Владимир Райберг

 

 

Райберг Владимир Семёнович (Владимир Рай)

81 год

г. Москва

Ленинградский блокадник, член Союза писателей России, 

инженер-конструктор (расчёт и проектирование храмов), художник.
К сожалению, я пережил своего сына, Игоря (Игорь Сорин, - фамилия по маме, Светлане Александровне), солиста Иванушки Интернейшнл.

ЩЕПОТКА МЛЕЧНОГО ПУТИ

 

Это много, щепотка, даже бесконечно много, в пределах нашей видимости. Игорь определил границы мышления для тех, кому понятно выражение:

«Я земноводный, но не земной,

Зеленоглазый, но не цветной».

Это гениальное единство противоречий.

Для себя он написал в одном стихотворении «Ты и я», а по жизни получилось слишком узким.

Пространство превратилось в «Я и Мы». И это Мы теперь держит его с теми, кто остался близким к нему.

Для себя лично каждый найдёт ответ или, хотя бы, сочувствие, что тоже важно. Не всё решается кавалерийским наскоком. За него говорят стихи, песни и обаяние, а Мы – те, что обитают  от Зелёной реки до межзвёздного пространства. Собственно, и Земля – межзвёздное пространство.

Игорь оказался близким, современным, необходимым, сам того не ведая. Ибо душу никто не упразднял.

Он ни в чём не был навязчивым, кроме того, чего желал самому себе – любви.

Он был попутным звёздным ветром, щепоткой Млечного пути.

Его брали с собой и до сих пор не сворачивают паруса. Он всегда попутен и спасителен.

Век его жизненного обитания ХХ. Но мы с ним и в ХХI.

Владимир Рай

Я ПЕСНЮ ВЫСТРОИЛ КАК ХРАМ

 

Я песню выстроил как Храм,

Без суеты, по воли Бога,

Входите тихо по утрам,

Оставив обувь у порога,

Пускай останется при вас

Ваш негасимый символ веры.

Смотрите, вот иконостас,

А вот алтарь напротив двери.

 

Входите в Музыку, как в Храм,

С Кораном, Библией и Требой,

Сквозь дуги стрельчатые рам

На вас тихонько дышит небо,

Давидов щит покрыт росой,

Струятся розы по Хачкару,

Входи, убогий и босой,

Входи изгой, лишённый пары.

 

Не иссушай себя постом,

О первый лёд не режь колени,

Здесь вместо нимба над Христом

Багряной фрески лист осенний.

Ты здесь один и не один –

Рядно дороги за плечами,

Ты здесь судим и не судим

Своими детскими очами.

 

За всё, что в жизни воплотил,

Лишь у себя награды требуй…

Щепотку Млечного пути

Бери, как соль, на мякиш хлеба.

ТРИПТИХ О ЛЮБВИ

 

1

Я не вижу Ваш профиль,

Я молчу невпопад,

Я придвину Вам кофе,

Вы подарите взгляд.

Я придвину Вам кофе,

Вы подарите взгляд, -

Нам из этой голгофы

Нет дороги назад.

Нам из этой голгофы

Нет дороги назад,

Вы обрушите в кофе

Ваших глаз звездопад,

Вы шепнёте: согласна,

Я придвину ладонь,

И на тонком запястье

Тихо вспыхнет огонь.

Я ничем не нарушу

Состояние дум,

Я придвину к Вам душу,

Я черту перейду,

Перейду ненароком,

В том сомнения нет,

С ограниченным сроком:

Ровно в тысячу лет.

 

2

Сейчас сольются две звезды,

И обмелеет океан,

А из травы, а из любви

Встаёт туманов караван.

И мы нечаянно пьяны,

Течёт вино из скальных пор,

Мы на вершине глубины,

Мы на изнанке синих гор.

А мир не наш, но и ничей,

Он нам на время даром дан,

А из скрещения лучей

Восходит в небо белый храм.

В полмира вызрела слеза,

Гора качается как мим,

И зависает стрекоза

Над тонким пальчиком твоим.

 

 

З

Двадцатый век…

Дневной сеанс:

«Ромео и Джульетта».

Июльский полдень

Свёвший нас

В кинотеатре этом.

Твой мягкий локон у плеча

И слов нехитрых ретро,

Слились ладони невзначай,

Как два попутных ветра.

 

Ах, это детское родство,

Как миг пережитое,

Двух душ шальное колдовство,

Иль воровство святое…

Твой мягкий локон у плеча,

И слов нехитрых ретро.

Слились ладони невзначай,

Как два попутных ветра.

 

Резвились шпагой и вином

Монтекки с Капулетти,

Но догорал наш миг земной

Как всё на белом свете,

Твой мягкий локон у плеча

И слов нехитрых ретро,

И две ладони невзначай,

Как два попутных ветра. 

 

ОГНЕННАЯ СЛОВЕСНОСТЬ

 

Вершится битва двух шрифтов,

Как двух миров, за жизнь и слово.

Война… «Катюши» слово молвят,

И непрерывно льётся кровь.

 

А воздух, он почти ничей,

И по Земле зловещий топот,

И нужен только дерзкий опыт,

Табак и мужество врачей.

 

Огрех, признаться, небольшой, -

(Витийствую в известной мере), -

Когда идёт смертельный бой

И мы тогда немного звери.

И жёсткой готикой штыки

Вот-вот Кириллицу изрубят,

И чем тогда согреют губы

В последнем вздохе старики.

