ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

Сенокос

За каруселью разных мыслей Евдокия Семёновна не услышала ни скрипа калитки, ни шагов в сенцах. И только голос с порога заставил её непроизвольно вздрогнуть:

— Здравствуйте, Евдокия Семёновна.

В избу вошла девчонка-подросток, угловатая тоненькая фигурка, жиденькие косички и большие глаза. В руках она держала трехлитровую банку молока.

— Ой, Полиночка, здравствуй, родная.

— Я вот вам молочка принесла. Что вы будете ходить в такую даль, — она поставила банку на стол. — А мне всё равно по пути.

— В магазин? — догадалась женщина.

— Да. Только хлеба еще не привезли.

— Ты садись, садись, — Евдокия Семёновна засуетилась, замельтешила около стола. — Сейчас мы с тобой чайком побалуемся. Я блины нафаршировала яйцом и зелёным луком. Посидим, поговорим. Давненько я тебя не видела. Как шестой класс закончила?

— Одна четвёртка, — с грустинкой ответила девчонка. — Не даётся мне математика.

— Гуманитарий ты, — качнула головой старая учительница. — Как хорошо, что ты принесла молоко. Ноги уж совсем не бегают, а мне вчера еще на луга пришлось сходить.

— На луга? — удивилась Полина. — А зачем?

— Ой, — взмахнула рукой Евдокия Семёновна и тоже присела за стол. — Мой чудак, а может чудик опять фортель выкинул. Всю жизнь бредовые идеи выливаются в затеи и тем покоя не дают. Ни ему, ни мне.

Полина постаралась скрыть улыбку и взяла с тарелки фаршированный блинчик. Да уж, Назар Матвеевич имел в деревне репутацию странного, чудаковатого человека, со своеобразным чувством юмора. Современники охарактеризовали бы так: чувак с бешеными тараканами в голове. Он давно стал местной достопримечательностью, истории его чудачеств стали почти легендами, обрастая новыми, зачастую вымышленными подробностями.

— А расскажите, Евдокия Семёновна. Нам на лето в «Литературном кружке» задали написать рассказ о хорошем человеке.

— Хорошем, — эхом отозвалась бывшая учительница, вновь качая головой. Но глаза её вмиг потеплели, посветлели от вспыхнувшей гордости за Назара. Дефицит общения тоже сыграл не последнюю роль в готовности поведать девчонке о новой затее мужа.

 

Назар проснулся незадолго до рассвета. В приоткрытое окно медленно заползла прохлада, неся с собою аромат, приятно окутывая плечи. Назар глубоко вдохнул свежего воздуха. Что-то родное, давно позабытое, было в том букете запахов. Непонятное, едва уловимое, но порождающее щемящее чувство тоски. По давно утерянному и невосполнимому.

Он торопливо вылез из-под теплого одеяла. Спешил выйти на улицу, боясь опоздать. Пересёк двор, приусадебный участок с картофелем и грядками, небольшой сад с яблоньками и ягодными кустарниками. Тут, в тени старого ветвистого клёна, была врыта в землю скамейка. Именно отсюда открывалась взору красочная панорама окрестностей. Тихая, а в разгар лета очень ленивая, речка. Пойменные луга с густой травой изумрудного цвета, на которой яркими красками пестрели ромашки, васильки и клевер. Во всю ширину горизонта распластался сосновый бор. Позёмный туман низко расстелился над поверхностью земли сплошным тонким сероватым покрывалом.

Назар еще раз глубоко вдохнул свежего воздуха, прикрыв глаза, замер.

— Так и есть! Это запах поспевшей травы. На лугах, полях и оврагах. Она манит своей сочностью и густотой. Она зовет благоуханием букета остропряных ароматов. Эдакая цветущая симфония.

И вновь накатила такая безотрадная тоска, что скулы свело, и сердечко болезненно кольнуло.

Старик не стал дожидаться появления дневного светила из-за бора. Вскочил со скамьи и засеменил в обратном направлении: сад, огород, двор. В избу заходить не стал, хотя и очень хотелось горячего чая испить, да трубкой попыхтеть. Направился в гараж, бывший гараж. Мотороллер давно продал. Теперь тут хранились инструменты и всякая хозяйственная мелочь. Копошился совсем недолго, ибо то, что искал, аккуратно лежало на своём месте. Коса, бабка, молоток и оселок.

Назар осмотрел инструмент и вздохнул. Литовка требовала ремонта: и коса подернулась ржавчиной, и косовище совсем рассохлось, выскальзывало из кольца, и ручка разболталась.

— Начнём, — приказал себе Назар, и тихое, чуть несмелое возбуждение охватило его.

Косовище – в чан с водою набухать, бабку – в пенёк, косу – очистить, потом отбить и подточить.

За этим занятием и застала его жена. Немного в молчании постояла рядышком, любуясь работой мужа и наслаждаясь мерным перестуком молотка.

— Ты чего надумал, Назар? — наконец поинтересовалась она.

— Литовку надо в чувство привести.

Евдокия оглядела двор, удивленно приподняла брови. Дед только пару дней назад прошелся по двору с мотокосилкой.

— Зачем?

— На барские луга завтра пойду. Разнотравье поспело. Сенокосная пора пришла.

Евдокия слегка вздрогнула: уж не потерял ли муж разум? Да нет, не похоже. Глаза чистые и ясные. И бесенята в них так и резвятся. Всю жизнь кренделя выкидывают.

— А зачем? Корову мы уж десять годков как не держим. Да и кто сейчас косой машет? Вон, Сыроедов всем на тракторе косит.

