Михаил Трубицын

Почему мы не звёзды, Жанка?

 

Заголилась луна бесстыже,

звёзды падают в лужи спьяну,

и мы с каждой звездой всё ближе,

и шепчу, обмирая: «Жанна…».

 

Запах волн, аромат сакуры

кружат головы (не упасть бы!).

Ну какие ж вы девки, дуры

с вашим грёбанным «после свадьбы»!

 

Сад камней и дракона в Сочи,

старый сторож с лицом японца…

Я возьму тебя этой ночью –

или завтра не встанет солнце.

 

Но твоё заклинанье:

– Нихиль! –

опускает с небес на камни,

и я снова засранец Михель,

начитавшийся Мураками.

 

Мир страстей – шутовская танка,

сочинённая пьяным дожем.

… Почему мы не звёзды, Жанка?

Ни упасть, ни сгореть не можем.

 

 

Снежана-Любовь

 

Провинциальный литкружок,

бубнёж – подобие молебна.

А имя девушки – Снежок,

и это странно и волшебно.

 

В её глазищи засмотрюсь,

коснусь ладонью белой шали…

Ты, словно Киевская Русь,

полна величья и печали.

 

Снежинки пляшут на лету,

будя старинные напевы.

На миг поверю в чистоту

и милость Снежной королевы.

 

 

Февраль навеки

 

Теребовль,

где никогда не будет мая…

А имя девушки – Любовь,

но этого никто не знает. 

 

 

* * *

Вот ещё один год пролетел

без свиданий, без ада и рая.

Каждой вещи положен предел;

подскажи, как мне жить, понимая,

 

что твой лёд не пробить, не взорвать?

Несмеяна, мне хочется плакать!

Поминая японскую мать,

укачу на восток или запад,

 

остужу буйный лоб на ветру,

поищу за бугром новой доли

и когда-нибудь память сотру,

вырву с корнем чернобыльник боли.

 

Буду снова и снова любить,

чтобы сердце страдало и пело,

буду верить в людей. Буду жить,

сколько хватит меня – до предела.

 

 

Мы – нагие Адам и Ева

 

Твои губы, лаская, дразнят,

потихоньку нам сносит крыши…

Я плюс ты – самый лучший праздник!

Рождество? Я о нем не слышал…

 

В междуречье Любви и Блуда –

это даже шумеры знали –

раз в столетье возможно чудо,

как на первом невинном бале.

 

Ни креста, ни дворца, ни хлева –

только звездный костер над нами.

Мы – нагие Адам и Ева,

рядом – Бог. Мы всё время в храме.

 

И нельзя ни на миг расстаться,

чтоб не сдать себя порознь Змею.

Сквозь густой аромат акаций

прямо к Солнцу пойдём, хмелея!

 

 

Спасибо

 

Спасибо Павлу и Петру,

что мы проснулись поутру,

не выспавшись, в мансарде.

Что небо вымыл тёплый дождь,

а солнце плыло, словно вождь,

верхом на леопарде.

 

За запах сена, щебет птиц,

за тень твоих густых ресниц,

за долгий день на даче,

за то, что весь я не умру –

спасибо Павлу и Петру.

И Богу. И удаче...

 

 

Гречанке Таис

 

Так как всё проявленное – майя,

я тебе лишь сказкой не солгу.

… Ночевала тучка золотая

в Персии, на маковом лугу.

 

Мир – мираж, реальность только снится.

Хочешь, расскажу один из снов?

Мчится шахиншах на колеснице…

пятится фаланга от слонов…

 

Чем оно окончилось, не знаю;

в памяти – короткий свист копья.

Опустилась тучка золотая,

оказались вместе – ты и я.

 

Те мгновенья были кратки, сладки –

я очнулся в облике ином.

Больше не гадаю по лопатке,

не дроблю доспехи топором.

 

Собираю, в интернете роясь,

шелуху и пыль времён и стран:

ропщут Вавилон и Персеполис…

Будда вразумляет Индостан.

 

Украину мерно месят танки,

президенты числятся в бегах!

Только глупый мыслит о смуглянке,

сжегшей древний город на югах,

 

что дарила свет кому придётся,

искренна, бесстрашна и легка…

Неужели нам не доведётся

снова

окунуться

в облака?