 

Дотла испепелить огнём

Как завоёванную местность,

Как речь, иль щедрый чернозём.

Тысячелетнюю словесность,

 

В бою язык совсем иной,

Где жизнь висит на грани риска,

И скорректирован войной,

Он как прицел артиллерийский.

 

Сигнал атаку поднимать,

И вы в два пальца засвистали,

И грянул взвод: «Е… мать!»,

Презрев другое имя – Сталин.

 

Он жарким пылом изо рта,

Как очередь из пулемёта,

Он возвращён как высота,

Отбитая штрафною ротой.

 

Ах, этот первородный крик,

Пусть под наркомовское зелье,

Сплетенье слов как новоселье,

В миры иные, пусть на миг.

 

Одна лишь проповедь: ВПЕРЁД!

Под залпы орудийной рвоты,

Что жизнь низводит до помёта,

И в письмах тоже бой идёт.

Когда Священная Война

И в каждой пуле зреет кегль,

И кто там, Геббельс или Кейтель, -

Им чужды наши имена.

 

С боями выйдя на Рейхстаг,

Врезать штыком на колоннаде,

Рвать каблуки на Плац Параде

С трёхрядкою во весь размах.

 

Давно закончена война,

И посвежел Рейхстаг как фрау,

И поделили сверхдержавы

И территории, и славу,

И на надгробьях имена.

 

 

МЕЗЕНЬ

 

Посвящение Виктору Попкову,

Истинно российскому художнику.

 

Будто острой косою росток откровения срезан,

А от близких по духу молчание, желчь иль навет,

Но душа окунулась в доселе незримую Мезень*,

О которой поведать могли лишь молва да студёный рассвет.

 

И течёт благодать сквозь окон избяных перекрестье,

А из жилистых рук одиночества вылеплен жест,

И сжигают мечту всё ещё не пришедшие вести,

В алом пламени неба сгорает евангельский крест.

 

За окном серебро топором возведённого Храма,

И немая печаль угнездилась меж рубленых стен,

А цветы на окне полыхают солдатскою раной,

Да ещё самовар – песнопевец в своей простоте.

 

Этот рубленый Храм, что по меркам Российским – часовня,

Только алая роспись свои распахнула крыла,

Слеповато луна, но глазасты полночные совы,

И костистые руки на дощатом распиле стола.

 

Кто твой путь освятил в это богом забытое место,

Кто закинул тебя в этот северный дикий пейзаж,

Где в качнувшихся соснах минувших веков провозвестье,

Там, где память живущих – их самый нетленный багаж.

 

Ты покинешь тот край, что твои обессмертят полотна,

И над миром не сгинет отца боевая шинель**,

И, как будто венцы, будут мысли сколочены плотно,

Будет в детские руки как прежде срываться капель.

 

Ты ружьём не бряцал и мечом не размахивал всуе,

И в кулачных боях никого не швырял под канат,

Только твой карандаш по пехотному мир атакует,

И с палитр глядят измождённые лики солдат.

 

Колокольный набат размахнётся от рук материнских,

А с полотен твоих безутешная хлынет слеза,

И никто не войдёт как святой в синодальные списки

Эти лица старух для священных икон образа.

 

Свои соки отдав, заживляет берёза надрезы,

Но проходит весна, а за ней неизменный июнь,

Только скорбь и печаль продолжает нести свои Мезень,

И считает столетья исправно ковыльная лунь.

 

 

БЛОКАДНОЕ РОНДО

Tombe La Neige

Отцу, Семёну Рувимовичу

 

Когда сквозь блокаду сумел ты прорваться,

Какими тебя мы пронзили глазами?

Что выпало нам: безрассудно ль смеяться,

Вгрызаться ли в хлеб, орошённый слезами?

 

Когда ты сквозь мрак по блокадному аду…

А где ж затаился тот миг быстротечный,

Быть может рубцом на сетчатке сердечной,

А снег в Пискарёвское кладбище падал,

Где твердь выгребал под могильник бульдозер

К снегам, прислонявшимся в скрюченной позе.

На фото? Быть может ожогом на коже,

Быть может?

Быть может, представьте, быть может.

 

Вспухают салюты, вращаются диски,

А я в сотый раз проверяю по спискам…

Что жив, - в сотый раз я хочу убедиться,

Сквозь снег, но надёжней сквозь время пробиться.

 

Каркасы домов оголили мениски

И я убеждаюсь, что нет меня в списке,

Где ксерокс лежит под витриной музея,

О, как же прекрасно прослыть ротозеем.

 

И падает снег, но иначе, чем прежде.

Под хрип Азнавура, под «Tombe La Neige».

Он сам по себе, он не ведает ада,

Когда ты сквозь сумрак по Летнему саду.

 

Так сбивчива память: то чаще, то реже

Под Шарль Азнавура, сквозь нежность и нежить

Вращается рондо, вращается рондо,

И я вопрошаю: откуда я родом.

И вопрошаю, - нащупать мне надо

Тот миг, где меня изымают из ада.

И чтоб не во сне, не в пылу, не наощупь,

Но разве что время гортань прополощет.

 

Как жизнь и как смерть этот снег неизбежен,

Под саваном белым, что светел и нежен,

Так медленно падай и в нынче, и в прежде.

В мой «Tombe La Neige».

Такое пушистое чудо природы

По улицам белой шуршит анакондой. 

 

Comments: 0