Николай Полотнянко

НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ПОЛОТНЯНКО.

Родился 30 мая 1943 года в Алтайском крае. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Николай Алексеевич является автором романов: «Государев наместник»,  «Атаман всея гулевой Руси», «Клад Емельяна Пугачева», «Жертва сладости немецкой», «Бесстыжий остров», «Загон для отверженных», «Минувшего лепет и шелест», «Счастлив посмертно», комедии «Симбирский греховодник», а также поэтических сборников: «Братина» (1977), «Просёлок» (1982), «Круги земные» (1989), «Журавлиный оклик» (2008), «Русское зарево» (2011) «Бунт совести» (2015), «Судьба России» (2016), «Как хорошо, что жизнь прошла» (2017), «Прекрасная Дама»(2017) и других. С 2006 года – основатель и главный редактор журнала «Литературный Ульяновск». В 2008 году Николай Полотнянко  награждён Всероссийской литературной премией имени И.А. Гончарова, в 2011 году – Почётной медалью имени Н.М. Карамзина, в 2014 году – орденом Достоевского 1-й степени, в 2015 – премией Н.Н. Благова. 

Живёт в Ульяновске.

***

Весна… И, обезумев от любви,

Коты прохожих воплями пугают.

И зелень первой заячьей травы

На солнцепёках жарких проступает.

 

На улице скворечников парад.

Тяжёлый снег с высоких крыш обрушен.

Но далеко не каждый марту рад,

Есть те, кто к переменам равнодушен.

 

Но с укоризной стоит ли спешить,

Ведь человек в желаньях необъятен.

Из тёмных соткан он и светлых пятен

И, как захочет, так и будет жить.

 

У каждого всегда своя весна.

Когда придёт восторг, никто не знает.

Во времена предзимние она

Порою нас внезапно настигает.

 

И сердце начинает жарко жить,

Поверив в счастье с юношеским пылом.

И мы готовы трепетно любить

Всё, что вчера казалось нам немилым.

 

 

ДОМ

 

Тьма вскипела, сбежав по излому

Молний, скрученных в огненный жгут.

Сруб гудит: задыхаются, стонут

Души сосен, кого-то зовут.

 

И хозяин не спит, колобродит,

То замрёт, то метнётся к окну.

О проклятом всё думает годе,

Вспоминает свой дом на Дону.

 

Вся судьба в синяках и зарубках.

Сын лишенца, а это – беда.

Дождь идёт, и бормочет голубкой

В водостоке долбённом вода.

 

Натерпелись и страха, и горя

В Васюганском болотном краю.

Зимовали, как суслики, в норах,

Ели мох и глодали кору. 

 

Но мужик не сломается, лишь бы

Руки были, да плуг, да топор.

И срубили просторные избы,

И под рожь распахали бугор.

 

И хозяину ночью не спится,

Нет покоя в отцовском дому.

Вновь почудилось – чёрная птица

Прилетела с погоста к нему.

 

Ночь темна, непроглядна, как омут.

Бревна сруба всё помнят, зовут.

Тополя прижимаются к дому,

Ветки стёкла окошек скребут.

 

 

ОТТЕПЕЛЬ

 

В тисках мороза оттепель мне снится,

С просторным небом радостные дни,

Когда тревожно оживают птицы,

Оттаивают крыши и плетни.

 

– Жив! – зачирикал воробей на ветке.

– Лублу! Лублу! – сизарь забормотал.

– Весна! Весна! – я школьнице-соседке

В окошко рано утром постучал.

 

Весна пришла в распахнутое сердце.

Какие дали открывало детство!

Я милый мир глазами обнимал,

И был к нему проникнут светлой верой,

Когда высокой звёздной полусферой

Он надо мной, раскинувшись, дрожал.

 

Жаль сердца!

Жалко всех, кто верил,

Кого опять ожёг зимы туман.

Мороз развесил огневые перья

На окна, на деревья, на бурьян.

 

Как ярко всё и броско, но бездушно!

Мороз сдавил – и всё молчит послушно.

Без песен сердца нету красоты.

Без красоты жизнь не имеет смысла.

Живу и жду, чтоб, встав из немоты,

Мороза стену оттепель прогрызла!

 

 

КТО Я ТАКОЙ

 

Прохожий, клиент, покупатель,

Владелец, проситель, больной,

Работник, должник и писатель –

Когда я бываю собой?

 

Кому-то всегда что-то должен,

Пред кем-то всегда виноват,

Детьми и женою стреножен,

Я участи этой не рад.

 

С утра и до ночи охвачен

Желаньем повсюду поспеть,

Я обликом так многозначен,

Что трудно меня рассмотреть.

 

Я создан из собственных клеток,

Но им не хозяин давно.

Сорвать шелуху этикеток

С себя мне уже не дано.

 

Как тумба оклеен я ими,

И свой рекламирую век.

Почти позабыв своё имя,

Сдыхает во мне человек.

 

 

ПУСТОЙ ДЕНЬ

 

День прошёл без волнений, незримо.

Ничего я не ждал, не искал.

Словно облачко пара иль дыма,

Он, растаяв, меня миновал.

 

И вплотную приблизились к дому

Тени вечера, страха темней.

Я вослед оглянулся былому –

Нет в нём даже частички моей.

 

Для чего день был прожит сегодня,

В чём его сокровенная суть?..

Всё б отдал, до рубахи исподней,

Чтоб понять его смысл и вернуть.

 

Но сгорело зари оперенье

На закатном кострище дотла.

И в душе моей свет озаренья

Ночь высокой звездой не зажгла.

 

И остался вопрос без ответа.

Нет разгадки ему. Может быть,

Где-то я и отвечу за это,

Но сейчас лучше всё позабыть.

 

 

КАЛИТА

 

Шумит Москва торговая весь день.

Лишь только встали реки от мороза,

Как потянулись конные обозы

Из дальних и соседних деревень.

 

В кулях рогожных рожь, в бочонках мёд,

Холст, рыба, репа, ягоды, пушнина,

Птиц битых вороха, живой рогатый скот, 

Всё перемелет торжища пучина.

 

Там странники прохожие поют,

Там всхлип рожков и бубнов дробный грохот.

Потешат расчестной московский люд

Обряженные в шкуру скоморохи.

 

В торговых бзбаламученных рядах

Шныряют воры, нищие, собаки.

И на степных мохнатых лошадях

В Москву въезжают ханские баскаки.

 

-- Татары едут! Снова маята,

Изб не избавишь от кумысной вони!..

И стольный князь Московский Калита

Перед мурзой склоняется в поклоне.

 

С ним ест и пьёт. Отсчитывает дань.

Смеётся над своим же униженьем.

Еще тверда монгольских ханов длань,

И в ней ярлык великого княженья

 

 

***

Жили-были старик со старухой

В однокомнатной старой квартире.

Никуда, ни за чем не спешили,

Доживали свой век на кефире.

 

Тихо жили старик со старухой,

Не стремясь ни к добру и ни к худу.

В дни народных торжеств и получек

Собирали пустую посуду.

 

Вечерами старик со старухой,

В телевизор уставясь, зевали.

До того иногда доходило,

Как друг друга зовут, забывали.

 

Так и жили старик со старухой,

Но однажды их в мире не стало.

В однокомнатной старой квартире

На трельяже висит одеяло.

 

 

***

Снег душу молодит и освежает память

Волнующей ознобной белизной.

И время вспомнить, что случилось с нами,

На том пути, что мы прошли с тобой.

 

Сначала весел, а затем печален

Он выпал нам, не спрашивая нас.

Чертополох, полынь среди развалин

Былых надежд узрели мы сейчас.

 

Вокруг, сверкая, пряди снега вьются,

Как отсветы пожара и войны.

Не возвратить, а трезво оглянуться

На прошлое сегодня мы должны.

 

Оцепенев над пропастью обрыва,

Ослепли мы и потеряли путь,

И стали трусоваты, жадны, лживы…

И норовит нас, жалких, каждый пнуть.

 

Нам не спастись – мы потеряли крылья;

Почти за каждым тянется послед

Предательства. Мы правде изменили –

И божьей, и людской. И нам прощенья нет.

 

Снег душу молодит и освежает память

Волнующей ознобной белизной.

И время вспомнить, что случилось с нами,

На том пути, что мы прошли с тобой.

 

 

* * *

Весна чуть-чуть замедлила разбег.

Пахнуло мерзлой сыростью, туманом.

И выпавший под утро бледный снег

Был самым настоящим, не обманным.

 

Затлел рассвета хлипкий огонек.

День обещал быть тусклым, непогожим.

Потрескивал пузырчатый ледок

Под жесткими подошвами прохожих.

 

Весна казалась хмурым ноябрем,

Засыпав снегом избы, огороды.

И под ее распахнутым крылом

Еще таились вьюги, непогоды.

 

Поторопились радоваться мы

Погожим дням. Увы, права примета,

Что ранняя весна берет взаймы

Тепло и свет у будущего лета.

 

И жизнь не забывает никогда

О вечных должниках и ждет расплаты.

Мы платим грустью в зрелые года

За то, что были счастливы когда-то. 

 

 

ДВИЖЕНИЕ

Река бежит и шумно роет русло,

Земной круговорот вершит вода.

Жизнь убеждает каждым вздохом чувства,

Что мир намерен двигаться всегда.

 

Но с каждым днём я твёрже убеждаюсь,

Что новизны мне в мире не найти.

Что всё течёт, ничуть не изменяясь,

И жизнь идёт по старому пути.

 

И каждый год – повтор былого года,

Он только пахнет вешней новизной,

Когда животворящая природа

Опять с природой спорит неживой.

 

Но это ли движенье?.. Кроме счастья,

Не могут люди выдумать мечты.

И время потрясти не в силах власти

Владеющей сердцами красоты.

 

Суть бытия сокрылась под личину

Движения. Летит времён поток.

Мир затаил судьбы первопричину,

И устье жизни, и её исток.

 

Но человек надеется и страстно

Ответа ищет в беспредельной мгле.

Он верует, что может быть подвластна

Жизнь тем, кто вечно смертен на земле.

 

 

РОЖДЕНИЕ СЛОВА

Вой знобящий в ночи, полной страха,

Что ворожит он из темноты?

Что предчувствует, воя, собака,

Чью-то смерть, иль паденье звезды?..

Есть ли смысл в неразгаданных звуках,

Я не знаю, но верю в тот миг,

Что вот так же в томленьях и муках

Человечий рождался язык.

Что вот так же сквозь хрипы и вои

Прорывались и чувства, и мысль

Над земным бессловесным покоем,

Устремляясь безудержно ввысь.

И сочилась с холодного неба

На леса первобытная тьма.

И рождался язык на потребу

Беспокойной души и ума. 

 

Тополь

 

В питомнике, в детсаде для деревьев,

Он не бывал.

Забили в землю кол,

Чтоб он окорневел, и в рост пошёл,

И зашумел зелёной шапкой перьев.

 

И он прижился.