 

 

Смуглый ангел

 

1

Ты на вкус и на цвет – корица,

как маслины, черны соски.

Пусть тебе эта ночь приснится,

когда будем мы не близки.

 

Да и я, пожилой и мудрый,

сладко вспомню в иных мирах,

как на родине «Камасутры»

умирал на твоих холмах:

 

как дышал ароматом «киски»,

мерно двигаясь в такт с волной,

твои губы и твой английский,

два крыла за твоей спиной…

 

А забуду – шепнёт корица,

как холмы твои хороши,

смуглый ангел, дитя, царица,

камасутра моей души!

 

2

Улеглась моя былая рана:

в старом замке посреди дорог

приложила руки к ней Роксана

(и не только руки, видит Бог).

 

С лирой и мечами

за плечами

до рассвета выступлю на юг,

и тебе отныне посвящаю

подвиги и песни, нежный друг!

 

Ты меня забудешь, исцеляя

рыцарей, поэтов и бродяг,

грешная весенняя святая –

а пока на грудь ко мне приляг,

 

прошепчи три раза заклинанье,

голову мою в руках сожми –

юное, бессмертное созданье,

воплощенье солнечной Лакшми!

 

 

* * *

Ларисе Ярославцевой

 

Весна, прибой. Невольник чести –

в быту смешон, в веках велик –

летит сквозь ночь и дождь к невесте,

оставив слева Геленджик.

 

О раннем завтраке мечтая,

небес касаясь головой,

он эсэмэску шлёт: «Родная,

приеду в 7:15. Твой…».

 

Она не спит – как можно, Боже,

когда любимый в трёх верстах,

бежит мороз по чуткой коже,

и ветер вербою пропах?

 

Гони, ямщик, что было мочи

в Эдем, в последнюю из Мекк,

не слушай, что седок бормочет.

– Который час?

– Который век!

 

Гони как чёрт, и будь что будет,

кометой обгоняй рассвет!

Ни Мефистофелю, ни Будде

до них сегодня дела нет.

 

 

Зимняя сказка

 

Как с тобою тепло и легко!

Мы с тобою – жених и невеста.

С нами верба, сирень и левкой –

потаённая Троица эстов.

 

Все твои лепестки – изомну,

оборву, засмеюсь и заплачу,

подарю тебе Неман и Цну,

и персидские бейты в придачу.

 

Станут выше и круче дымы,

а насмешник-рассвет – бледно-розов,

и в теплице укроемся мы

от медлительных финских морозов.

 

Невесомые белые дни

побегут, как мурашки по коже.

Мы с тобой в сонном царстве – одни;

только кто ты? Не помню, о Боже…

 

 

Пророчество

Снежане Андриановой

 

Заливаются ангелы рядом…

Будет знать поэтический люд

топологию рая и ада,

пока эти сирены поют.

 

Нам с тобой

напророчили птахи

под мелодию струн неземных

неизвестность от Вены до Праги

и дорогу – одну на двоих.

 

Не ропща, девять жизней скитаться,

спать в стогах, умываться дождём,

понимать и цыган, и китайцев,

и над Доном построить свой дом.

 

В промежутках сложить книгу песен

о героях труда и войны,

звёздах, ангелах, поле и лесе;

замолчать, захотев тишины.

 

С холодами варить вязкий клейстер,

по весне пировать на ветру…

Наконец – по возможности, вместе

постучаться

к святому Петру.

 

 

Семейная сага

 

1

Когда я парю в эмпиреях,

на землю меня не зови:

стихия созвучий

сильнее

всего – даже бога любви.

 

Однако без кос твоих длинных,

без темного пламени глаз

я стану бездушней машины,

забыв и восторг, и соблазн.

 

Родная, лишь ты – моя муза

и нашей галактики ось.

Храни

нас связавшие узы

от тленья, как встарь повелось.

 

Умей, оставаясь желанной,

на курсах своих успевать,

не мчаться на бой с Марьиванной,

Илюшке пеленки стирать.

 

Чтоб дней наших пестрая свора

входила по-волчьи, след в след

в поэму, прекрасней которой

в анналах у классиков нет!

 

2

Слава Солнцу и Богу!

Посох дремлет в руке.

Если молод, в дорогу

выходи налегке.

 

Отзвенела дарами

соловьиная ночь.

В чистом поле, как в храме,

можно всё превозмочь.