— Душа просит, — коротко ответил Назар, принимаясь оселком оттачивать лезвие. Ширк-ширк-ширк, звенит коса. Такой приятный, но давно подзабытый звук.

— А здоровья-то хватит? — обеспокоенно спросила она.

— Должно, — Назар, прищурив глазки, любовался своей работой.

Махнула она только рукой и направилась к курятнику:

— Как налетела блажь, так и слетит, — проворчала себе под нос.

 

Однако ошиблась.

Около четырёх часов утра муж осторожно ткнул ее в бок и прошептал в самое ухо:

— Я пошёл на барские луга, а ты так часикам к десяти принеси мне завтрак.

Сонное состояние помешало ей что-либо предпринять. Ни возразить, ни отговорить, ни просто возмутиться. Хлопнувшая калитка окончательно отогнала сон. Евдокия бросилась к окошку.

— О. чёрт! — вспомнила она «рогатого». — А ведь не шутил Назар. Ни косы не видать, ни котомки, что с вечера он приготовил. Да и Чапая с цепи спустил. Значит, точно отправился на сенокос. Ни себе покоя, ни мне мирной тишины. И когда он только чудить престанет? Совсем ополоумел старый.

Она поёжилась от утренней прохлады и захлопнула окошко. Прошла на кухню, уснуть больше всё равно не получится.

 

Осталась позади сонная деревня. Назар спустился в овражек, по дну которого протекал ручеек.

— Да, долго же я тут не появлялся. — Старик не без труда узнавал местность. Некогда чистый, игривый ручеёк с ухоженными берегами ласкал слух своим журчанием, радовал глаз своей чистотой и утолял жажду живительной влагой. Теперь же бережка поросли глухой крапивой и репейником, между которыми тихо катилась мутная водица. Мостки также имели плачевный вид. Бывало, тут и лошадь с возком сена без страха проезжала, теперь же и пешему человеку пройти было крайне затруднительно. И ведь леса рядом с материалом для ремонта, и плотники в деревне остались, а вот настроения и желания….

Тропинка, что вела к барским лугам, еле просматривалась в густой кучерявой траве. Да и искать её не было большой надобности. По памяти Назар бодро шагал на сенокос. Изредка усмехался над старым Чапаем, который понуро брёл рядом, вздыхал и тряс большими ушами.

А природа красотой своей обвораживала и пленяла. И такой прилив радостных эмоций, такая энергия счастья накатила, что казалось душа не в состоянии её вместить, и сердечко разорвется.

Наконец-то они добрались до барских лугов. Бояре давно уж канули в историю, а луга до сих пор радуют буйством разнотравья. Назар присел на поваленное грозой дерево. Достал из котомки трубку, жестяную баночку из-под конфет монпансье, спички. Курить-то он давно бросил, лишь иногда позволял себе попыхтеть трубкой понюшкой хорошего табака. И оттого его мохнатые брови имели слегка желтоватый оттенок. Ритуал забивания трубки и неспешное раскуривание успокаивали старика, приводили в порядок мысли и чувства.

— Что, Чапай? — обратился он к собаке, которая улеглась около его ног и, высунув язык, тяжело дышала. — Совсем старыми мы с тобою стали. Одышка даже у тебя. А смотри, какая красота кругом. И никто не косит. Через неделю и поздно будет, трава перерастет, переплетется, упадет. А вот раньше бывало: за каждый клочок покоса ссорились. Не дай бог, ненароком на чужой участок с косою зайдешь. Иногда самые отчаянные даже до драки ссоры доводили. А теперь, — он широким жестом руки обвел окрестности, — коси, не хочу. И вся беда именно в том, что «не хочу». Никто. Ни государство, что в свое время развалило все сельское хозяйство. Ни фермеры, которых «душат» налоги и сборы. Ни частники. Молодежь рванула в большие города в поисках работы и приличной заработной платы. И правильно! Не стоит корить ее за это. Жизнь – она одна. В деревне остались лишь пенсионеры да лентяи. Пять коров на столько дворов! Эх!

Он замолчал, погрузился в невеселые мысли, которые в последнее время все чаще стали посещать его.

После десятка взмахов косой, которые дались не без труда, Назар вдруг понял: он разучился косить. И ноги не слушаются, и руки вмиг наполнились тяжестью, и литовка пару раз со вкусом врезалась в жирный чернозём. Грустно стало, до слёз. Но прошел еще десяток метров и почувствовал, как пробудились знания, как вернулись навыки, как очнулся многолетний опыт. Дело пошло намного быстрее и веселее. Взмах – ширк – густая трава смачно ложится в валок. Взмах – ширк – и глаз радуется, и слух наслаждается.

— Коси, коса, пока роса. Роса долой, и мы – домой, — шептал себе под нос Назар, задавая такт, и постепенно вошел во вкус.

Прошел до конца луга, передохнул маленько, прошелся по лезвию косы оселком и направился обратно. За десяток метров заметил белеющий платок. «Евдокия пожаловала», — догадался старик. И вмиг спина выпрямилась, плечи расправились, ноги и руки налились необузданной силой. Взмах – ширк – и новая порция травы покорно в ряд ложится. Взмах – ширк – и радостное возбуждение бурлит в крови.

— А ты еще ничего, — встретила его Евдокия.

— А то, — Назар устало опустился рядом. — О, курочка! Яички, огурчики. А раньше, помнишь, в сенокос обязательно барана кололи. — Такого аппетита он давно уже не ощущал.

