письмо Онегина к Татьяне? — первое, что приходит обычно на ум, озвучила Евдокия Семеновна, но была приятно удивлена.

— Нет. Клятва Демона Тамаре.

— Лермонтов?! — улыбнулась бывшая учительница. — Тоже очень красиво. — Память тут же выдала первые четыре строчки:

— Клянусь я первым днем творенья,

     Клянусь его последним днем,

     Клянусь позором преступленья

     И вечной правды торжеством. — Да, — с грустинкой в голосе сказала она. — Умеют же некоторые так красиво признаваться.

— Изысканно и галантно, — в тон добавила Полина и опять не по-детски вздохнула.

— А что вы удивляетесь? — подал голос старик. — Это раньше были времена. Теперь остались лишь моменты.

Полина никак не отреагировала на реплику, задумавшись об эссе.

— Хотела написать о том, как папа признался маме в любви, но, — она развела руками, — все обычно, все буднично. Не романтично, не созерцательно.

— Не всяк красиво говорит

     И привлекательно наружно.

— Да утихомиришься ты сегодня или нет? — рассердилась Евдокия Семеновна и бросила в Назара горсть семян подсолнечника. — «Перпетуум Балабола» просто.

Полина улыбнулась, вспыхнувшая идея просто озарила ее.

— А вот вы, Назар Матвеевич, наверное, как-то необыкновенно признались в любви к Евдокии Семеновне?

Старики переглянулись между собой и через мгновенье весело рассмеялись. Полина поняла, что за этим кроется интересная история. Она сложила ручки и умоляющим голосом попросила:

— Расскажите. Ну, пожалуйста.

После некоторого раздумья, Евдокия Семеновна согласилась.

— Хорошо. Только хочу сразу тебя предупредить, что тут совсем мало романтичного и красивого.

— И пусть, — девочка приготовилась внимательно слушать.

— Мы уже тогда были женаты. Года три, а может и все четыре. Посмотрела я тогда в клубе фильм. Сейчас даже и название не помню. Тогда много индийских, итальянских и французских фильмов о любви привозили.

— Во! — возмутился Назар. — Она не помнит! А тогда мне устроила «сладкую жизнь». Хотя, что тут удивительного? Женщины ведь не объявляют войну, но воюют на всех фронтах.

Очередная горсть семечек пролетела в старика, и тот отреагировал моментально:

— Раньше была девочка – красавица, а теперь жена – бензопила.

— И что? — Полина боялась, что учительница упустит нить воспоминаний, переключится на ссору с мужем.

— Так вот, — женщина продолжила. — Там один парнишка объяснялся девушке в любви: выложил цветущими розами слова признания перед ее окнами. Красиво получилось. Знаешь, Поля, мне так завидно стало, так обидно. Вот я и набросилась на Назара. Постоянно ему об этом напоминала, постоянно в упрек ставила.

— Бабий язык, куда не завались, достанет, — проворчал себе под нос Назар.

Евдокия Семеновна даже бровью не повела, полностью погрузившись в то далекое время.

— И вот однажды, проснувшись ранним утром, едва открыв глаза…, я увидела признание от Назара.

— Какое? — с нетерпением спросила Полина, не давая паузе возможность затянуться.

— Ядовито-красной краской на белоснежном фоне он написал «Я люблю тебя». И где написал-то! На потолке!!! Прямо над кроватью, — счастливая улыбка играла на ее губах, а глаза излучали добрый, дивный свет.

И Назар Матвеевич посмотрел на супругу с не угасшей за сорок с лишним лет нежной любовью.

Сенокос

 За каруселью разных мыслей Евдокия Семёновна не услышала ни скрипа калитки, ни шагов в сенцах. И только голос с порога заставил её непроизвольно вздрогнуть:

— Здравствуйте, Евдокия Семёновна.

В избу вошла девчонка-подросток, угловатая тоненькая фигурка, жиденькие косички и большие глаза. В руках она держала трехлитровую банку молока.

— Ой, Полиночка, здравствуй, родная.

— Я вот вам молочка принесла. Что вы будете ходить в такую даль, — она поставила банку на стол. — А мне всё равно по пути.

— В магазин? — догадалась женщина.

— Да. Только хлеба еще не привезли.

— Ты садись, садись, — Евдокия Семёновна засуетилась, замельтешила около стола. — Сейчас мы с тобой чайком побалуемся. Я блины нафаршировала яйцом и зелёным луком. Посидим, поговорим. Давненько я тебя не видела. Как шестой класс закончила?

— Одна четвёртка, — с грустинкой ответила девчонка. — Не даётся мне математика.

— Гуманитарий ты, — качнула головой старая учительница. — Как хорошо, что ты принесла молоко. Ноги уж совсем не бегают, а мне вчера еще на луга пришлось сходить.

— На луга? — удивилась Полина. — А зачем?

— Ой, — взмахнула рукой Евдокия Семёновна и тоже присела за стол. — Мой чудак, а может чудик, опять фортель выкинул. Всю жизнь бредовые идеи выливаются в затеи и тем покоя не дают. Ни ему, ни мне.