 

В сердце крестная сила,

в небе – солнечный круг...

Счастье было, да сплыло,

ускользнуло из рук.

 

3

Забулдыга-вертопрах,

верный ветру да гульбе,

сколько б ни блудил в степях,

возвращаюсь вновь к тебе.

 

В рюкзачке – один Кольцов,

клочья неба на плечах.

Дом мой – рук твоих кольцо,

твое лоно – мой очаг.

 

Твои губы алым жгут,

твои груди – два холма…

Пусть меня схоронят тут,

когда спустит псов зима.

 

А когда с охапкой роз

на холмы придет Весна,

как Осирис и Христос,

отрекусь от смерти-сна.

 

Как ликует наш земляк –

слышишь? – курский соловей!

Будь непраздна, мать-Земля,

и роди мне сыновей.

 

Чтоб в челнах избороздить

галактический простор

и вплести земную нить

в древний праздничный ковер,

 

солнцем сердца

обогреть

всё, что встретится в пути…

А когда вернемся – встреть,

земляникой угости.

 

Опьянеем без вина –

от колодезной воды.

Вечер. Сосны. Тишина.

Песня, ждущая звезды…

 

 

* * *

Ты всегда со мной: в простом букете,

сдвинутом на краешек стола,

песне, размышленье, лунном свете,

страсти, раскаленной добела.

 

Без тебя всё сумрачней и суше,

а с тобой, мой друг, и ночь светла.

Не рассорит вечность наши души,

даже если смерть возьмет тела.

 

И на Марсе, и в созвездье Тигра,

под чужой, не русскою луной

я тебя узнаю и настигну,

и услышу: «Здравствуй, сокол мой…».

 

 

В туманности Морфея

 

Марьям, в туманности Морфея

есть мир, где мы близки с тобой.

Там звёзды ярче и крупнее,

там вечный август, сушь и зной.

 

Там притворяться нет резону,

там я, забыв и стыд, и сон,

к твоим губам, груди и лону,

как нож к магниту, устремлён.

 

Там за рекой стога, как горы,

и алый вымпел на шесте,

и неоконченные споры

о коммунизме и Христе.

 

А здесь – заботы о насущном,

семейство, дружба и вражда.

Уже давно не тянет в кущи.

И всё же, всё же, иногда…

 

Когда дожди или морозы

ночами долгими кляну

или, вконец устав от прозы,

гляжу на полную луну –

 

то вижу берег, поле, тени,

и на двоих нам тридцать шесть,

поёт сверчок в душистом сене

и, значит, будущее – есть.

 

Бог не отринет оглашенных,

я не исчезну, аки обр…

И больше нет иных вселенных,

а мир, как встарь, един и добр. 

 

***

Людмиле Долгановой

 

1

Милая, планов на завтра не строй:

фишки смешает насмешливый Фатум.

Как утверждает отшельник святой,

мир разрушается

с каждым закатом.

А на рассвете творится иной,

только

          мудрец различает их сразу.

Вот почему в тишине под луной,

ангел мой, взвешивай каждую фразу!

 

Благословляю наклон головы,

алые губы, бессонные очи,

золото Трои, музеи Москвы,

пляски огней, языки многоточий.

Лучше бы нам не дойти до конца,

остановиться

у самого рая,

слушать вполуха слепого певца,

за полночь в детские игры играя.

Но ординарны земные пути:

мы соблазняемся, словно ребята,

чтоб на рассвете услышать: прости…

Пусть не кончается

время заката!

 

2

Илия шлёт грозу,

или стрельба слышна?

Сна ни в одном глазу,

выпью стакан вина.

Сяду писать сонет,

выстрою строчки в ряд:

здесь, у меня – рассвет,

там, у тебя – закат.

Где-то орлы парят,

где-то шуршит снежок.

Древний Калининград,

юный Владивосток.

Сонная тишина,

золото зорь в крови…

Это моя страна,

ложе моей любви.

Дай мне глоток огня,

женщина с сердцем льва!

Выстрел сразил меня

или твои слова?

«Наша любовь – лузга,

писем, поэт, не жди».

 

Там, у тебя – снега.

Здесь, у меня – дожди…

 

 

После Медового Спаса

 

После Медового Спаса

иволги плачут навзрыд.

Время готовить припасы:

осень из окон сквозит.