Минула зима.

И пролетело ливневое лето.

Со временем вокруг выросли дома

И заслонили тополёк от света.

 

И он рванулся ввысь из тени их,

Ствол изогнул и выбрался под солнце.

Заматерел, и россыпь золотых

С него летела осенью червонцев.

 

Но век таков, что нету никого,

Кто без надзора должного остался.

И скоро в «Зеленстрое» для него

Усердный воспитатель отыскался.

 

И тополь исправляли много лет;

Пилили, обрубали, подрезали…

Остался голый ствол в закусах стали,

На нём давно живого места нет.

 

И только там, куда не дотянулись,

На самой верхотуре жив побег.

Стоит на перекрёстке дымных улиц,

Как потерявший память человек.

 

 

Счастье

 

Печь обжига кирпича,

Кольцевая печь --

Жар-птица огня в зоне нагрева,

Арочный свод

У вздымленных плеч –

Меня переваривало твоё чрево!

 

К раскалённому кирпичу

Прикипала ладонь,

Шипела зола

На промокших валенках.

Падал на вагонетку сырой поддон,

С плеч Василька –

Моего напарника.

 

Вплотную жара

Подступала к лицу.

И, хлебнув на бегу

Подсолённой водицы,

Мы гнались с Васильком

По печному кольцу,

Как за счастьем,

За огненной птицей.

 

Работа была

Тяжела и проста,

Нас судьба, не спросив,

Привела в это пекло

Выдёргивать кирпичи,

Как перья из хвоста

Жар-птицы

Что от бессонья ослепла.

 

 

* * *

Тебя мы знали по работе

В одном цеху. Иван Кузьмич,

Ты четверть века на заводе

Из печи выгружал кирпич.

 

Работал честно, без прогулов.

Зарплату отдавал жене.

Во время праздничного гула

Был от начальства в стороне.

 

В твоих глазах потухло небо…

Мы все толпились на крыльце.

Плыл отсвет кумача и крепа

На неживом твоем лице.

 

О чем-то давнем ныло сердце.

Вставала в памяти война.

(Звенят, звенят на полотенце

В руках у друга ордена).

 

И каждый памятью особой

Равнял свою судьбу с твоей,

Смотрел на возвышенье гроба,

На твой сосновый мавзолей.

 

 

Маяк на Арале

 

Зачем он здесь?

Кому впотьмах сиял

Средь пляски волн и чаек острокрылых?..

Вокруг обломки стёкол и зеркал

И чья-то одинокая могила.

 

Песок и соль. Пустынная тоска.

Барханов склоны круты и угрюмы.

И потрясают кладку маяка

Горячие и жёсткие самумы.

 

Здесь моря нет. И ни одной души.

И сотни вёрст унылого простора,

Где жгучий зной качает миражи

Баркасов на волнах былого моря.

Предчувствие поэта

 

Одушевляя ночь, исходит свет лучистый

Из тьмы, и над просторами страны

Сияют звёзды пламенно и чисто…

Как много их, так далеки они!

 

Но иногда мне кажется, что рядом

Пульсируют они, как будто ртуть.

И я слежу за ними ждущим взглядом,

Стараясь не мигнуть и не спугнуть.

 

И в тишине сияния ночного

Я верю, что пробьёт урочный час,

И прозвучит спасительное слово

Любви и правды и утешит нас.

 

Оно соткётся из крупинок света

И ярко вспыхнет письменами звёзд.

Я всей душой предчувствую Поэта,

Что над Россией встанет в полный рост

 

Как отраженье божьего сиянья;

И падших, нас, услышит, и узрит,

И чаянья народа, и страданья

Глаголом милосердным утолит.

 

 

Я умным быть устал

 

Я умным быть устал,

Устал всё знать, всё видеть.

Отжаждал, отжелал

Любить и ненавидеть.

 

Я больше никогда

О счастье не взмечтаю.

Зачем мне суета,

Когда лишь шаг до краю?..

 

Над мной теряют власть

Вино, табак и злато.

И к размноженью страсть

Уже мне не отрада.

 

Я умным быть устал,

И отдохнуть желаю.

Книг много написал,

Но для кого – не знаю.

 

Лишь тускло, как сквозь дым,

Я помню день вчерашний.

Что был я крепостным

Литературной пашни.

 

 

ЖИЗНЬ ОБЛЕТАЕТ НЕСЛЫШНО...

 

Ветер берёзы мотает.

Дни листопадные мглисты.

Лето моё облетает

С шумом печальным и чистым.

 

Осень встречать меня вышла.

Пахнет грибницею воздух.

Жизнь облетает неслышно,

Не возвратить её - поздно!

 

Вьётся вокруг невидимкой

Грусть, и душа несвободна.

Собственных свадебных снимков

Не узнаю я сегодня.

 

Где мои буйные кудри,

Где расставанья и встречи?

Это осеннее утро

Грустно похоже на вечер.

 

Ветер берёзы мотает,

В сумерках прячется солнце.

Лето моё облетает

И никогда не вернётся.

 

 

*** 

Быть русским выпала мне доля,

Открытым к свету и добру.

Как одуванчик в чистом поле,

Я взрос на солнечном ветру.

 

Моим призваньем стало слово.

И, слыша сердцем божий зов,

Я в век бесстыжий, безголовый

Воспел надежду и любовь.

 

В пучине жизни нету брода.

И, не пеняя на судьбу,

Я жил в народе для народа,

И к правде с ним торил тропу.

На древе жизни лист последний

 

Слетел, как будто лист опавший,

День с древа жизни навсегда.

И не вернуть мне свет вчерашний

Из тьмы былого никогда.

 

И пусть лепечет безмятежно

Густой листвы зелёный рой.

Но ровно в полночь, как и прежний,

Падёт листок очередной.

 

Редеет древа жизни крона,

Уносит время листья-дни.

В скрижаль судьбы мы поимённо

По воле божьей внесены.

 

И всяк, богатый или бедный,

Муж в цвете лет или старик,

На древе жизни лист последний

Увидит в свой предсмертный миг.

 

Он вспыхнет, словно Феникс-птица,

И превратится в пепел, дым.

И древо вновь омолодится

Огнём спасенья неземным.

 

 

Надежда Рождества Христова.

 

Вновь проросла трава

Над старою травою.

Что ж, молодость права

Своею правотою.

 

Как ни сурова жизнь,

Но всё же справедлива.

Должно стремиться ввысь,

Что молодо и живо.

 

Но сердцу как принять,

Пожившему, седому,

Что нужно уступать

Тропу свою другому?

 

Но душу как унять?..

За временнЫм порогом

Ей суждено страдать

До единенья с Богом.

 

Её терзает страх,

Она полна надеждой…

И мечется, как прах,

Над темнотой кромешной. 

  

 

Я не люблю стихов

 

«Я не люблю стихов», -- сказала женщина.

О, лучше бы она в тот миг смолчала.

Ведь отчужденье, словно трещина,

Меж нами сразу пробежало.

 

Стихи… Томленье духа в полночи

Встаёт словами кровяными…

Я сам их не люблю, до горечи,

Но бесконечно болен ими.

 

 

ПЕРВОЕ ОКТЯБРЯ 

Светлане Замлеловой

 

Прошумел в ветках тополя ветер,

Будто кто-то вздохнул за окном.

В суете я не сразу заметил,

Что пошло моё лето на слом.

 

С тихим шорохом рушатся стены

Золотых тополиных аллей.

И крутые грядут перемены

На просторах отчизны моей.

 

На асфальте листва хороводит.

Паутина летит мимо глаз.

Оглянись!..

Наше время уходит,

А другого никто нам не даст. 

 

 

* * * 

Нежданно тихо рассвело.

От снега выпавшего, что ли,

В моей душе светлым - светло,

Как будто в оснежённом поле.

 

Восходит свет берестяной,

Струится нежный и глубокий.

Как рукавичкой шерстяной,

Свежо морозец гладит щёки.

 

И будто в первый раз, я вдруг

Увидел речку, луг и поле,

И окаёма зыбкий круг,

И даль, где чудится мне воля. 

СМЕРТЬ

 

Без отдыха, дабы везде поспеть,

Свой огород возделывает Смерть.

 

В осклизлых ямах копит черепа,

В труху крушит дубовые гроба.

 

Перед ней равны – и гений, и злодей,

И депутаты, и лжецарь державы…

 

Она в свой срок, без хитростных затей,

Их всех отправит на аллею Славы.

 

Тусть тщатся там Харона подсидеть

И выбиться, хотя б в завпереправой.

 

…Печально сознавать, но только Смерть,

Как высший демократ, одна имеет силы.

Нас всех утешить равенством могилы. 

 

 

ВЕШНИЙ ДОЖДЬ

 

Взбитым пухом облако бугрится,

Ворохнулся гром невдалеке.

Дождичек в серебряных копытцах

Радостно процокал по реке.

 

Пышногривый чудо-жеребёнок

Застоялся зимнею порой.

И размяться выбежал спросонок,

От зари пылая золотой.

 

Я и сам устал смотреть на зиму

Из сырого тёмного окна

И считать в снегах, летящих мимо,

Пересверки волчьего огня.

 

Я и сам бы радостно помчался

Мять траву и молодую рожь.

Никогда я так не улыбался,

Как сейчас, на вешний глядя дождь.

 

Хорошо, ему подставив руки,

Всем живущим счастья пожелать.

Серебром подкованные звуки

Заставляют сердце трепетать.

 

Колокольчик мая чист и звонок,

Он отлит из трелей соловья.

Пышногривый чудо-жеребёнок

С ржаньем грома выбежал в поля. 

 

 

* * * 

Август пахнет плодами и злаками,

Позабывшими свой вешний цвет.

Так о чём и смеялись, и плакали

Мы с тобою в четырнадцать лет?

 

Скоро грустными гимнами трубными

Будет осень гостей провожать.

Не пора ли и нам свои убыли,

Не страшась никого, сосчитать?

 

Отшумел голубиными крыльями

Юный май над полями земли,

Где от берега детства отплыли мы

И счастливой звезды не нашли.

 

Нам мечталось и верилось молодо

От сиявшего в сердце огня.

Почему так печально и холодно

Ты сегодня глядишь на меня?..

 

Под бесстрастными звёздными знаками

Занесёт скоро взвихренный снег

Всё, о чём и мечтали, и плакали

Мы в недолгий мальчишеский век. 

 

 

СУДНЫЙ ДЕНЬ

 

Живём, душой скудея до распада,

И меж собой, с зевотой, говорим:

– Богач дал дуба…

– Так ему и надо!

– Задохся бомж в помойке…

– И чёрт с ним!

 

Что их жалеть? Вот если умер плотник,

Иль слесарь, даже спившийся поэт…

А эти кто?.. Ну, кто из них работник?

За ними добрых дел в помине нет.

 

Один – народ обманывал и грабил.

Хотел жить вечно – лопнул, точно глист.

Другой – денатурата кружку хряпнул,

Нюхнул сухарь, да не успел разгрызть.