Полина постаралась скрыть улыбку и взяла с тарелки фаршированный блинчик. Да уж, Назар Матвеевич имел в деревне репутацию странного, чудаковатого человека, со своеобразным чувством юмора. Современники охарактеризовали бы так: чувак с бешеными тараканами в голове. Он давно стал местной достопримечательностью, истории его чудачеств стали почти легендами, обрастая новыми, зачастую вымышленными, подробностями.

— А расскажите, Евдокия Семёновна. Нам на лето в «Литературном кружке» задали написать рассказ о хорошем человеке.

— Хорошем, — эхом отозвалась бывшая учительница, вновь качая головой. Но глаза её вмиг потеплели, посветлели от вспыхнувшей гордости за Назара. Дефицит общения тоже сыграл не последнюю роль в готовности поведать девчонке о новой затее мужа.

 

Назар проснулся незадолго до рассвета. В приоткрытое окно медленно заползла прохлада, неся с собою аромат, приятно окутывая плечи. Назар глубоко вдохнул свежего воздуха. Что-то родное, давно позабытое было в том букете запахов. Непонятное, едва уловимое, но порождающее щемящее чувство тоски. По давно утерянному и невосполнимому.

Он торопливо вылез из-под теплого одеяла. Спешил выйти на улицу, боясь опоздать. Пересёк двор, приусадебный участок с картофелем и грядками, небольшой сад с яблоньками и ягодными кустарниками. Тут, в тени старого ветвистого клёна, была врыта в землю скамейка. Именно отсюда открывалась взору красочная панорама окрестностей. Тихая, а в разгар лета очень ленивая, речка. Пойменные луга с густой травой изумрудного цвета, на которой яркими красками пестрели ромашки, васильки и клевер. Во всю ширину горизонта распластался сосновый бор. Позёмный туман низко растелился над поверхностью земли сплошным тонким сероватым покрывалом.

Назар еще раз глубоко вдохнул свежего воздуха, прикрыв глаза, замер.

— Так и есть! Это запах поспевшей травы. На лугах, полях и оврагах. Она манит своей сочностью и густотой. Она зовет благоуханием букета остропряных ароматов. Эдакая цветущая симфония.

И вновь накатила такая безотрадная тоска, что скулы свело, и сердечко болезненно кольнуло.

Старик не стал дожидаться появления дневного светила из-за бора. Вскочил со скамьи и засеменил в обратном направлении: сад, огород, двор. В избу заходить не стал, хотя и очень хотелось горячего чая испить да трубкой попыхтеть. Направился в гараж, бывший гараж. Мотороллер давно продал. Теперь тут хранились инструменты и всякая хозяйственная мелочь. Копошился совсем недолго, ибо то, что искал, аккуратно лежало на своём месте. Коса, бабка, молоток и оселок.

Назар осмотрел инструмент и вздохнул. Литовка требовала ремонта: и коса подернулась ржавчиной, и косовище совсем рассохлось, выскальзывало из кольца, и ручка разболталась.

— Начнём, — приказал себе Назар, и тихое, чуть несмелое возбуждение охватило его.

Косовище – в чан с водою набухать, бабку – в пенёк, косу – очистить, потом отбить и подточить.

За этим занятием и застала его жена. Немного в молчании постояла рядышком, любуясь работой мужа и наслаждаясь мерным перестуком молотка.

— Ты чего надумал, Назар? — наконец поинтересовалась она.

— Литовку надо в чувство привести.

Евдокия оглядела двор, удивленно приподняла брови. Дед только пару дней назад прошелся по двору с мотокосилкой.

— Зачем?

— На барские луга завтра пойду. Разнотравье поспело. Сенокосная пора пришла.

Евдокия слегка вздрогнула: уж не потерял ли муж разум? Да нет, не похоже. Глаза чистые и ясные. И бесенята в них так и резвятся. Всю жизнь кренделя выкидывают.

— А зачем? Корову мы уж десять годков как не держим. Да и кто сейчас косой машет? Вон, Сыроедов всем на тракторе косит.

— Душа просит, — коротко ответил Назар, принимаясь оселком оттачивать лезвие. Ширк-ширк-ширк, звенит коса. Такой приятный, но давно подзабытый звук.

— А здоровья-то хватит? — обеспокоенно спросила она.

— Должно, — Назар, прищурив глаза, любовался своей работой.

Махнула она только рукой и направилась к курятнику:

— Как налетела блажь, так и слетит, — проворчала себе под нос.

 

Однако ошиблась.

Около четырёх часов утра муж осторожно ткнул ее в бок и прошептал в самое ухо:

— Я пошёл на барские луга, а ты так к часикам десяти принеси мне завтрак.

Сонливое состояние помешало ей что-либо предпринять. Ни возразить, ни отговорить, ни просто возмутиться. Хлопнувшая калитка окончательно отогнала сон. Евдокия бросилась к окошку.

— О. чёрт! — вспомнила она «рогатого». — А ведь не шутил Назар. Ни косы не видать, ни котомки, что с вечера он приготовил. Да и Чапая с цепи спустил. Значит, точно отправился на сенокос. Ни себе покоя, ни мне мирной тишины. И когда он только чудить престанет? Совсем ополоумел старый.