«Стучат бруски по звонким косам,

Размерены и взмах, и вздох,

И в травах, от росы белёсых,

Крикливых птиц переполох…»

— подсознание выдало четверостишье. Кто автор? Где прочитала? Не помнила, лишь запали в душу эти строчки. А ведь шла сюда с намерением поругаться с Назаром. Высказать всё, что за долгую жизнь накипело от его выкрутасов.

Да только этот маленький уголок природы был настолько необычным, что хотелось только всматриваться и прислушиваться. И говорить только шепотом, чтобы, не дай Бог, не спугнуть умиротворенность и гармонию. 

2015 

Параллели

  Чем ближе Вероника подходила к заветному местечку, тем учащенней билось сердечко, а ноги предательски наполнялись необъяснимой тяжестью. Сентиментальность буквально кипела в душе. Она остановилась, прислонилась спиной к стволу вековой сосны и попыталась хоть немного успокоиться.

— Ну что ты, Вики? — уговаривала она себя, нарушая хрупкую тишину соснового бора. — Чего ты боишься? Что ожидаешь увидеть на берегу? Прошло уже без малого пять лет. Пять лет! Огромная пропасть времени. Все меняется. И человек, и природа, и даже само озеро. Прошлое уже никогда не вернется. Оно только грустно напоминает о себе. И даже где-то с укоризною.

Вероника бросила взгляд на небо. День выдался пасмурным, ветреным, прохладным. По небу мчались свинцовые тучи и царапались своими брюшками крон сосен-исполинов. А те, в свою очередь, возмущенно покачивались и изредка роняли иголочки.

 — Нет сегодня яркого солнышка, и отблески от поверхности озера тебя, Вики, не ослепят. Не будет сегодня волшебного зрелища. Обыденно и серо. Спокойно, девочка. Надо идти. Надо. Раз замахнулась – бей. Сомнениям уж места нет и априори быть не может.

Она заставила себя пройти эти двадцать метров, что отделяли ее от берега лесного озера, с которым было так много связано воспоминаний. И в большей степени они были приятными и счастливыми. Вспыхивают иногда в памяти, внося сумятицу в повседневность. Порождают грусть утраченной феерии и совсем уж непонятную, абсолютно химерную надежду. «Всё снова повторится, все снова возвратится», – крутятся слова. Беспочвенные, необоснованные, но, почему-то, очень желанные.

И только она вступила на ослепительно желтый песок, как эта самая щемящая грусть накрыла ее с головой. Здесь ничего не изменилось за эти промчавшиеся пять лет. Ничего! Как будто время трепетно хранило уголок.

— Эх, Сапета, Сапета! — вслух произнесла Ника. — А ты по-прежнему бываешь тут частенько. Поддерживаешь чистоту прошлого. Ни мусоринки, ни соринки. Даже песок выровнен. Как в секторе для прыжков в длину. — Она грустно усмехнулась не столь удачному сравнительному обороту.

Она скинула кроссовки, сняла носочки, засучила джинсы и ступила на едва теплый песок. Он был такой воздушный, мелкий, что ноги сразу же провалились по самые щиколотки. Ника пошевелила пальцами, песчинки заструились между ними, доставляя приятные ощущения. Чем и вызвали улыбку, впрочем, не совсем уж и веселую. Ника прошла к скамейке, которая располагалась на противоположной стороне импровизированного пляжа под сенью сосен-великанов. Осторожно присела на самый краешек и погладила струганные, покрытые лаком, с временными морщинками доски. И даже от них веяло теплой нежностью. Она тяжело вздохнула и огляделась. Ветер гнал по поверхности озера небольшие волны, и они регулярно накатывались чередою на сонный берег, и потому песок на пляже был разного цвета. Сухой – колоритно-желтый, а влажный, обильно насыщенный влагой, – терракотовый.

— Вот и мы, Сапета, с тобою такие же разные, контрастные, — она репетировала речь, которую намеревалась произнести другу детства и юности, Гарику Сапете. Каждый раз меняя дебют этого монолога и дальше по тексту с трудом не продвигаясь. — Пора бы это понять. И принять как должное. Как неизбежное. Как окончательный и бесповоротный вердикт. В конце концов, мы далеко не маленькие детки. Да и юность, судя по паспорту, как-то незаметно ушла. Нам скоро по сорок. Половина пути пройдена.

Она откинулась на спинку скамейки и прикрыла глаза. Постаралась отбросить все мысли и отдаться лишь звукам окружающего мира. Шуму ветра, всплеску озера, шепоту соснового леса. Да все попытки так и остались тщетными. Память упорно возвращала ее в прошлое, демонстрируя яркие картинки счастья, гармонии и спокойствия, послевкусие от которых было с неприятною горчинкой.

— Да что это я?! — Ника вскочила на ноги, тряхнула головой, отгоняя наваждение. Заколка не выдержала столь резкого движения, раскрылась, и рассыпались по плечам шикарные волосы. — А стоит ли сжигать мосты? Обрывать эту тоненькую ниточку? Ведь я сама так бережно, так трепетно оберегала и лелеяла, стараясь сохранить все в первозданном виде. Да, у меня семья! Муж, ребенок, все как и полагается. И разве Гарик мешает этому? Разве от него исходят хоть малюсенькие флюиды угрозы? Нет! Он просто друг. Мой друг. — Она иронично усмехнулась. — Лучшая подружка, приятно поговорить, поделиться проблемами, отдохнуть душой от суетливой повседневности.