 

Богатого зароют под Шопена.

Бомжа – с фанерной биркой на ноге.

Но и они пополнят непременно

Тот список, что у Господа в руке.

 

Известно лишь Ему Число людское

И срок свершенья богомольных грёз,

Когда вдруг встанет Время мировое,

И явится нас всех судить Христос. 

 

КОСТРЫ ПРОЩАНЬЯ И ЗАБВЕНЬЯ...

 

Когда весенние сады

Освобождаются от снега,

Минувшей осени следы

Волнуют душу человека.

 

Нам сохранил зимы ледник

То, что от осени осталось,

Как разворованный тайник,

Где всё запуталось, смешалось.

 

И замечаешь с грустью ты,

Вздохнув порывисто и дрожко,

На клумбе мёрзлые цветы,

След своего полусапожка.

 

Мы разожжём в саду костёр,

Сгребём в него листву и сучья.

Дым поплывёт через забор,

Подобно уходящей тучи.

 

Со всем, что было год назад,

Мы распрощаемся с волненьем.

Весной в садах земли горят

Костры прощанья и забвенья.

 

 

СТИХИ ПОД МУЗЫКУ НЕНАСТЬЯ

 

В просторах непогодь играет.

И, обнимая всё вокруг,

Моя душа в стихах сгорает

Под смех и плач февральских вьюг.

 

И пусть сгорит… Пусть мир бескрылый

Узрит небесную мечту.

И устремится с детским пылом

Познать и даль, и высоту.

 

Стихи под музыку ненастья

Звучат тревожней и больней.

Нет никакой над ними власти

Средь взбаламученных полей.

 

Им не страшны ветра и стужи.

Им видно всё, что мы таим.

Они спасают наши души

Метельным пламенем своим.

 

В просторах непогодь играет.

И, обнимая всё вокруг,

Моя душа в стихах сгорает

Под смех и плач февральских вьюг.

 

 

ВЕЧЕРИНКА

(из древних мотивов женской мести)

 

Пахнет сыростью чёрной могила.

Захлебнулся соловушка трелью.

Извести жена мужа решила,

На полынном костре варит зелье.

 

Заплачу, говорит, я стократно

За измену своим подношеньем.

Пусть упьётся и лопнет проклятый

Над последним моим угощеньем.

 

Принесла и с пустыми глазами

Подала чашу. Муж усмехнулся,

В руку взял, прикоснулся губами,

Почернел весь и вмиг задохнулся.

 

И жена взяла мужнины кости,

Стол согнула из них пировальный.

Всю родню позвала себе в гости,

И наряд свой надела венчальный.

 

Веселитесь! Никто пусть не тужит.

Угощайтесь, чем сам пожелает.

И ковшом, что из черепа мужа,

Браги крепкой гостям подливает.

 

К ночи гости спились подчистую.

И она на прощанье сказала:

– Разгадайте загадку такую –

Я на милом пила, угощала,

Я из милого всем наливала.

 

Загадала загадку ведьмовка,

Но никто не находит ответа.

Лишь одна догадалась золовка,

Что про брата родного всё это.

 

Задрожала она частой дрожью,

Зарыдала она, завопила.

И взяла со стола острый ножик,

И хозяйкино сердце пронзила.

 

Заросла трын-травою могила.

Мир омыт соловьиною трелью.

Не растёт ничего, где варила

Жена мужу проклятое зелье.

 

 

В БЕРЁЗОВОМ ТРЕПЕТНОМ ШУМЕ...

 

В берёзовом трепетном шуме

Листвы на овражном краю

Есть что-то созвучное думе,

Спасающей душу твою.

 

По-детски доверчиво, живо

Лепечет о счастье она.

Стоишь ты на кромке обрыва.

Дымится во тьме глубина.

 

Звезда засмотрелась из мрака

На взбухший невзгодами век.

Как страшно, что некому плакать

Над  долей твоей, человек.

 

Ведь сам ты не в силах осмыслить

Всех дел, сотворённых тобой.

Мечтал себя к Богу возвысить,

Остался один сам с собой.

 

И только родные берёзы

Шумят у твоей головы.

Да сыплются зябкие росы

С продрогшей осенней листвы.

 

 

ВСЁ БЕЖИМ, ВСЁ КУДА-ТО БЕЖИМ...

 

Всё бежим, всё куда-то бежим –

От судьбы,

От хандры,

От инфаркта…

Человечество стало иным,

Заразившись микробом азарта.

 

Что ни день – об открытии весть

Подтверждает всесилье прогресса.

Стали мы больше пить, больше есть,

Стали больше размером и весом.

 

Стала круче вокруг кутерьма:

Мнений, лиц, излучающих моду.

Стали больше мозги, но ума

Не прибавилось в них ни на йоту.

 

Мы не ведаем то, что творим,

До предсмертного крайнего срока.

Всё бежим, всё куда-то бежим

От себя,

От природы,

От Бога.

 

 

ЛИШЬ ТОЛЬКО ТЫ ДА СОВЕСТЬ...

 

Когда звучит в печной трубе

Пурги мотив печальный,

Во тьме прислушайся к себе,

К душе многострадальной.

 

В пустой избе она -- твоё

Распятье для моленья.

Господь, вручив тебе её,

Надежду дал спасения.

 

Ты видишь каждый в ней надлом,

Следы любви и муки.

И хорошо, что вы вдвоём,

И никого в округе.

 

Нет никого до самых звезд.

Лишь только ты да совесть.

Смотри в упор, читай всерьёз

Своей судьбины повесть.

 

В ней всё, до буковки твоё,

Что гоже и негоже.

В ней всё минувшее житьё

И будущее тоже.

 

ЖИВОЙ УГОЛОК

 

Живой уголок на заводе –

Павлины, лиса, росомаха.

Что ж, в ногу со временем вроде

Затея, хотя без размаха.

 

Сидят за решёткой страдальцы,

А в цехе и шумно, и копоть.

Случаются здесь делегации,

Снимают на гаджеты опыт.

 

Гордится хозяин культурой

Труда, и ему нет печали,

Что звери от шума понуры,

 Павлины от пыли повяли.

 

Такая уж наша эпоха,

Что много вокруг бессердечья.

 Когда зверю до смерти плохо,

 То взгляд к него человечий.

 

 

29. 12.1991

 

В шестидесятые года

Ещё не знала нас беда…

 

Народ и партия – едины,

И на пороге коммунизм.

И мощно головы и спины

Мы напрягали, чтобы ввысь

Поднять заводов новых трубы,

Теченье рек направить вспять,

Капитализму волчьи зубы

Щитом ракетным обломать.

 

Тогда страна могла всё это

Свершить – в сердцах пылал огонь

Первопроходцев и поэтов,

Героев всех победных войн.

 

Но в девяностые года

Настигла Родину беда…

 

Несчётных каинов коварством

В умах растерзан коммунизм.

И раскололось государство.

И все мы раскололись вдрызг.

 

Сейчас мы все друг другу – волки,

И вместо лиц – оскалы рож.

Все идеалы – на осколки,

И души на осколки тож!

 

Мы все – никто, от нас нет тени.

Насквозь отравлены тоской,

Мы – жертвы собственной измены

И Божьей правды, и людской.

 

Судьбой ведомые от века,

Куда мы двинемся теперь?

Ведь под личиной человека

Отмщеньем вскормлен бунта зверь?

 

Ужели хляби океана

Покроют Землю, всклокотав?

И все виденья Иоанна

В России воплотятся в явь?

 

 

НОВАЯ РУСЬ

 

Отпылал листопад. Заиграла

Осень лёгкой, как пепел, листвой.

Разноцветным ковром листовала

Расстелила её предо мной.

 

Я давненько бреду вниз по горке,

Отпылавшей листвою шурша.

Прочитал я от корки до корки

Книгу жизни своей, не спеша.

 

И сейчас, вместе с листьями, нищим,

Как они, погорельцем тащусь.

И душа не спасения ищет,

А предчувствует Новую Русь.

 

Дальше жить невозможно, как прежде:

Правит всем победившая плоть.

Но во мне не угаснет надежда,

Что узрит эту мерзость Господь.

 

Он закроет дурную страницу,

Книги жизни на русской земле.

И всех нас, от села до столицы,

Переплавит в бунташном котле. 

Мне не видеть уже Руси Новой.

Но всем сердцем я верю в одно:

Коль в начале начал было Слово,

То спасти сможет нас лишь оно.

 

 

СВЕЧА РОССИИ

 

Каждый вздох, каждый миг – всё дороже.

Оглянуться б вокруг, не спеша.

Между правдою жизни и ложью

Утомилась метаться душа.

 

Пролетела, как облако, мимо

Жизнь – и дня из неё не вернуть.

Лето сгинуло в листвяном дыме,

И дохнула предзимняя студь.

 

Все забыты личины и роли,

Что носил, притворяясь, играл.

Где-то там далеко в чистом поле,

Что-то я находил и терял.

 

Я не помню начального мига,

Мне конечная цель не ясна.

Есть ли смысл изначально великий

В том, что жизнь человеку дана?

 

Иль случайно, как брошенный камень,

Я куда-то, зачем-то лечу?

Или жизнь мне дана, словно пламень,

Чтоб возжечь над Россией свечу?

 

 

Я НЕ ВИНОВЕН, ЧТО ИНЫХ ТРЕЗВЕЙ...

 

Я не виновен, что иных трезвей

Гляжу на мир, где радостей немного.

И провожая навсегда друзей,

Тревожусь о не пройдённых дорогах.

 

Я не виновен, что правдивый стих

У поколенья не снискает милость.

И подвожу в свой беспощадный миг

Итог всему, что в жизни совершилось.

 

Я верю в то, что недалёк тот час,

Когда придёт пора самопознанья.

И пред судом потомков без прикрас

Предстанут все презренные деянья.

 

И станет наша жизнь насквозь видна:

Тоска безвременья и воровские сшибки…

Известной станет точная цена

Самодовольной ельцинской улыбки.

 

 

СУДЬБА

 

Я без тебя до первого столба

Дошёл бы только, иль до первой ямы.

Я был слепым, но ты меня, судьба,

Учила быть и зрячим, и упрямым.

 

Ты повлекла меня крутым путём

Через луга мальчишества в пустыни

Людского равнодушия. Как в нём

Не заблудился я и жив доныне?

 

Ты привела в поэзию меня

Из полутьмы землянки, из барака.

И никого в невзгодах не виня,

Я шёл на свет, не покидая мрака.

 

Жизнь набирала яростный разгон.

Я падал и вставал, горя надеждой,

Что для меня откроется огонь

Прозрения и познанья тьмы кромешной.

 

Он вспыхнул среди гроз земных и стуж,

Как дар судьбы и Божеская милость.

И миллионы мечущихся душ

В его тревожном свете отразились.

 

 

ЛИКУЙ, СОЛДАТ!

 

Ликуй, Солдат, – закончилась война!