Милая, кончено лето!

Нету тепла ни на грош.

Угомонись и поэта

лаской хмельной не тревожь.

Сяду один у камина,

рядом – бутылка вина.

В сердце, как в поле, пустынно...

Ты уже мне не нужна.

Катятся тучи над миром,

кажется нежность смешной.

Как говорят, не до жиру...

Встретимся новой весной?

 

 

Соловей

 

Зачарованный, жил не с теми,

как с индусами христианин –

но покинул чужое племя,

растопив «Раджа-йогой» камин.

 

Соловей, не смолкай отныне,

заливайся на все лады!

Посредине людской пустыни

я напился живой воды,

 

стал отважен и молод снова,

верен солнцу, дождю, мечте,

написав «Ирина Зубкова»

серебром на своём щите.

 

Соловей поёт как по нотам

о костре, что сгорит дотла.

Я когда-то был Дон Кихотом,

ты тобосской пастушкой была.

 

Нам дозволено пересечься

не на день, не на час – на миг,

изумиться, сплестись, обжечься

и сбежать на страницы книг,

 

в кисло-сладкую мякоть сливы,

образумившись наконец…

А пока мы бесстыдно живы –

задыхаясь, ликуй, певец!

 

 

***

 

Пусть душа ещё не ледник,

но былого нет задора.

Мятный вкус любви последней,

сон некрепкий, как у вора.

 

Принимаю всё как счастье,

что, согрев, бесследно сгинет,

и, как в храм, спешу к причастью

губ твоих, моя богиня.

 

Небо – то же, что при Фете –

манит ввысь с нездешним пылом.

За спиной не камни – дети:

не дают взлететь над миром.

 

Что не чаяли, обрящем –

бездны ада, тайны рая.

Захлебнёмся Настоящим,

взявшись за руки у края.

 

 

Пепел

 

Перемешались имена подруг

(которое из них всего больнее?).

Сожгу все письма; в памяти сотру

все бредни о Тобосской Дульсинее.

 

В остатке – только пепел и дымок…

Мчи, Росинант – клинок покинул ножны!

А правда, что таилась между строк,

кричит в лицо, что счастье невозможно

 

и даже если встретится – уже

в ладонях будет не любовь, а жалость…

Как верно оседает на душе

осенним дымом

горькая усталость!

 

 

Заметки переводчика

 

Называл твоё лоно – норкой,

одного лишь хотел, как кочет…

А теперь вот возжаюсь с Лоркой,

что по-русски звучать не хочет.

 

Ведь испанский язык – покруче

нашей северной вязкой речи:

перед Богом смиряться учит

и сердечные раны лечит.

 

Но и там, в золотой Кастилье,

хватишь досыта пошлой прозы,

и в душе пастушонка Вильи –

те же омуты, те же грозы.

 

И его не минует старость,

ни-че-го не оставив телу…

Дай же нам, мертвецам, хоть малость –

чтобы сердце о прошлом пело.

 

 

Предутреннее

 

Пушистый снег на крыши ночью лег:

привет Земле от Млечного Пути.

Ты не цветок, дружок, а я не йог,

нам в клетках тел

несладко взаперти.

 

От окон дует, хочется тепла –

и близким

вдруг становится чужой.

А утром зазвонят колокола

про всех пропащих телом и душой…

 

Пусть падают снежинки

мне на плешь, –

там, впереди, немало тихих утр.

Налей вина, и хлеба нам отрежь.

Как лотос свеж,

а йогин сед и мудр!

 

 

Дюймовочка

 

В тёмно-русых твоих

заблудился, как в чаще,

а до чёрных, курчавых доберусь ли – Бог весть!

В пятьдесят ощутить себя юным, пропащим –

это местных богов изощрённая месть?

 

Но за что? Как тебя, я люблю этот берег,

запах йода, магнолий удушливый яд,

древний рай, где от дэвов спасаются пери,

а огни светлячков в Зазеркалье манят…

 

Ты – Дюймовочка, что мне с тобою делать?

Старый крот прошлогоднюю встретил весну.

Как осталась девчонкой в свои сорок девять –

расскажи мне как сказку, а то не засну.

 

Обманул: не засну все равно,

до рассвета

проблукаю по Сочи от моря до гор;

буду с ветром ночным танцевать менуэты,

поцелуев твоих незадачливый вор.