Взгляд ее остановился на собственных следах, оставленных на поверхности песка. Ассоциация была столь яркой и очевидной, что Ника от неожиданности вскрикнула:

— Мы с тобою параллельные прямые. Тянемся по жизни, но никогда не пересечемся. Никогда! Сапета, неужели ты этого не понимаешь? Это так очевидно! Почему ты до сих пор питаешь мнимые надежды? Во что ты так свято веришь, Сапета? В чудо? В невероятное стечение обстоятельств? Почему до сих пор хранишь верность? А я ведь даже не просила об этом! Нет, нет, нет! — повышая тональность голоса, крикнула она. Ворона, которая так мирно сидела на нижней ветке сосны, испугалась, с громким воплем возмущения сорвалась и полетела на противоположный берег неспокойного озера. А ветер словно обрадовался этому. Набросился порывами на бедную птицу, сбивая ее с намеченного курса.

— Надо все-таки поставить точку. Надо! Необходимо просто! Такую жирную и смачную точку. А лучше восклицательный знак. Все, Гарик, все! — она бросилась к двум параллельным прямым собственных следов и с каким-то необъяснимым рвением стала уничтожать их. — Все, хватит! Я ведь даже чувствую вину в твоей необустроенной жизни. А ведь я не виновата! Не виновата!!! Что мне сделать такого, чтобы ты разлюбил меня? Что, что, что?

Она вскрикнула от неожиданности, почувствовав острую боль в ноге. Опустилась на корточки и достала из песка сосновую шишку. Долго рассматривала ее, вытряхивая из чешуек песчинки, а потом, размахнувшись, забросила ее в озеро.

— Я отпускаю тебя, Сапета. Отпускаю. Плыви. Живи. Наслаждайся жизнью, каждым ее мгновением. Не жди меня. Напрасно это. — И снова внимательно оглядела пляж. Пропали параллельные прямые. Хаос, беспорядок, сумбур. Стало почему-то невыносимо больно. Ника подошла к самой границе между такими разными песками. Волны продолжали накатываться на берег и тут же шумно вновь устремлялись в родную стихию. Немного замешкавшись, Вероника все же шагнула вперед. Холодный песок буквально обхватил ее ступни, а через мгновение набежавшая волна тщетно постаралась смыть его. И снова прошлое вихрем ворвалось в явь, неся извечные атрибуты из смятения, тоски и горечи. Вмиг повлажнели глаза.

— А впрочем, почему? Гарик, ведь это твое решение. Осознанное и добровольное. А ты мне нужен. Да, вот такая я эгоистка. Нужен, как отдушина, как глоток свежего воздуха. Я с нетерпением жду часа нашего общения в Интернете. Мы снова обменяемся стихотворениями, афоризмами, цитатами, ничего не добавляя от себя. А зачем? Мы так прекрасно читаем между строчек. И я решила все это потерять? Или пусть идет как идет? Или…? Не стоит цепляться за прошлое? Груз его только мешает идти?! Глупость! Банальность! Нелепость! Боже, что же мне делать? Как поступить?

 Накатила очередная волна. И через мгновение отхлынула, оставив у ее ног ту самую сосновую шишку.

Последнее свидание

Родители о чем-то бурно спорили. Володя, мальчишка девяти лет от роду, мысленно улыбнулся. Занятые решением своих проблем, они не особо вникнут в суть просьбы и дадут добро.

— Мама, папа, — он зашел на кухню, — Шариповы в горы собираются. Можно я с ними.

— Ладно, — легко согласился отец. — Поезжай.

— Оденься только, — добавила мать, но Володи уже след простыл. Лови удачу, пока она к тебе благосклонна. «А зачем одеваться? — на бегу подумал Володя. — Не в гости же». На нем были лишь майка, шорты, кеды и тюбетейка, из-под которой выбивался вихор светлых волос. Шариповы, их соседи, каждые выходные всей своей большой семьей выезжали в горы, отдохнуть и подышать чистым горным воздухом.

— Ну, что? — к нему навстречу уже бежал Рустам, одноклассник и товарищ.

— Отпустили.

— Пошли быстрее, уже все собрались.

Семья в полном составе загружалась в РАФик. Мальчишки сели на самые последние сиденья. Громко обсуждали только что законченный второй класс и строили планы на предстоящее лето. Дорога меж тем закрутилась серпантином, и в автобусе, по неписаным законам, воцарилась тишина. Слева – горы, которые упирались вершинами в небосвод, справа – бездонная пропасть. Дух захватывало от красоты и страха.

Спустя полчаса они были на месте – на зеленой лужайке, окруженной со всех сторон зарослями тутовника. Взрослые принялись обихаживать место отдыха. Вытаскивали из машины мангал для шашлыка, казан для плова, овощи, фрукты и зелень. Ребятня затеяла игры: кто с клеёнчатым мячом, кто со скакалками. Рустам и Володя отправились к речке. Где-то там, высоко в горах, таял ледник. И вода, пробив в камнях русло, стремительно бежала на равнину. Ледяная, даже сидя на берегу, ее прохлада чувствительно хватала за плечи, она бежала по камушкам. По пути падала с двухметровой высоты. Разбиваясь на миллионы капелек. И каждая из них переливалась в солнечных лучах всеми цветами радуги. Через речку был перекинут мосток, сплетённый из каната. Узкий и легкий, посередине – лежащие цепочкой дощечки. Он низко висит над речкой, и тень от него прыгает на волнах. Любимое занятие мальчишек – раскачиваться на мосту. Ухватятся за веревочные перила и раскачивают мост все сильнее и сильнее. Внизу кипит брызгами река. Когда мост пролетает совсем близко от неё, то капельки воды, сорванные с макушек волн порывистым ветром, заливают смеющихся пацанов. Сердце замирает, подкатывает к горлу. В глазах все кружится, все дрожит. А трехкратное эхо не знает покоя от их заразительного смеха. Пришла старшая сестра Рустама и прогнала их с моста. Мокрые, но счастливые они вернулись на поляну. А тут уже так вкусно пахло и раскаленным в казане бараньим жиром, и шашлыком. Сразу захотелось есть. Им дали по большому куску арбуза и по пол-лепешки. Арбуз, после охлаждения в речке, был очень холодным, аж хрустел на зубах. Тут Володя заметил дедушку друга. Ахмед-ака сидел в стороне в полном одиночестве. Мальчишка очень любил рассказы старика, прожившего долгую и интересную жизнь. Он и направился к нему. Лег на зеленую траву, подперев голову рукой, и выразительно посмотрел на старика. Ахмед-ака вроде и не заметил его. Смотрел куда-то вдаль, монотонно перебирая четки в натруженных руках.