В Берлине с гулом рухнула стена.

И толпы немцев ринулись на Запад,

Учуяв деньги и колбасный запах.

 

Ликуй, Солдат, – Берлин уже не тот,

Что в сорок пятом, в твой победный год.

Забыли немцы вкус пшеничной каши,

Которой щедро потчевали наши.

 

Ликуй, Солдат!.. Чего же ты не рад?..

Свобода там, а здесь кромешный ад.

Здесь нищая и грязная Россия.

И зрячие все там, а здесь одни слепые.

 

Ликуй, Солдат, ведь ты не виноват…

 

 

СПРОСИ МЕНЯ, И Я ТЕБЕ СКАЖУ...

 

Спроси меня, и я тебе скажу,

Как уберечься в жизни от паденья.

Как пролететь стремглав по виражу,

Всех обогнав, хотя бы на мгновенье.

 

Я знаю всё, что будет, наперёд,

Читаю мысли и предвижу случай.

В игре судьбы мне ведом каждый ход,

Я подскажу, как сделать наилучший.

 

Я знаю, где вести себя всерьёз,

Где взять нахрапом, где прогнуться с лаской.

Но почему, предвидя всё насквозь, 

Я не могу себе помочь подсказкой?

 

Я весь избит. В душе на шраме шрам,

Но я в своей судьбе не сомневаюсь.

В упряжке жизни, как оглобля, прям,

Тащу свой воз, кряхчу, но не сгибаюсь.

 

 

ПОД ОРЛОМ В ВОРОНКЕ

 

На ощупь по бетонке

Идёт он, слеп и глух.

Под Орлом в воронке

Зарыт его слух.

 

Под Орлом в воронке

Синие глаза.

– Лучше б похоронка, –

Он жене сказал.

 

Под Орлом в воронке

Громы с облаков

Ловят перепонки

Пыльных лопухов.

 

Под Орлом в воронке,

Где горел песок,

Расцветает тонкий

Вася-василёк…

 

 

ВАГАНЬКОВСКОЕ

 

Унылость кладбищ городских.

И тщетность всех людских мечтаний.

Какою мерой мерить их,

Ушедших от земных страданий?..

 

В могильной тьме сплетенье жил

Столетних и могучих вязов.

О том, как чувствовал и жил,

Уже не крикнет он ни разу. 

 

Исчез похвал притворный шум.

Былая слава миновала.

Но тамадой застольных дум

Он был в стране моей усталой.

 

Глумливый смысл, натужный стон,

Гитары звон и вопли – строки.

И самый громкий сын эпохи

Толпою был усыновлён.

 

Прощай, восславленный хрипун,

Герой для тех, кто жил впустую.

Не прозвенит тот бронзой струн,

Кто пел нам песню неживую.

 

Прощай, безрадостный покой!

Погода мерзкая сырая.

И за кладбищенской стеной

Звенит и воет Беговая.

 

 

ШУМЯТ ОКРАИНЫ

 

Шумят окраины. Кичливые призывы

Слепят умы. Уже пролита кровь.

И только лишь Россия молчаливо

Взирает на безумные порывы

Былых друзей, теперь почти врагов.

 

Её сыны своею кровью тушат

Пожар вражды беспамятных племён.

Былой покой и проклят, и разрушен,

От своеволья одичали души.

И пыль столбом от рухнувших икон.

 

Вновь начата трагическая повесть

Братоубийства, где героев нет.

На площадях бушует митинговость.

Витии верховодят. Меркнет совесть.

И на Россию пал кровавый свет.

 

В который раз ей выпало коварства

Терпеть от тех, кого она спасла

Своим мечом от унижений рабства,

От гибели, и, подав руку братства,

Как равных за собою повела!

 

Но что им Русь? Что отчие святыни?

Что братские могилы на полях?

С Россией им не по пути отныне.

Так пусть идут туда, где кровь и страх.

 

Что их держать, коль всё им здесь немило?

Пусть торжествуют – рушится Союз,

Горит, как коммунальная квартира…

А Русь пойдёт стезёй добра и мира,

Не оскверняя злобным словом уст.

 

 

ПТЕНЕЦ

 

На край гнезда скворчонок влез.

Расправил крылья, возгордился,

Увидел речку, дальний лес –

И вниз по веткам покатился.

 

– Привет, летун! – раздался смех,

– Не рано ль ты простился с зыбкой?

Пред ним прохожий человек

Присел на корточки с улыбкой.

 

Он взял к себе домой птенца.

Повесил над окошком клетку.

И заключил в неё скворца,

Закрыл пичугу-малолетку.

 

Вокруг него он ходит год,

Как над дитём, над ним хлопочет.

А тот как камень – не поёт

И разговаривать не хочет.

 

Он взял птенца, махнул рукой,

Лети, мол, сам куда попало.

И птичка тряпкой половой

На землю медленно упала.

 

ГРАНИТЧИК

 

Вяжет потные плечи усталость.

Затупился металл о гранит.

Где же та, что вчера улыбалась,

Почему на меня не глядит?

 

Отливал спелым колосом локон.

Был во взгляде призывный задор.

Мне улыбка сияла из окон,

Обращённых на каменный двор.

 

Она пела про то, как любила

Казака на лихом скакуне,

Как его на войну проводила,

И погиб он в чужой стороне…

 

А сегодня ни взгляда, ни звука,

Только молот мой тяжко гремит.

Только в сердце и нега, и мука

Эхом песни вчерашней звучит.

 

Отвори поскорее оконца,

И верни всё, что было вчера.

Я обломки потухшего солнца

И рублю, и шлифую с утра.

 

Вяжет потные плечи усталость.

Затупился металл о гранит.

Где же та, что вчера улыбалась,

Почему на меня не глядит?

 

 

 

ОДИНОЧЕСТВО

 

Тоска приходит в дом.

Стучится в окна ветер.

Ползут по половицам сквозняки.

И кажется, что ты один на свете –

Ни друга, ни сочувственной руки.

 

Вчера шёл мокрый снег.

Во мгле пустынных улиц

Весь день качалась белая стена.

И сквозь неё, шатаясь и сутулясь,

Шёл человек, усталый от вина.

 

Он спотыкался,

Смаху падал в лужи.

И не желал вставать,

Но холод брал своё.

Он бормотал, что никому не нужен,

Что ждёт его постылое жильё.

 

Он плакал.

И не чувствовал, что плачет.

Ему казалось, что идёт солёный снег.

На свой приют, холодный и незрячий,

Глядел тоскливым взглядом человек.

 

Он устрашился пустоты и мрака

И тяжко сел на мокрое крыльцо.

И хмурая голодная собака

Ему лизала руки и лицо.

 

 

УТРО

 

Утро холодное, чистое.

Изморозь на окне.

Какая печальная истина

Сегодня откроется мне?

 

Душу остудит неверие,

И замолчу я, чудак?..

Через неплотные двери

В избу струится сквозняк.

 

Выйду на улицу.

Холодно.

Шатаясь, встают дымы.

Ветка рябины чуть тронута

Белым дыханьем зимы.

 

В лужах вода стоячая

Схвачена хрупким льдом.

Сердце моё незрячее,

Зябко тебе нагишом.

 

 

ЗЕМЛЯ

 

Ушёл февраль.

В снега зарылись вьюги.

Открылась даль в оттаявшем окне.

День озарили все цвета и звуки,

Что снились сердцу в долгом зимнем сне.

 

И я узнал весну свою и вышел

Навстречу ветру вольному в поля,

Где, вытаяв полоской глины рыжей,

Дымилась влажно скудная земля.

 

Пришла весна.

В просторное жилище

Открыла настежь двери для гостей.

И круг грачей, чернея, как кострище,

Крикливо занят дележом ветвей.

 

Осклизлый снег осел в крутых оврагах,

Покрылся чёрной оспенной корой.

И материнских дум полна земля о злаках,

Ей снится осень вешнею порой.

 

Что толку жизни от зимы ленивой –

Тоска метелей и мороза власть.

Земля себя почувствует счастливой,

Когда свои плоды понянчит всласть.

 

Взрастит их, вскормит, силы не жалея.

Одарит ими радостный народ.

И вновь уснет под песню снеговея,

Пока весна к труду не призовёт.

 

 

СУДЬБА ПОЭТА

 

Судьба поэта – быть судьёй себе.

Всегда во всём, без устали, всечасно.

Судить свой труд безжалостно, пристрастно

Пред тем, как отдавать его толпе.

 

От выстраданных строк не отступить ни разу.

Хранить, как талисман, волшебный жар души,

Чтоб не угасли человечий разум

И правда Божия в пустых потёмках лжи.

 

Не ждать любви народной, и надежды

На правый суд потомков не иметь.

Самим собою быть, не угождать невежде,

Равно ценить и похвалу, и плеть.

 

Знать цену слову и краюшке хлеба.

И, следуя всегда велению судьбы,

До края жизни, что стремится в небо,

Не отступить от пушкинской тропы.

 

 

ВЫБОР

 

Каждый в жизни свой делает выбор.

Каждый тщится, восстав над судьбой,

Оттолкнуть неизбежности глыбу,

Что над каждой висит головой.

 

Много их, кто пытался над жизнью,

Над трепещущей смертной судьбой

Воспарить жарко вспыхнувшей жизнью…

Где они все?.. Подумай, друг мой.

 

Не пора ли понять человеку,

Что всему есть свой час и черёд.

И бездонную в юности реку,

Повзрослев, переходим мы вброд.

 

Я мечтою до звёзд поднимался,

Свято верил в учёную блажь.

И сейчас круг надежд моих сжался

До молитвы простой «Отче наш…».

 

 

ТАРАКАНЫ

Поэтическая карикатура

 

Выросшие в самых разных семьях

Из весёлых чистеньких детей,

Как живётся вам на чужеземьях,

Тараканы родины моей?

 

Вы довольны жизнью и погодой,

А у нас вокруг Москвы пожар.

И в стране, истерзанной свободой,

Вновь на тараканов урожай.

 

Кто б он ни был – чёрный или рыжий,

Таракан нигде не пропадёт.

И всегда в Нью-Йорке иль Париже

Для себя по блату щель найдёт.

 

Каждому дана своя дорога,

И в конце – достойный упокой.

Таракан не ведает ни Бога,

Ни земли, ни памяти людской.

 

 

 

***

Я думал, мне подвластно всё,

Как вдруг беда приспела.

Телеги жизни колесо

С оси судьбы слетело.

 

Мир, что был дорог мне, разбит.

Вокруг оскалы, а не лица.

Заполыхал семейный быт –

Не потушить, не примириться.

 

Кипит от злости брагой кровь,

В мозгу застряли слов обломки.

Освободившись от долгов,

Шагаю с тощею котомкой.

 

Своей судьбы не избежать.

Мне тридцать три -- не вечер.

Чуток остыну и опять

Продолжу долю человечью.

 

Я думал, мне подвластно всё,

Как вдруг беда приспела.

Телеги жизни колесо

С оси судьбы слетело.