Она поёжилась от утренней прохлады и захлопнула окошко. Прошла на кухню, уснуть больше всё равно не получится.

 

 Осталась позади сонная деревня. Назар спустился в овражек, по дну которого протекал ручеек.

— Да, долго же я тут не появлялся. — Старик не без труда узнавал местность. Некогда чистый, игривый ручеёк с ухоженными берегами ласкал слух своим журчанием, радовал глаз своей чистотой и утолял жажду живительной влагой. Теперь же бережка поросли глухой крапивой и репейником, между которыми тихо катилась мутная водица. Мостки также имели плачевный вид. Бывало, тут и лошадь с возком сена без страха проезжала, теперь же и пешему человеку пройти было крайне затруднительно. И ведь леса рядом с материалом для ремонта, и плотники в деревне остались, а вот настроения и желания….

Тропинка, что вела к барским лугам, еле просматривалась в густой, кучерявой траве. Да и искать её не было большой надобности. По памяти Назар бодро шагал на сенокос. Изредка усмехался над старым Чапаем, который понуро брёл рядом, вздыхал и тряс большими ушами.

А природа красотой своей обвораживала и пленяла. И такой прилив радостных эмоций, такая энергия счастья накатила, что, казалось, душа не в состоянии её вместить, и сердечко разорвется.

Наконец-то они добрались до барских лугов. Бояре давно уж канули в историю, а луга до сих пор радуют буйством разнотравья. Назар присел на поваленное грозой дерево. Достал из котомки трубку, жестяную баночку из-под конфет монпансье, спички. Курить-то он давно бросил, лишь иногда позволял себе попыхтеть трубкой понюшкой хорошего табака. И оттого его мохнатые брови имели слегка желтоватый оттенок. Ритуал забивания трубки и неспешное раскуривание успокаивали старика, приводили в порядок мысли и чувства.

— Что, Чапай? — обратился он к собаке, которая улеглась около его ног и, высунув язык, тяжело дышала. — Совсем старыми мы с тобою стали. Одышка даже у тебя. А смотри, какая красота кругом. И никто не косит. Через неделю и поздно будет, трава перерастет, переплетется, упадет. А вот раньше бывало: за каждый клочок покоса ссорились. Не дай бог, ненароком на чужой участок с косою зайдешь. Иногда самые отчаянные даже до драки ссоры доводили. А теперь, — он широким жестом руки обвел окрестности, — коси, не хочу. И вся беда именно в том, что «не хочу». Никто. Ни государство, что в свое время развалило все сельское хозяйство. Ни фермеры, которых «душат» налоги и сборы. Ни частники. Молодежь рванула в большие города в поисках работы и приличной заработной платой. И правильно! Не стоит корить ее за это. Жизнь – она одна. В деревне остались лишь пенсионеры да лентяи. Пять коров на столько дворов! Эх!

Он замолчал, погрузился в невеселые мысли, которые в последнее время все чаще стали посещать его.

После десятка взмахов косой, которые дались не без труда, Назар вдруг понял: он разучился косить. И ноги не слушаются, и руки вмиг наполнились тяжестью, и литовка пару раз со вкусом врезалась в жирный чернозём. Грустно стало, до слёз. Но прошел еще десяток метров и почувствовал, как пробудились знания, как вернулись навыки, как очнулся многолетний опыт. Дело пошло намного быстрее и веселее. Взмах – ширк – густая трава смачно ложится в валок. Взмах – ширк – и глаз радуется, и слух наслаждается.

— Коси, коса, пока роса. Роса долой, и мы – домой, — шептал себе под нос Назар, задавая такт, и постепенно вошел во вкус.

Прошел до конца луга, передохнул маленько, прошелся по лезвию косы оселком и направился обратно. За десяток метров заметил белеющий платок. «Евдокия пожаловала», — догадался старик. И вмиг спина выпрямилась, плечи расправились, ноги и руки налились необузданной силой. Взмах – ширк – и новая порция травы покорно в ряд ложится. Взмах – ширк – и радостное возбуждение бурлит в крови.

— А ты еще ничего, — встретила его Евдокия.

— А то, — Назар устало опустился рядом. — О, курочка! Яички, огурчики. А раньше, помнишь, в сенокос обязательно барана кололи? — такого аппетита он давно уже не ощущал.

«Стучат бруски по звонким косам,

Размерены и взмах, и вздох,

И в травах, от росы белёсых

Крикливых птиц переполох…», — подсознание выдало четверостишье. Кто автор! Где прочитала? Не помнила, лишь запали в душу эти строчки. А ведь шла сюда с намерением поругаться с Назаром. Высказать всё, что за долгую жизнь накипело от его выкрутасов.

Да только этот маленький уголок природы был настолько необычным, что хотелось только всматриваться и прислушиваться. И говорить только шепотом, чтобы, не дай Бог, не спугнуть умиротворенность и гармонию.

Comments: 1
  • #1

    Евгений (Sunday, 19 January 2020 10:29)

    Интересная серия получается!
    Живая, с юмором. Прочел с удовольствием