— Ахмед-ака, — осторожно позвал Володя.

Старик очнулся от своих дум и посмотрел на него. Его глаза вмиг потеплели.

— Расскажи мне про басмачей, – попросил мальчик.

И хотя он не один раз слышал рассказы о героическом прошлом старика в лихие годы гражданской войны, ему хотелось вновь мысленно окунуться в далекие времена. И старик каждый раз добавлял что-то новое. То ли вспоминал, то ли сочинял. Говорил он медленно. С трудом и осторожностью подбирая русские слова. А Володя в это время так ярко рисовал в воображении отважных красноармейцев и жестоких басмачей.

— Вот здесь это и было, — Ахмед-ака кивнул на величественные горы. И добавил с грустинкой в голосе, — правда, горы тогда были совсем другими.

— Как это? — Володя сел, по-восточному скрестив ноги.

Ахмед-ака усмехнулся в усы:

— Всё меняется, сынок. И горы тоже.

— Как это? — улыбнулся мальчишка. — Горы, они и есть горы. Камень.

— Камни растут, — сказал старик. Он что-то беззвучно прошептал, провел ладонями по белоснежной бороде и вновь погрузился в раздумья.

— Растут?! — сказал сам себе Володя. — Камни растут?

Он вскочил и вновь спустился по тропинке к речке. Эта новость так сильно захватила его, что ни о чем другом он думать уже не мог. Он вытащил из ледяного потока камешек. Вода потратила огромное количество времени, отшлифовав его в столь идеальную форму. Продолговатый, с округлыми боками камень напоминал виноградину сорта «Дамские пальчики». Черный, с тёмно-синими прожилками. В ладони он постепенно нагревался. Володя окинул взглядом местность и направился к одиноко растущему дереву дикой айвы.

Перед тем как спрятать камешек в изумрудной траве, Володя измерил его. В длину он был точно таким, как его безымянный палец.

— Что ж, Ахмед-ака, посмотрим: правду ли вы мне сказали или обманули.

А ведь сам уже поверил! И его детская фантазия нарисовала картину: камень вырос и стал похож на ствол поваленного дерева. За долгий день он впитывал тепло ласкового солнышка Узбекистана, а потом щедро одаривал им тех путников, которые садились на него передохнуть.

Послышался голос Рустама. Володя очнулся от грёз и поспешил на поляну. Все уже собрались за достарханом, который ломился от всякой вкуснятины.

А потом стали собираться домой. Солнце в горах садилось очень быстро. Вроде вот оно: на небосводе, а через мгновение уже темнота. Возвращались в полной тишине. После сытной и обильной еды многие дремали, а Рустам так вообще уснул. Володя смотрел на медленно удаляющие горы. Солнце совсем близко подобралось к белоснежной вершине и окрасило её в багровый цвет. В то время Володя ещё не был знаком с творчеством Высоцкого, но мыслил с ним одинаково: лучше гор могут быть только горы. И совсем уж не предполагал, что это было его последнее свидание с ними. Через месяц их семья переехала.

 

Удивительная вещь – память. Владимир вздохнул, тряхнул головой, отгоняя красочные картинки прошлого. Именно эта поездка в горы – самое красочное воспоминание о родине. Наверное, потому, что это приключение так и осталось незаконченным, что позволяет фантазии вволю разгуляться. Так и осталось тайной: вырос ли тот камешек, что спрятан у корней старой айвы. Грусть нахлынула. И не потому, что время изменило политическую карту мира. Не потому, что его родина – теперь совсем другое государство, с языковым и религиозным барьерами. А потому, что в детство не вернешься. Никогда!

На рыбалке

Тишина не была абсолютной, как это принято порой называть. То обманчивое чувство. Хотя и застыла зеркальная поверхность озера, отражая неподвижные облака. Полное безветрие лишь усиливало ощущение чего-то фантастического, неживого, а потому и чуть жутковатого. Но я-то знаю, что это не так. Природа чувствует присутствие человека и просто замерла в ожидании. А я стараюсь подыграть ей, слиться, раствориться в ней без остатка, без осадка.

Приняв удобную позу на раскладном стульчике, я замираю. Даже поплавок, воткнувшись в озеро, словно в какую-то вязкую субстанцию, намертво застыл. Минута, вторая, третья, и…. началось! Мир наполняется жизнью, во всех ее проявлениях. Звуки. Что-то зашуршало в пожухлой, уже желтой траве. Затрещали камыши, перемолвились о чем-то своем птахи. Посередине озера выскочила на поверхность заигравшаяся рыбка. Плюхнулась, и пошли круги по воде. Зарябила поверхность. И сразу поплыли над головою облака. Ухнула сова.