 

 

ВЬЮГА

 

Эх, округа, ты округа –

Ветра свист, снегов разгон!

Раскрутила в поле вьюга

Сорок тысяч веретён.

 

Посреди равнины белой

Замело мои пути.

Что мне думать, что мне делать,

И куда теперь идти?..

 

Кто мы – боги иль паяцы?

Скоро ль кончится вражда?

Иль не стоит появляться

В этом мире никогда?..

 

В вое вьюги нет ответа.

Но, на радость иль беду,

До чего-то я доеду,

До чего-то я дойду.

 

Чуя сердцем зов далёкий,

Я во тьму схожу с крыльца,

И стою перед дорогой,

У которой нет конца.

 

 

ЗНОЙ

 

Душно так – как будто рот зажат!

Воздуха не хватит на полслова.

В этом зной, конечно, виноват,

Долго зноя не было такого.

 

Осмотрись! – вокруг мертвы поля.

Ветер обжигает крылья птицам.

Пышет жаром черная земля,

Замышляя в солнце превратиться.

 

И назавтра вновь сулят жару,

Смерчей огнедышащие танцы.

В миражах, в расплавленном жиру

Плещется огонь протуберанцев.

 

Объявил смертельную войну

Зной всему, что в мире есть живому.

Корни устремились в глубину,

Не умея думать по-другому.

 

Выжженная степь раскалена.

Пыль клубится жарко и лениво.

И стоит над миром тишина,

Будто после атомного взрыва.

 

 

ЗВЕЗДА ЗЕМЛИ

 

Дорога вдаль спешит прямая

Сквозь первоснежье и мороз.

И перед путником, блистая,

Зажглась ярчайшая из звёзд.

 

Омолодил сугробы иней.

Селенье вдаль, дымя, ушло,

Где мать задумалась о сыне,

Грустя тревожно и светло:

 

«Звезда земли, звезда святая,

Сияньем сына осени!

Во тьме ночей над ним сияя,

Спаси его и сохрани.

 

Сияй над ним во тьме распутий,

Не покидай, молю тебя.

И пусть его не судят люди,

Пускай он судит сам себя».

 

И видит сын, звезда, блистая,

Глядит в глаза ему всерьёз.

Дорога вдаль идёт, прямая,

Как дым в безветренный мороз.

 

И ни одной вокруг машины,

Лишь реактивный в небе след.

Снега, всхолмлённые равнины

И путь на дивный звёздный свет.

 

Поезд

 

Как грустно шумят в темноте

Привокзальные клёны,

И ветер свистит,

Залетая с перрона в состав!

Но вот покачнулись

И вздрогнули, словно живые, вагоны.

И поезд помчался,

Прожектором тьму распластав.

 

И сердце в такт стыкам забилось:

- Так надо! Так надо!

И скорость прошла сквозь меня,

Страхом сердце хмеля.

Рванулись навстречу

Глухие заборы и вышки, и склады,

Звонки переездов и мост,

Где под нами исчезла земля.

 

И шум потерялся,

И все мы как будто повисли

Над хмурой и вспененной

Быстрым теченьем водой.

Какие тревожные думы,

Какие печальные мысли

У всех всколыхнулись,

Какие прозрели мечты,

Боже мой…

 

Состав по земле грохотал,

И вокруг все шумели, потея над чаем.

Звенела гитара,

И плакал младенец,

И пьяный храпел.

Неся всех в утробе своей,

Одинокий, как птица ночная,

Поезд к неким пределам

Сквозь мглу вековую летел.

 

И во мне оживало

Прекрасное, словно земля наша, имя.

И снилась мне мать,

И я помню, что плакал во сне.

И звезда моей жизни,

Мерцая в поднявшемся дыме,

Умирала со мою

И вновь оживала во мне.

 

 

Лось в городе

 

Его к дороге выйти подтолкнул

Пьянящий запах гари и бензина.

Вдруг тормознула рядом с ним машина.

По морде свет, как бритва, полоснул.

 

И лось рванул не в сторону чащоб,

А с перепуга бег направил в город.

Стучало сердце гулко, словно молот,

Когда крушил он смерзшийся сугроб.

 

И вдоль заборов дачных и столбов,

Лось мчался, потеряв чутьё в запале.

Рассвет застал его в пустом квартале

Среди угрюмо вздыбленных домов.

 

Струился невесомый снежный пух.

Тускнели, гасли звезды в полумраке.

И по углам попрятавшись, собаки

Побрёхивали на звериный дух.

 

Белесый иней стыл на городьбе,

И утренний ледок трещал морозно.

И лось стоял как памятник себе,

В испарине густой, живая бронза.

 

 

Перекур

 

Резиной жжёной пахнут рукавицы.

Дымится красный пепел на плечах.

И греются озябнувшие птицы

Под утро на горячих кирпичах.

 

Не дотянуть, как видно, нам до плана.

В печи жара. И сменный мастер хмур.

Из-за поломки башенного крана

Нечаянно нам выпал перекур.

 

Безусые, тогда мы не курили.

В печи клубился огненный расплав.

Мы спецжиры положенные пили,

Молочные пакеты надорвав.

 

И пот стерев с калёного затылка,

Сказал нам сменный мастер с хрипотцой:

-- Сгорела, парни, ваша прогрессивка,

Сожрал её внеплановый простой.

 

И, раскрывая записную книжку,

Хотел сказать ещё он что-то нам,

Но на лету замёрзший воробьишка,

В печь запорхнув, упал к его ногам.

 

Глядим – он ожил, смотрит левым глазом.

Открыл другой. Встряхнулся и вспорхнул.

А мастер вслед: «А ну, вернись, зараза!

Вернись сейчас же, запишу прогул!»

 

И грянул хохот под кирпичным сводом.

Стало всем нам сразу веселей,

Что спас нам непривычную свободу

Оттаявший смышлёный воробей.

 

О звёздном и земном

 

-1-

Наше прошлое скрыто во мраке,

А грядущее зреет во тьме,

Где летит звёздный круг Зодиака,

Все двенадцать немеркнущих знаков,

В бесконечной вселенской зиме.

 

И в безвестность летят вместе с ними

Тьмы непознанных смертных существ,

Утомлённых путями земными.

Они страстной надеждой палимы –

В их сердцах что-то звёздное есть.

 

И провидчески мнится поэту,

Как, неся ореол голубой,

Исчезает в пространстве планета.

И летит он со скоростью света

За своей неземною судьбой.

 

-2-

Взвился вьюги серебряный локон

Из космической тьмы ледяной.

И на гладь затуманенных окон

Пала изморозь строчкой витой.

 

Над землёю то ярко, то блёкло

Проявляется тайнопись звёзд.

Пишет строчку за строчкой на стёклах

Тёмных окон крещенский мороз.

 

И порою мне мнится, что где-то

Есть звезда, где всё так же, как здесь.

И письмо на стекле – от поэта

Неземного тревожная весть.

 

Я с волненьем читаю посланье,

Узнавая себя самого:

Те же страсти, и то же исканье

Смысла жизни терзают его.

 

И ему мнится то же, что где-то

Есть в пространстве живая звезда.

И посланья земного поэта

Получает и он иногда.

 

Нас терзает раскаяния мука

И страшит неизбежность суда.

В бесконечности звёздного круга

Мы летим и не знаем – куда.

 

-3-

Такое время – нервы на пределе.

В разрухе – вера, в тупике – судьба.

И перепады ртутного столба,

И сам себе, и книги надоели!

 

Куда ж нам плыть?..

В ответ визжит метель

В печной трубе.

Закрыты магазины.

И в полночь телевизор онемел.

И только окна светятся, как льдины.

 

С карниза снег ссыпается, шурша,

И на фонарь летит картечью белой.

И нет меня во мне.

И, кажется, душа

Покинула меня и отлетела.

 

И может быть, она,

Как некий вьюжный дух,

Летит сейчас над зимнею Россией

И слышит свет, и видит каждый звук,

И прозревает все пути земные.

 

Иль взвившись, словно смерч,

До звёздного огня,

Меж небом и землёй

Во мгле витает.

И всё, что ждёт Россию и меня

Она уже предвидит и предзнает.

 

-4-

Тревожной музыкою века

Насквозь пронизан шар земной.

В ней шум дождя и шёпот снега,

И вьюги плач, и ветра вой,

 

И радость жизни, и усталость

Склонённых над водою ив –

Как всё сплелось, как всё смешалось

В один напев, в один мотив!

 

И семь планет – семь нотных знаков

Горят впотьмах путей земных,

Нас заставляя петь и плакать,

Лишь стоит нам услышать их.

 

Мы мчимся в будущее слепо,

Тая надежду и любовь.

Страх высоты и жажда неба

Нам потрясают души вновь.

 

Прошедший все круги земные,

Я слышу сердцем, как подчас,

Век лихорадят аритмии,

И корчат судороги нас.

 

Гремят припадочные ритмы

Неврастенических синкоп.

Смешались марши и молитвы

В бездушный звуковой потоп.

 

В эфире бредят пустозвонцы,

Ломая ритмы и слова.

И человек земли и солнца

Не слышит, как растёт трава.

 

И смех дождя, и шёпот снега,

И вьюги плач, и ветра вой

Волнуют мало человека,

Так увлечённого собой…

 

БЕЗВРЕМЕНЬЕ

 

I

Сочится сумрак из окна.

Летят снежинки роем.

И нет зимы, и есть она –

Безвременье глухое.

 

И всё вокруг меня мираж,

Обман, фата – моргана:

Деревья, зданья, мой этаж

И чай на дне стакана.

 

Всё – полумрак и полусвет

В метельной круговерти.

И полужизни тусклый бред

В объятьях полусмерти. 

 

II

Музыка времени – тишина.

Свершилось – отсох язык.

Стой, как стоишь, молчанья стена,

Забетонируй крик!

 

Грязь вокруг поднялась до колен

Наших паскудств, наших измен.

Сволочь сожгла недостроенный храм.

А пепелище – бардак и бедлам. 

 

III

Летит, стеная, ветер,

В лицо бросает снег.

Куда сквозь лихолетья

Пришёл ты, человек?..

 

Не сбился ли с дороги?

Нашёл себя в любви?

Что заимел в итоге

Дерзаний на крови?..

 

– Молчи, молчи, не спрашивай,

Все сроки сочтены.

Ты лучше прихорашивай

Лихие наши дни. 

 

IV

Мы все надеемся на чудо,

Когда закончатся года.

Но никаких вестей оттуда

Не поступает к нам сюда.

 

Кто был монах, а кто безбожник,

Кто зло вершил, а кто любовь…

Но ни счастливых, ни тревожных

К нам не доходит голосов.

 

Что там, на грани неживого,

Где задувает мрак огни?

Ужели музыка и слово

Вдруг стали смертны в наши дни?..

 

 ИСТОРИЯ РОССИИ

 

История России необъятна.

Она как затонувший материк

Из толщи временной и невозвратной

Лишь иногда нам свой являет лик.