 

А когда все дрозды запоют о тебе же

и восстанет светило, лениво губя

дэвов, пэри, русалок и прочую нежить, –

как  судьбу и возмездие, встречу тебя.

 

 

Мы – не пара

 

Под осенним ливнем промок до нитки,

уж простыл, да остыть не могу никак.

До утра торчать у твоей калитки –

mauvais ton* (доиграешься, старый дурак).

 

Куртуазнейший мэтр, никогда не мачо,

кожей содранной

вдруг ощутивший май,

от груди твоей

отлучённый, плачу:

дай!

 

Царь-девица, ландскнехт в боевых доспехах!

Протрублю, как древле, в заветный рог,

понимая: вовек не добьюсь успеха,

но века – труха, шелуха у ног.

 

По твоей отчизне пройду пожаром

и возьму тебя силой, как злой монгол, –

ничего не взяв. Я и ты – не пара.

Возвращайтесь, величество, на престол…

_________

*Мове тон (фр.) – дурной тон

 

 

В Неземное...

 

Где меня носили злые силы,

там теперь зыбучие пески.

Опустились весла, а ветрила

на восток умчались взапуски.

 

Созерцаю

в мире и покое

(страсти, как вода, ушли в песок).

Почему же сердце сладко ноет,

когда ты заходишь на часок?

 

Между нами нет любви и фальши –

не придешь, так проживу и без.

Но когда ты рядом, видно дальше:

за пределы тверди и небес.

 

Загляни со мною в Неземное,

ужаснись, но рук не оторви...

Нет и там ни мира, ни покоя –

только больше гнева и любви.

 

 

Разговор

 

Копна волос – как спелая пшеница.

Потрогать… Но держу себя в руках:

обидишься (деревня не столица).

Пьем кофе, говорим о пустяках.

 

Твои магниты действуют не сразу,

но тем вернее грянет первый гром –

и оборвав на полуслове фразу,

уже таращусь раненным орлом…

 

А ты уютно тонешь в старом пледе,

неспешно отвечая на вопрос,

и понимаю, что не баба – леди.

Что мне «не светит» – духом не дорос.

 

Да разве я к тебе за этим – эко,

кругом в избытке жарких губ и рук!

В людской пустыне встретить Человека,

припомнить смысл простого слова «друг»…

 

Какой восторг – взаимопониманье,

доверие и мыслей круговерть!

Что рядом с этим

первое свиданье,

последняя любовь и даже смерть!

 

Я чужд игре, манерности и позе,

ты – три в одном: сестра, жена и мать…

Ещё не скоро

наш последний поезд,

ещё не всё успели досказать.

 

 

***

 

И на закате дней,

как на исходе лета,

любовь явилась ей:

смешенье сна и света,

 

пернатых облаков

и тайных струй Купалы, –

и стало так легко,

как с детства не бывало.

 

И стало так светло,

что задрожали губы,

и в сердце процвело

простое имя Любый…

 

И нет иных имён –

лишь шорохи да росы,

да тропка под уклон,

где двое ходят, босы,

 

да жаркого бедра

игривое касанье,

да шёпот до утра,

да низких звёзд мерцанье…

 

 

***

 

Постоянно пыл мой остужала

рассужденьем о Добре и Зле

дева, солнце Севера, Снежана –

воплощенье Бога на Земле.

 

Называла верные приметы,

нищим и зверью была как мать,

чудеса творила

незаметно –

чтобы суеверных не смущать.

 

Ясно, не сумел я не влюбиться,

и, конечно, получил отлуп.

Ты уходишь, Снежная Царица.

В первый раз твоих касаюсь губ,

 

лба, руки, гляжу, овцы безгрешней,

на уже небесные черты…

Отцвету осеннею черешней

и взойду в чертог, где правишь Ты. 

Comments: 0

Диана (Sunday, 24 December 2017 10:47)

Обмирает луна бесстыже,
Призывает поэта к совести:
"Вы куда навострили лыжи?
По плечу ли вам Персеполисы?
Мы во все века с Гименеем
Освещали любви изыски,
А у вас,простите, имею:
Камасутру, "холмы" и "киски"...
Предлагаю освоить позу,
Когда пОрят людей за дело,
Кстати, славно, что вы не звезды -
Хворостина бы обгорела."