А в душе зарождалось трепетное ожидание чуда. Оно не могло обмануть. Я медленно поднимаю голову, и взор мой устремляется на противоположный берег. Там смешанный лес подкрался к самой кромке водоёма. Осень уже изрядно постаралась, разукрашивая и обнажая его. Еще немного, еще чуть-чуть, и вот оно – чудо! Восход! Солнечные лучи, прижимаясь к самой земле, пронзили полуобнаженный лес. Мир окрасился. Природа преобразилась. На озёрной поверхности образовалась световая дорожка. Сердце как будто замерло, отдаваясь в висках затухающим пульсом. Каким необходимо быть великим поэтом, чтобы описать это дивное диво? Каким гениальным художником надо быть, чтобы отразить всю палитру сочных красок? Нет! Не родился еще тот поэт, не появился на свет и живописец. Да и никто не сможет такое передать. Чтобы вкусить красоту, надо воочию узреть её. В этот миг надо быть здесь! Видеть, слышать, дышать. И лишь при условии трёх составляющих антуража, а именно: визуальной картины, букета ароматов и звукового сопровождения, можно увидеть, почувствовать эту красоту в полном объёме.

Видимо, я так увлёкся созерцанием прекрасного и сидел столь неподвижно, что был принят за неодушевленный предмет. Мне на голову опустилась сова, потопталась малость на панаме и успокоилась. Мне хватило хладнокровия и спокойствия, чтобы не вздрогнуть и не вскрикнуть. Я слышал стук её сердца!!! Я чувствовал, как она крутит головой, осматривая окрестности. Сидит. А меня наполняет тихая радость. Труднообъяснимая, нежная, трепетная радость. Наваливается, перекатывается волнами. Едва уловимая. А жаль. Так хочется окунуться с головой, раствориться без остатка и следа. Истина. Нирвана. Полное слияние с матушкой-природой в понимании и гармонии.

Да вот только мысли мешают с лихвой насладиться столь редким чувством абсолютного счастья. Наваливаются одна на другую, почти идентичны. По крайне мере, дебют одинаков:

«Как хорошо, что я не простужен, что свободно и бесшумно я дышу».

«Как хорошо, что рыба не клюет, и рука моя лежит в покое».

«Как хорошо, что не трещат мотоциклы любителей рыбной ловли на рассвете».

«Как хорошо, что сюда не долетают звуки с оживленной трассы федерального значения».

«Как хорошо, что сегодня выпал безветренный день, деревья не шумят голыми ветвями».

«Как хорошо, что я отключил мобильный телефон».

«Как хорошо, что…».

Новая мысль оборвала предыдущую и обожгла меня: «я не отключал телефон!»

И в доказательства сего, он зазвонил. Из нагрудного кармана раздалась попсовая мелодия.

Как некстати! Как не к месту! Как не вовремя! Вздрогнула на голове сова. Ухнула от неожиданности и, громко хлопая крыльями, полетела над озером.

Идиллия закончилась. Природа вмиг затаилась, укрылась, сжалась. Словно ткнули острием в оголенный нерв. Радость мгновенно испарилась, оставив на душе влажные следы.

Одностишье

В голове Мудреца слова сложились в одну комбинацию. Не простые слова, не простая комбинация. Каждое слово имело и вес, и значение, отражая всю сущность и бытия, и таинство грез. Уместились те слова всего в одну строчку. Короткую, но объемную. Сестра божественного таланта.

Имело это Одностишье свойство менять лицо. Многоликое такое. Все зависело от знаков препинания. Точка, запятая, многоточие, отточие, скобки и тире. Они кардинально меняли смысл, объем и настроение фразы. И благодаря этому одностишье отличалось универсальностью и широтой восприятия.

Одним словом, великое народилось Одностишье. И было бы непозволительным преступлением оставить его храниться только в старенькой, в затертой обложке записной книжке. К чему судьбой избрать забвенье? Какая польза оставаться скрытой ото всех? Бледнеть чернилами на желтеющей день ото дня бумаге? Глупость!

Решил Мудрец поделиться своим детищем с миром, с людьми, так густо населяющими его. Но как это сделать?

Опубликовать на странице газеты. Но с какими знаками препинания? Поставь всего лишь одну маленькую запятую – и Одностишье одних порадует, других возмутит, третьих заставит взяться за оружие. В одних глазах оно обретет гениальность, в других – пошлое дилетантство. Ведь не может быть у толпы одного мнения, единого настроения. Одностишье же имело свойство сугубо индивидуального подхода. В порыве отчаянья выложил Мудрец свое творение в Интернет. При этом предложил пользователям самим выбирать по нраву знаки препинания.

И пошла великая мудрость бороздить необъятные просторы глобальной сети. Менялись Ники и Аккаунты, сменялись маски Аватарок. Все чаще попадали в комментариях с припиской объемного ИМХО.

Отчаянью оно давало надежду. Наглость опускало на землю. Добро преумножало. Зло опустошало. Вдохновение окрыляло. Тоску раскрашивало в яркие тона.

Живые Журналы, Социальные сети, тематические сайты, новости, события. Везде и всегда. Даже Википедия посвятила ей свою страничку, что само по себе не могло не радовать. Бродило Одностишье по всемирной паутине, оставляя следы.

Трудно, да практически невозможно стало вычислить истинное лицо мудрости и его Творца.

Карандаш

Жил на свете Карандаш. Графитовая душа. И наполнен был тот графит нежностью, добротой и любовью.

Влюбчивым был тот Карандаш. И больше всего он нуждался во взаимности. Ему так не хватало внимания, участия, тепла и света. Да только мир, что окружал его, не замечал этого. Что мог поставить простой Карандаш против разноцветных собратьев? Против благоухающих фломастеров и мелков, которые имели возможность приукрашивать мир? Делать его ярким, радужным, сочным. Таким приятным и вкусным.