 

В ней – радость человеческого детства,

И горечь от несбывшихся надежд,

И подвиги, и подлые злодейства,

И наши мненья жалкие невежд.

 

И мы пред ней то в ужасе немеем,

То слепнем от сиянья красоты.

И каждого державного злодея

Готовы оправдать и вознести.

 

И тщимся в спорах разпознать причины

Распада царств и гибели эпох…

В её бездонной роковой пучине

Сокрыт всех русских промыслов итог.

 

Все радости земные и все беды,

Исканья правды и дурман идей,

Все смыслы руской жизни, все ответы,

Всё будущее наше скрыто в ней.

 

Сонм пращуров державных не попустит

Нам позабыть про свой святой исток.

Россия как река вливается всем устьем

В безмерный океан, чьё имя – Бог. 

 

 

*** 

Брат!

Не грусти обо мне –

Мы с тобою расстались.

На перепутье разлуки

Дымится разлом.

Зябко смотреть в эту бездну,

Где судьбы смешались,

Слёзы и смех,

Гробовое молчанье и гром.

 

Ветер времён

По разлому летит, всё сметая.

Слабых и сильных

Посмертно равняет в правах.

Слышишь – и в душах людских

Он свистит, завывая, –

Ко всему равнодушный

И всё уносящий сквозняк!

 

Жалостью век обделён.

Над провалом бурлящим

Сколько я птиц запускал –

Ни одна не вернулась ко мне.

Связи разорваны.

Прошлого нет в настоящем.

Мчимся в потёмках,

Грядущее видя во сне.

 

Путь человеческий

Вымощен песней и стоном.

Тень от Христова креста

Дотянулась до нас.

Долго мы верили

Жалким царям и прекрасным иконам.

Рухнуло всё

И распалось в октябрьский час.

 

Муть от обломков былого

Над миром ещё не осела.

Ум нас слепит.

Равнодушьем морозит сердца.

Думал когда-то и я,

Что любить – очень лёгкое дело.

Но во всём, что вокруг.

Ощущаю смертельную тяжесть свинца.

 

Брат!

Как поверить в печальную истину эту?

Камни разбросаны –

Вновь собирать их пора.

Время – отдать свою кровь.

Помотались по белому свету

В поисках счастья,

В надежде любви и добра. 

 

 

БУНТ

 

Бушует Волга.

Даль сокрыта мутью.

И на душе предчувствие судьбы.

Дрожит причал, отшвыривая грудью

Свинцовых волн насупленные лбы.

 

Бугры воды взрываются, сверкая,

И зыбится пучина, отступив.

И слышит сердце, плача и стеная,

В прибое к бунту яростный призыв.

 

Моя душа подвластна грозной смуте.

В ней всполохи бунтарского огня.

Я знаю, что на русском перепутье

За всё, что будет, спросится с меня.

 

Бунтует Волга – пленная стихия,

Грызет плотины, рушит берега.

Во мне бунтуют совесть и Россия,

Бунтует Божья правда мужика. 

 

 

* * * 

Ползком на коленях и рысью

В искусство спешащая рать,

Не нужно выдумывать истин,

Их попросту надо понять!

 

Мы все – и враги, и собратья

Друг другу в своем ремесле.

Что стоят хвала и проклятья

На этой печальной земле?

 

Быть может, нас кто-то и слышит.

Но в наши ущербные дни

Молчание – вот что превыше

Всей праздной, пустой болтовни. 

 

3 июня День памяти Н.М.Карамзина

 

Печальный русский дворянин,

С почтеньем толковавший с Кантом,

Париж видавший и Берлин,

Был равнодушен к аксельбантам.

 

Он не любил парад и строй,

Полков упругое равненье.

И чувствовал перед собой

Высокое предназначенье.

 

Россия мощно шла вперёд,

Но было прошлое сокрыто.

Покамест не имел народ

Российский своего Тацита.

 

Он первый заглянул во тьму

Примеров грозных и печальных,

Бесстрастно пищу дав уму

Для выводов первоначальных.

 

Когда читал он, не спеша,

Свои рокочущие главы,

Самой Истории душа

Плыла над ним в сиянье славы. 

 

II

Париж жарищею расплавлен.

Гудит Конвент, вскипает спор              

Ещё король не обезглавлен,

Но занесён над ним топор.

 

И в ожиданьи приговоров

Пустуют ложи гильотин.

Но о пришествии террора

Догадывался Карамзин.

 

И пусть французская столица

Шумит, свободою пьяна,

От будущего летописца

Не скрылось, как больна страна.

 

«Свобода, равенство и братство» –

Слова пустые, мишура.

Когда болеет государство,

То это время топора.

 

Устои рушатся...

Впервые,

Прозрев грядущие века,

Он угадал судьбу России

Из западного далека.

 

III

Он память дал  всем русским людям,

Но так беспамятен наш век,

Что долго труд его под спудом

В хранилищах библиотек

Лежал, сокрытый от потомков,

В подвальных сумрачных потёмках.

Он обвинён был веком новым

В пособничестве крепостникам.               

Но арестованное слово

Из полутьмы светило нам.

И глубина времён державы

Нам открывалась в блеске славы.

 

Всё было в прошлом...

Но основа

России прочная дана.

В ней труд, и подвиги,

И слово

Историка Карамзина.

 

 

ПОЭТ И ВЛАСТЬ

 

Поэт 

Поэт и власть, художник и толпа.

Искусство у позорного столба.

Бездарность, возведённая в величье.

В запасниках истлевшая судьба.

И ликованье лжи во всех обличьях.

Идёт тупая гонка и борьба

За власть мирскую и за призрак славы,

Где слепнет ум, взрываются сердца,

Война, где победители не правы.

 

Власть 

Всё это так, но я здесь не при чём.

Раз ты поэт – живи своим умом.

Пиши, печатай вирши, издавайся,

На гонорары жизнью наслаждайся,

И не вини меня, ведь я здесь не при чём.

Но знай, для самочувствия страны

Стишки, поэмки больше не нужны.

Телекартинок хватит нам вполне.

Чтобы народ покоить в тишине.

А ты, как видно, не вписался в рынок,

Где твой успех определяет спрос,

Но ты ещё до рынка не дорос…

И это не беда, приобрети патент,

Что ты – поэт, и яростно чирикай,

Подобно воробью, что ты – великий

И не опасный власти элемент.

Жаль, ты гордец… Но сможет ли твой стих

Парить в предгрозьях, издавая клёкот

Прозрений и пророчеств мировых?

Кто их услышит? Всё заглушит топот

На развлеченья алчных толп людских.

 

Поэт 

По разуму толпа – безрогий скот.

Власть для неё – суровый надзиратель.

Но может превратить толпу в народ

Поэт от Бога и правдоискатель.

Да, наш народ обманут и забит.

Он рукоплещет лжи и верит в чудо.

Ждёт счастья от господ и ниоткуда,

То расшибает лоб в молитве, то грешит.

Нам русское безвременье не ново,

И к возрожденью тяга не нова.

Народ в метаньях успокоит Слово:

Поэт отменит пошлые слова

О честном социальном государстве,

О богатея с нищим вечном братстве.

 

Власть 

Везде, во всём ты сеешь кутерьму.

Добра себе желаешь одному.

Народ легко скотами называешь.

Остынь, поэт, пойми не по уму

И зря ты власть мирскую уязвляешь.

Она от Бога, разве ты не знаешь?..

 

Поэт 

Власть не от Бога. В дни первоначал

Из глины и любви Он создал человека.

Свободу воли смертным щедро дал,

А власть пошла сама собой от века.

И нет конца, и нет износа ей

От дней библейских и до наших дней.

И все народы под её пятой

Живут по властной, а не Божьей воле.

Мне наша власть не кажется святой,

Но я простил бы ей людские боли

И перестройки адовы круги,

Когда б она не лезла мне в мозги.

И так наш век большой бедой отмечен,

Что до конца народ расчеловечен.

Он превратился в сонмище людей,

В толпу, что заявиться хочет к Богу,

И хором перед Ним покаяться в грехах.

Разброд в стране, разброд царит в умах,

Но власть не видит к истине дорогу.

 

Власть 

Я есть всегда и истина, и свет.

Я есть всему загадка и ответ.

И ты послушным должен быть поэт,

Не то я замолчу тебя навечно.

 

Поэт 

Еще не наступил России вечер,

И солнце высоко над ней стоит.

Поэзия людей очеловечит

И совестью всех честных освятит.

Спадёт с души коростой подлый страх,

Когда её, печальную простушку,

Согреет красотой и правдой Пушкин.

Он пребывает в русских небесах,

И эхом слова Божия в громах

Поэту Правды душу насыщает.

 

НИЗОВОЙ ПОЖАР

 

Под небом радужным и чистым

Дымится бор прогорклой мглой.

Под слоем сучьев, хвои, листьев

Вдруг вал поднялся огневой.

 

И покатился по округе,

Оскалясь тыщей искр-жал,

Позёмкой огненной и вьюгой,

Бегущий понизу пожар.

 

Земля дымилась и горела.

И, пожирая мох и дёрн,

Своё стремительное тело

Пожар сквозь буреломы пёр.

 

Он бушевал, и дик, и грозен.

Всё выжег, кроме тишины.

Хотя сгорели корни сосен,

Шумели кроны, зелены.

 

 

ЧТО-ТО ГОСТИ НЕ ЕДУТ КО МНЕ...

 

Лунный свет мельтешит на стене,

От листвы пятернями топырясь.

Что-то гости не едут ко мне,

И друзья, и враги припозднились.

 

Я их жду и никак не дождусь.

В околотке ни лая, ни смеха.

За столом только память и грусть,

Одному и вино не утеха.

 

Приезжайте, друзья и враги,

Налетайте застольной ватагой.

Пышно спят на столе пироги,

Ходуном ходят пива и брага.

 

Будем мы до последней звезды

Пить и петь нашей юности песни.

Ведь без дружбы мужской и вражды

Станет жизнь и унылой, и пресной.

 

Я когда-то мечтал и любил,

Ошибался, терзался и злился.

Но давно все обиды забыл,

И со всеми в душе примирился.

 

 

КИЛЛЕР

 

Он взял винтовку в тайнике под крышей.

В окошко глянул. Тихо запер дверь.

И в иневую морось утра вышел,

Таясь от всех, сторожкий, словно зверь.

 

Наводчик и водила подал тачку.

Он сел в неё, неброский гражданин.

Оружие проверил и заначку –

Ребристую гранату Ф-1.

 

– Как там клиент?

– Свиданье состоится.

На фотку глянул смертника – пижон.

Хайло разинул на чужой батон,

За это должен пулей подавиться.

 

Какой он у него по счёту – пятый?..

Шестой?.. Он свои трупы не считал.

Он выполнял работу, и оплату

Согласно прейскуранту получал.

 

Он через час умчится из столицы

На «Боинге» в безоблачный Марсель.