И потому чувствовал он себя каким-то забытым и совсем одиноким. Может поэтому и стала изливаться его графитовая душа грустными словами, которые странным образом рифмовались в созвучные строчки.

А мир утопал в красках, солнечных зайчиках и мыльных пузырях, в которых плескалось солнышко. И что было миру до какого-то там самобытного поэта с его простыми, незамысловатыми виршами?

 

Шли дни. Бежали недели. Летели года.

Карандаш затачивал свое мастерство. Стихи рождались все лучше и лучше. В строках грусти и печали стали мелькать проблески надежды и веры. Они своим внутренним светом украшали лирику, делая ее вполне привлекательной.

 

Пришло время и для влюбленности.

Это было трепетное, воздушное и такое хрупкое чувство. И в то же время, обладающее непомерной силой. Оно так охватило девственную душу Карандаша, что он буквально потерял голову. Чувствовал прилив сил, радости жизни, счастья. И это не смотря на все бессонные ночи и отсутствие аппетита. Ему тогда так наивно казалось, что и весь мир вокруг утопает в улыбках и радужном настроении. Но как же глубоко он ошибался. В смятение чувств, в прекрасном порыве, Карандаш написал признание в любви. Меняя стили и жанры, перемешивая прозу и поэзию, он написал что-то необычное, феерическое. Излил на бумаге весь спектр первого глубинного чувства.

Бумага этого не поняла, не приняла. Призвала на помощь Ластик. И тот, насмехаясь над бедным поэтом, в одночасье стер все его старания. Остались грязные разводы, крошки и боль. И глубокий, рваный след в его графитовой душе.

 

Потом пришла череда влюбленностей. Чувства были не такими яркими, сочными и головокружительными. Да только Карандаш все близко принимал к сердцу, и каждое новое поражение истощало его душу. Череда правил и исключений из них.

Бумага не краснеет.

Бумага стерпит все.

Скомканная бумага.

Разорванная в клочья.

И кто сказал, что рукописи не горят? Еще как горят! Еще как пылают! Оставляют после себя либо россыпь мелкой, ничтожной золы, либо нагар. Такой жирный, коричневый и неприятный.

 

И вот уже, когда казалось: все!

Жизнь на исходе.

Стружка почти вся сошла.

И от графитовой души остались только крохи.

А времени оставалось лишь на то, что бы написать лишь мемуары и наставления потомкам.

 

Вдруг случилось Чудо!

И появилась Она!

Сама!

То был чистый лист Бумаги. Нет, не девственно чистый. Уж кто-то успел оставить штрихи и маленькие кляксы. Но Карандаш-то видел, что это лишь видимость. Пустое. Напускное. Мишура. Обман. Мираж.

Бумага была столь чиста и прекрасна, что даже было страшно к ней прикоснуться.

И вновь он пережил потрясение чувств. Всплеск. Вулкан. Смятение.

Опять бессонные ночи.

Снова лирика любви. Но какая! Написанная простыми словами, она блистала всеми цветами радуги.

И Бумага принимала.

И Бумага отвечала.

Им было так хорошо и гармонично вместе.

Пока чьи-то умелые руки, знающие все тонкости и секреты оригами, не сотворили из нее прекрасного Лебедя, и не отправили в полет. Она улетела, унося с собой частицу его души. Большой, огромной души, переполненной нежностью, теплом и так и нерастраченной до конца любовью.

 

Карандаш теперь тихо доживает свой век.

На что-то еще надеется. Глупый.

И совсем не спешит он более изливать души своей, в котором графита осталось не так уж и много.

А может, и правильно делает. Там осталось лишь на то, чтобы написать свое прощальное стихотворение под грустным названием «Завещание».

 

2013

Свеча

Какая я хорошая! Какая я красивая! С ароматом спелой малины, от которого так и веет ностальгией и детством. Налетает легкая грусть и щемящее чувство безвозвратно утраченного счастья. Это хозяюшка решила устроить романтический ужин и вернуть во взаимоотношения либо старые чувства, либо что-то новенькое, ещё до конца не осмысленное, и потому пугающее и завораживающее. Всё теперь зависит от него.
— Дорогая, что это?
— Вот.
— У нас какой-нибудь праздник? Дата? Повод?
— А разве для романтического ужина обязательно нужен весомый повод?
— Ух! А я подумал, что позабыл о чем-нибудь важном. Так значит, у нас романтика?
— Ну да.
— А это что? Свечи?
— Ароматизированные.
— Малина!?
— Да.
— Ты что? Устроила праздник и тут же решила омрачить его?
— О чем ты?
— Разве ты забыла, что у меня аллергия на малину?
— Забыла? А разве ты мне об этом говорил?
— Конечно, говорил.
— Я что-то не припомню, дорогой.
— Конечно! Ты же никогда меня не слушаешь. Вернее, ты слушаешь, но не слышишь.
— Да неужели? Да я всех игроков московского «Спартака» в лицо знаю! Да я в курсе, на что клюет окунь, а на что плотва! Да я разбираюсь в двигателе внутреннего сгорания не хуже автомеханика! Это ты, любимый, не слышишь меня.
— Ой, что ты, лапочка. Да я рядом с тобой превратился в ходячий универсальный сборник рецептов. От кулинарии до вышивания крестиком. Надо мной все друзья посмеиваются.
— Над чем это, интересно?
— Интересуются: хорошо ли я вижу мир из-под твоего каблука?
— Вот как? Тогда и ты знай, что и мои подруги часто спрашивают меня, как протекает моя жизнь в компании газовой плиты и стиральной машинки? Я мир смотрю только в женских журналах и сериалах.
— Сколько ты смотришь этого мыла – глазам давно пора уже опухнуть.
— А пухнешь при этом ты. От сытого обеда и мягкого дивана. Тридцать лет, а уже животик нарисовался.
— Тебе не меньше годов, а целлюлит выступает.
— Это от нервов.
— И у меня, знаешь ли, нервное.