Клиент готов, не стоит торопиться,

Чтобы не сбить нечаянно прицел.

  

 

 ЗМЕИНЫЙ ШЕЛЕСТ СОН-ТРАВЫ...

 

Там, где родник, там волшебства

Повсюду зримые приметы:

Плакун-трава и сон-трава,

Блеск серебра и отсвет меди

В хрустальных струях студенца.

Испей – и прочь!

Сотри с лица,

Как колдовское наважденье,

Воды подземной отраженье,

 

Близ родника, где шум листвы,

Змеиный шелест сон-травы

Заворожит, заспит любого.

Здесь царство колдовского слова.

 

Его испробуй на язык,

И вход откроется в родник.

Оставь пред ним дурные мысли,

И пред тобою вспыхнут числа

Начала и конца времён.

И ты впадешь в тяжёлый сон.

 

И в нём тебя коснётся вечность –

Беспамятство и бесконечность.

 

 

ДЕТИ ВОЙНЫ

 

Ровесники в военном поколенье,

О вас идет сегодня разговор:

Кем были вы в том детском отдаленье,

Весёлом и бессмертном до сих пор.

 

Когда еще вовсю гремели пушки,

И дым пожарищ стлался над страной,

Вы жили в незабвенной деревушке

Иль на окраине фабрично-заводской.

 

Был детский почерк неуклюж и робок,

И на газетах, траурных подчас,

Вы между строк скупых военных сводок

Писали слоги первые, учась.

 

Отцам под материнскую диктовку

Писали вы, мечтая подрасти

Хотя бы с трехлинейную винтовку,

Чтоб поскорее воевать уйти.

 

Ваш труд стране был верною опорой.

Пусть не хватало роста и годков,

На лошадей садились вы с забора,

На ящики вставали у станков.

 

И верно прирастали пуповиной

К скупой земле и черному труду,

Живя, как все, заботою единой –

Перебороть военную беду.

 

К вам знанья приходили не заочно,

Птенцы тогдашних небогатых школ,

Вы сами постигали их досрочно

И не держась за маменькин подол.

 

В те годы потрясений и разлома

Вам – рано повзрослевшие сыны –

Жизнь выдала особые дипломы,

Которым нет замены и цены.

 

 

БЕРЁЗКИ

 

Все мне кажется: берёзки –

Безымянный редкий лес,

Как детдомовцы-подростки,

Похороненные здесь.

 

Помню мамы грустный шёпот:

«В первый гиблый год войны

Привезли в детдом их скопом,

Изможденных и больных.

 

Что ни день, то жёлтый гробик,

А бывало – два и три,

Возле дома на сугробе

В окруженье детворы.

 

Хоронили их, сердешных,

За околицей села.

И могилки те, конечно,

Мать и то бы не нашла.

 

Но зима ушла на север.

От снежницы дерн обмяк.

И пробился самосевом

На могилках березняк…» 

 

 

* * * 

Десятилетними мальцами

Перед компанией юнцов

О, как мы хвастались отцами,

Хоть не было уже отцов!..

 

Кем они только не бывали,

Отцы, что на войну ушли.

Они на «ястребках» летали,

Водили в море корабли.

 

И звезды на груди горели,

И звезды на плечах у них,

И признавать мы не хотели

Своих отцов за рядовых,

 

За тех убитых и безвестных,

И неоплаканных солдат,

Которые в могилах тесных

Под общею звездой лежат…

 

 

ПРАВДА

 

Есть годы, они как вершины.

И с них беспристрастно видны

Все наши смертельные вины

В развале великой страны.

 

Уже четверть века затменье

Стоит над Россией, как дым.

Бессилие, страх, униженье –

Владеют народом моим.

 

И дело не в слабости нашей,

Что честных немного в строю,

А в Правде, с божницы упавшей

Под ноги ворам и хамью.

 

И топчут они её рьяно,

Не ведая, как из глубин

Торопится время Степана,

Рогатин, ножей и дубин.

 

Все роли расписаны в драме.

И совести гаснет свеча.

Россия в предательском сраме

Явления ждёт палача.

 

Кровавые призраки в небе.

Тяжёлые плески громов…

Там русский решается жребий

На высшем совете богов.

 

 

ВАЛЕНТИНА

 

Остывает закатное пламя

На обугленном крае земли.

И во мне просыпается память

И сияет звездою вдали.

 

Не вернуть мне уже, не измерить

Те далёкие юные дни.

Мне сейчас даже трудно поверить

Сколько счастья вмещали они.

 

Так прекрасен был юности праздник,

Что душа им поныне жива.

Я сейчас говорю без боязни

Миру грустные эти слова.

 

И сейчас, только гром юный грянет,

Вспоминаю я вешний денёк,

До сих пор в нём цветёт и не вянет.

Пахнет степью девичий венок.

 

Ученица десятого класса,

Валентина, ты всё же была.

И в траве за берёзовым пряслом

Зря пугались нас перепела.

 

Время память не скоро остудит.

Будут воздух и хлеб, и вода.

Но тебя уже больше не будет,

Валентина моя, никогда.

 

 

*** 

Когда блеснёт во тьме печальной

Звезда, указывая путь,

Душа, поверив в отсвет дальний,

Освобождается от пут.

 

И ты стремишься без оглядки

На свет, а он давно погас.

Звезда с тобой играет в прятки

За жизнь твою не первый раз.

 

Но с простодушьем пионера

Ты ждёшь, что вновь она блеснёт.

Всё умирает, только вера

В земное счастье не умрёт.

 

И вспыхнет свет во мгле потёмок

Людских печалей и остуд.

И на него пойдёт потомок,

И повторит твой скорбный путь.

 

 

В ССЫЛКУ

 

Два мужика, четыре бабы

В «газоне» едут бортовом.

И наши северные хляби

Так матерят, что пыль столбом.

 

Измятые с похмелья лица

Ласкает ветерок лесной.

Везут пьянчужек из столицы,

Лишив прописки городской.

 

Была их жизнь как вечный праздник,

И вот внезапно прервалась.

В таёжную деревню «газик»

Влетел, разбрызгивая грязь.

 

Машина встала у правленья,

На горожан народ глядит

– Ну что ж, с приездом, пополненье! –

Им председатель говорит.

 

– Берите вилы и лопаты,

У нас работа есть для всех.

Мы вот ни в чём не виноваты,

А пашем здесь четвертый век.

 

 

ВЕЧЕРИНКА

 

Хрипя, закружилась пластинка,

Какой-то певун заорал.

Шумит, как вокзал, вечеринка,

Куда я случайно попал.

 

Гремят заполошные ритмы,

И пол, словно бубен, гудит.

Собака глазами страдальца

На всех, подвывая, глядит.

 

В какой-то бесовской молитве

Хрипит и вихляется рок.

И сам я в припадочном ритме

Трясусь и гляжу в потолок.

 

Смешные до колик движенья,

По-трезвому, век бы не знать.

Но вот накатило затменье,

И рад от души поплясать.

 

А может и надо забыться,

Средь пляшущей сгинуть толпы.

И стать незаметною спицей

В колёсах гудящей гульбы.

 

 

ТРИДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ

 

День золотой тревожно-робкий

Встал у октябрьской межи.

Сушняк листвы шуршит на тропке,

Хотя дубки ещё свежи.

 

Прозрачен воздух родниковый.

Во все пределы путь открыт.

И лишь душа поверить снова

В земное счастье не спешит.

 

Она сияньем листопада

Потрясена и смущена.

Она и рада, и не рада,

Что вечность ей одной дана.

 

Она – частичка мирозданья,

Меня создавший Божий прах.

Вне моего ума, сознанья

Ей скоро жить в иных мирах.

 

И, может быть, она, сиротка,

На запредельной стороне,

Кружась в сиянье звездном, кротко

Вздохнёт и вспомнит обо мне.

СТИХИ С УПОМИНАНИЕМ ПУШКИНА

 

ПУШКИН В СИМБИРСКЕ

 

Напрасный труд о Пушкине читать

Плетенья знатоков гнилое кружево.

Пора бы всем нам, наконец, узнать,

Что Пушкин приезжал в Симбирск не ужинать

К Языковым, Загряжским иль другим

Симбирским хлебосолам записным.

 

Иные чувства к нам его влекли.

Здесь зрело в нём пророческое слово.

Здесь, как вулкан, поднялся из земли

Народный бунт.

На царство Пугачёва

Венчал народ.

Восстание, как лава,

Катилось на Москву.

Здесь дрогнула держава.

 

Он вслушивался в строй разбойных песен,

И чувствовал, как зло вскипала в них

Кровь неизбежной, беспощадной мести.

Раскола кровь – на наших и чужих.

 

Поэт народа есть всегда пророк.

И здесь у нас на полосе тетрадной

Он записал:

– Не дай увидеть, бог,

Наш русский бунт,

Бессмысленный и беспощадный!

 

 

РУБЕЖ

 

Из многих на Руси делами славных мест,

Овеянных преданьем, благолепьем,

К Симбирску был особый интерес

У Пушкина:

Здесь древний русский лес

Граничил с азиатской степью.

 

Из марева её как волны шли и шли

Густые толпы меднолицых гуннов,

Сметая всё с поверхности земли

Тяжёлой поступью народов юных.

 

Им были ненавистны города.

Их возбуждали кровь и трупный запах.

Аттила – Божий Бич! Его орда

Едва в небытие не превратила Запад.

 

И к нам из века в век насилье из степи

Шло, сея и раздоры, и измены.

И, как волков, на Русь спускал с цепи

Батыга - хан кровавые тумены.

 

Как знать, что мыслил, вглядываясь в даль,

Поэт, гуляя на Венце подолгу.

И Грозного царя России дар,

Внизу играла с островами Волга.

 

 

* * *

Взойдёт душа к звезде сияньем света.

Заглохнет голос, уходя во тьму.

Тревожное провидчество поэта

Не нужно в мире этом никому.

 

Что толку в том, что знает смысл и даты

Он потрясений мира наперёд.

Его не слышат власти, а народ

Бредёт во тьме, привычно виноватый.

 

Свечою жизнь поэтова горит,

Даровано ему прозренье свыше.

Уже два века Пушкин говорит,

Но всё равно его никто не слышит.

 

Все заняты бессмысленной борьбой

За власть и злато – вот она эпоха.

Толпа в упор не видит пред собой

Сошедшего с небес посланца бога.

 

 

Зов судьбы

 

Зябко вьюга во тьме завывает.

И душа знать не знает порой,

То ли бесы с ней в прятки играют,

То ли Пушкин зовёт за собой.

 

Среди книг в одиноком жилище,

Оттого стало тяжко тебе.

Что, от всех запершись, не отыщешь

В умных мыслях ты волю себе.

 

И про счастье твоё, и про горе

Знает только всевидящий бог.

Но во вьюжное русское море

Окунуться ты должен, сынок.

 

Так ступай, испытай же судьбину,

Вызнай радость свою и беду –

Всё, что было написано сыну,

В миг зачатья его, на роду.