 А свеча меж тем горела и роняла малиновые слезы на статью в журнале, в которой говорится, что супружеские пары ругаются, по среднестатистическим данным, примерно две с половиной тысячи раз в год. То есть, семь раз на дню. Грустные цифры. Но со статистикой, которая всё знает, спорить очень трудно.

 

Блюз одиночества

Город был пропитан влагой. Дождь не шел, он висел в воздухе, словно очень густой, плотный и даже где-то вязкий туман. Город утратил свою привлекательность, краски пожухли и потемнели. Наступило царство черного и серого цветов, со всевозможными оттенками и полутонами.

И мое настроение соответствовало антуражу. На душе такая же промозглость, такая же слякоть. А все потому, что ехал я на последнее свидание.

Сколько их было в моей беспечной, бурной, студенческой молодости. Сейчас уже всех и не вспомнить. Время стерло не только имена и лица, но местами свои же слова и поступки. Легко я тогда знакомства заводил, и так же легко и безболезненно, для себя, конечно, я сжигал мосты. Расставался, впрочем, я как-то романтично, с легким налетом пафоса и высокомерия. Оправданием мне может послужить, хотя надуманным и малым, то обстоятельство, что я всегда оставлял представителям слабого пола надежду. Говорил я им примерно следующее:

— Земля круглая, не волнуйся. И даже если мы с тобой пойдем по жизненным дорогам в абсолютно разных направлениях, то рано или поздно мы обязательно встретимся. И кто знает, что тогда может произойти. Кто знает.

Вот и в этот осенний, неприглядный вечер я ехал на троллейбусе на другой конец города к девушке. И мне казалось, что я люблю ее, и все же. Все же готов был произнести свою знаменитую фразу и расстаться с ней. Почему? А кто теперь знает? Решил – так решил.

Уверенность во мне доминировала над всеми остальными чувствами. Я был уверен, что слишком молодой, чтобы завязывать серьезные и длительные отношения. Уверял себя, что вся жизнь еще впереди, что встречу я именно ту, с которой и захочу иметь детей и состариться. То будет такая любовь, о которой пишут романы и снимают шедевральные фильмы. Настоящая, большая, всеобъемлющая. Но это будет потом, а пока я просто играл во взрослую жизнь. Держался за имидж помеси Казановы и Дон Жуана. И цель у меня была одна: как можно больше покорить женских сердец, добиться взаимности, а потом уйти, не объясняя причины. Просто занести очередной пунктик в свой послужной список. Я свято, и где-то даже фанатично, выполнял намеченное.

Вот и ехал в тот октябрьский вечер поставить жирную и смачную точку. На горизонте уже так ясно вырисовывался сюжет очередного любовного приключения. Жаль только, что погода подкачала, навевала в душе размытые контуры грусти.

Моя остановка. Я сошел на мокрый асфальт и остановился, как вкопанный, не замечая, как непогода тут же заключила меня в свои крепкие влажные объятья. Увиденная мной картина, поразила меня до глубины души, до самого донышка сердца. И вроде ничего сверхординарного в том не было. Просто была девушка. Черные брюки и коротенькая куртка выгодно подчеркивали фигуру модели. Красные берет, шарф и туфельки разбавляли серость дня, добавляя шарм и оптимизм. Кудрявый локон русых волос кокетливо выбился из-под берета в области виска. Она стояла, склонив голову, и слушала соло саксофониста. Музыкант исполнял блюзовую композицию. Унылая такая, как все окружающее. Девушка почувствовала на себе мой пристальный и восхищенный взгляд, и медленно, с королевской грацией, величаво подняла глаза. Мое восхищение переросло в полный восторг. Таких больших и выразительных глаз в оправе густых пушистых ресниц я не встречал. Даже на экранах, даже на полотнах, даже в своих грезах, хотя на фантазию никогда не жаловался. Это был шок. И если все-таки существует идеал, и если все-таки установлен эталон женской красоты, то он был здесь. На окраине провинциального городка, в пасмурную, хмурую погоду, которая, по замыслу, ничего, кроме разочарования, принести не могла.

 

Мне уже около сорока. По большому счету, жизнь не удалась. Ну, не сложилась как-то. Я слишком часто говорил «люблю», не ощущая при этом этого высокого чувства. Я копил в душе любовь и нежность, надеясь, что наступит время для их всплеска. Надеялся встретить ту самую, единственную и неповторимую. А время все шло, и шло. И вот мне уже под сорок, а я – один. Накопленные чувства так и остались невостребованными. Перегорели уже, пересохли. На душе – сушь, и ее не подожжешь.

А память упорно выдает мне одну картину. Девушка под аккомпанемент дождя и саксофониста кого-то ждет на конечной остановке. Я забыл лица тех, кому горячо признавался в любви, кого так жадно целовал и читал лирику. А вот лицо этой девчонки забыть никак не могу. Особенно ее глаза. Чудо очи. И жжет мое сердце лишь мысль одна: а вдруг она ждала меня? Меня! И просыпается вмиг чувство утраченного счастья, которое усиливается при первых же аккордов блюза. Блюза одиночества.

2008

Комментарии: 1
  • #1

    Ольга (Среда, 01 Июль 2015 18:47)

    Красиво. И очень грустно.