 

Зябко вьюга во тьме завывает.

И душа знать не знает порой,

То ли бесы с ней в прятки играют,

То ли Пушкин зовёт за собой.

 

* * *

Поэзия вошла в российский дом

Не из лакейской.

Словом полноправным

Она твердит о вечном и державном,

Чем до сих пор мы дышим и живём.

 

Смешно представить Пушкина с крестом,

Иль с орденскою лентой за заслуги.

Бестрепетно стоял он на своём

И, как избранник божий, принял муки.

 

Сейчас порою норовит иной

Украсить грудь бесславною медалькой.

Всех, кто своею дорожит судьбой,

Избави Бог от участи сей жалкой.

 

В России мненьем правит суета.

В ней гений обречён на не признанье,

Пристрастный суд, забвенье… И тогда

Поэзией становится молчанье. 

 

Русский бред (поэма о трупе)

 

«В кучу сбившиеся тупо

Толстопузые мещане

Злобно чтут

Дорогую память трупа –

Там и тут,

Там и тут…»

 

А. Блок

 

-1- 

Жизнь, что утратила движенье,

Воспроизводит только яд

Распада трупного и тленья,

И отравляет всё подряд.

Душа внезапно исчезает

Из нас, пока ещё живых,

И где она – никто не знает.

Быть может, с Чёртом на двоих

Играет в шашки и зевнула,

И он берёт её «за фук»,

И мчит на ней в кабак.

И вдруг

Я рядом с ними, и втроём

Мы пьём, и пляшем, и поём

Срамные песни о России.

 

И к нам подходит человек

Не русской выделки и трезвый,

И мне выписывает чек,

Мне не поднять его, железный,

Но Чёрт легко его берёт

И в кейс с душой моей кладёт.

 

И я уже лечу над бездной,

Но где Россия, где народ?

Нет никого, лишь смрад встаёт

Над местом, где была Россия…

 

Откликнись кто-нибудь, живые!

Откликнись кто-нибудь, скорей,

Хотя бы смерть, коль нет людей!

 

И вижу – Сергий Богоносный,

В одном подряснике и босый,

Не ждан, не гадан мной, возник:

 

– Я в русских душах храм воздвиг,

А вы его не сохранили,

Как разум свой и свой язык.

Всё извратили и забыли,

И растворились в темноте,

В багровом дыме преисподней…

А ты, что ищешь в пустоте?

 

– Я душу потерял сегодня…

 

-2- 

Громоздится бред на бред,

Ложь – на ложь,

Смерть – на смерть.

Власть любого, точно вошь,

Может ногтем растереть.

 

Громоздится страх на страх,

Грех – на грех,

Грязь – на грязь.

Все в ней, даже патриарх,

И «Болотная», и власть.

 

Громоздится зло на зло,

Кровь – на кровь,

Месть – на месть.

Стыд загнали за бабло.

Растоптали совесть-честь

 

Громоздится газ на газ,

Бакс – на бакс,

Сталь – на сталь,

Рупь – на рупь,

Нефть – на нефть,

Труп – на труп…

 

-3- 

Без бога власть недолговечна.

В Москве случился скоротечный

Не путч, а выкидыш. И Чёрт

Освоил Кремль, как пышный торт,

И властью начал обжираться.

 

Чёрт или дьявол, словом, Зло

Россию мучило и жгло

Во все века её стоянья

Пред ликом Господа святым,

И эти самоистязанья

Мы до сих пор боготворим.

Святынь не видя в настоящем,

Мы злобно прошлое хулим,

И труп советской жизни тащим,

Не зная, что поделать с ним.

 

-4- 

Труп жизни рухнул поперёк

Теченья времени земного.

Он взбух от гноя и размок.

Но Чёрт лже-жизни фитилёк

На нём раздул, зашевелились

На мерзкой падали ростки,

От яда трупного родились

Лже-либералы, с их руки

Лже-вертикаль возникла власти,

Лже-президент – всему итог…

Со снисходительным участьем

Взирал на это всё лже-бог.

 

-5- 

Жизнь есть война добра со злом,

Но смертна жизнь, а зло бессмертно.

Оно, прикинувшись добром,

Всем миром правит незаметно. 

 

Тот обречён, кто прям и туп.

Влача идеи неживые,

Уж четверть века бродит труп

Советской жизни по России.

 

Одновременно – там и сям,

Как Вечный жид, он тенью рыщет,

В дворцы стучится к богачам,

Стучится в нищие жилища.

 

И снится всем одно и то ж,

Что встал живым из гроба вождь.

 

И я подумал: быть войне,

Когда негаданно ко мне

Советской жизни труп явился

В Страстную ночь, когда втайне

Христопродавец удавился.

 

В себя вместивший прошлый век,

Из правды сотканный и басен,

Он был и жалок и ужасен –

Труп миллиарда человек.

 

-6- 

Жизнь, что утратила движенья

И превратилась в пошлый труп,

Достойна лишь самосожженья

Без всхлипов плакальщиц и труб.

 

И в час судьбы России грозный

Нам нужен Сергий Богоносный,

Чтоб волю Божию явить,

Что делать с трупом жизни павшей,

Как нам его захоронить –

От ноши, ужасом пропахшей,

Святую Русь освободить.

 

И день прошёл.

И ночь настала.

И Сергий к нам с небес сошёл.

И молвил грустно и устало:

– Я волю Господа обрёл.

Всё то, что в трупе было ложно,

Испепелится и умрёт.

А что пришло от Правды Божией,

То жизнь земную обретёт.

Ко всем живым вернуться души,

И стыд, и совесть к ним придёт.

А ты, поэт, смотри и слушай,

О чём болеет твой народ.

 

ЕСТЬ ПРАВДА – БОГ

 

Есть Правда-Бог, на всё он даст ответы.

Но мы лгунов избрали над собой.

На стены поместили их портреты,

И бьёмся в эти стены головой.

 

Мы выдумали уйму лживых слов,

Пустых и звонких, на потребу власти

Про равенство хозяев и рабов

И где-то пребывающее счастье.

 

Одно враньё сменяется другим,

Хотя давно все голы друг пред другом.

Мы пыжимся, в глаза пускаем дым,

И правду ждём, как Сталина, с испугом.

 

Она нам непонятна и чужда,

И потому так робко к ней взываем.

А вдруг она придёт, и что тогда?

Как мы её увидим и признаем?

 

Она придёт внезапная как гром.

И рухнет лжи трухлявая основа.

И вновь в России всё пойдёт на слом

От одного лишь праведного слова.

 

 

СКАЖИ, ЗАЧЕМ МНЕ ВОЛЯ И ПОКОЙ...

 

Во тьме ночной высокая звезда,

Ты для меня удача иль беда?

В какую даль зовёшь тревожным светом,

Не говоря о будущем при этом?

 

Ты  шепчешь мне, что должен я всегда

Стремиться без раздумий в никуда,

Что души, прозревающие снами,

Все будут счастливы всегда в небесной яме?

 

Скажи, зачем мне воля и покой

Там, где с моей вполне земной тоской

Не стоит даже близко появляться –

За Гамлета сочтут иль за паяца?

 

Нет, буду обречён я зрить с высот

Пустыню вместо отчей стороны,

И к Господу взывающий народ

Вослед вождям, сбежавшим из страны.

 

И будет падших мучить боль и страх.

И вымрут все, кто прожил жизнь впотьмах.

Но вновь пробьют урочные часы,

И выйдет из глубин веков монах,

 И Храм воздвигнет на Святой Руси.

 

 

РУССКАЯ СКАЗКА

 

В прорехах рубища дубравы

Змеиный посвист сквозняков.

Деревья дремлют, как удавы,

Оцепенев от холодов.

 

Покрыта сыпью снежных крошек,

Дрожит пожухлая трава.

И сброшенной змеиной кожей

Шуршит опавшая листва.

 

Крадётся время снеговея,

И застеклил речушку лёд.

Оживший пень – двойник Кащея

На берегу царевну ждёт.

 

Он для красавицы хрустальный

Гроб у мороза заказал.

И первой вьюги величальный

Объявлен в честь царевны бал.

 

Из мглы полей, из чащи леса

Слетелись, воя и кружась,

На бал уснувшей девы бесы.

И грянул вьюжный перепляс.

 

Сошлись все нечисти земные,

Всклубились вихрем средь полей.

И понеслось по всей России,

Ликуя, празднество чертей.

 

Их ликованье будет длиться,

Пока царевна подо льдом.

Пока Кащею русский рыцарь

Не срубит голову мечом.

 

И рухнет тьма, и солнце глянет.

Зима перед ним отступит вспять.

И на земле весна настанет,

Зазеленеет всё опять.

 

Во всей России сгинет нечисть.

Царевна встанет изо льда.

И зло земное канет в вечность.

И не вернётся никогда.

 

 

АЛЕКСАНДРУ НИКОНОВУ

 

Не тяготит мне душу ремесло

Поэзии, хотя я понимаю,

Что всех поэтов русских унесло…

Я опоздал. И взглядом провожаю

Кибитку с Пушкиным, она уже далече,

В созвездьи Лиры. Вьётся Млечный след.

Поток времён бесстрастен, бесконечен.

И мне не повторить твой путь, поэт!

 

Где утро русское, воспетое тобой?

Державы полдень минул. Скоро вечер.

А там уж близко сумерки России.

Жаль не дано тебе повелевать судьбой.

Но гений твой коснулся крайней тьмы,

Пред коей все пути кончаются земные,

Где души проданы, ослеплены умы…

 

Какая грусть поэтом быть заката

Страны и унижения святынь!

Следы необратимого распада

Видны на всём, куда свой взгляд не кинь.

Давным-давно мы тлеем – не горим.

И жаркие мечты о вольности чуть живы.

Иссякли благородные порывы.

Мы слову чести верность не храним.

 

В нас пушкинского так ничтожно мало.

Он был от солнца, мы – от полутьмы.

Наш порох отсырел, и нет запала,

И цели нет, куда б стремились мы. 

Но Пушкин с нами. На исток дорог

Он возвращает Русь в пророческом прозрении.

Пока с народом здравый смысл и Бог,

То есть всегда надежда на Спасение.

 

 

К ЮБИЛЕЮ КАРАМЗИНА (6-й отр.)

 

История России – не погост,

Для русского она – живая книга,

Как, спотыкаясь, шёл державный рост

Всего, что есть, от мала до велика.

 

Он  оживил минувших лет теченье,

И мысль свою направил в высоту.

Вся от истоков Русь пришла в движенье,

Ход набирая, от листа к листу.

 

И оживала под пером бумага,

Чтоб прошлое не стало мёртвым сном.

Не ведая пристрастия и страха,

Поведал нам историк о былом.

 

От книги к книге мощь державы крепла.

И, озаряя миллионы лиц,

Слова встали из огня и пепла,

Герои поднимались из гробниц.

 

История России величава,

Как Божий храм, который Карамзин

Возвёл трудом монашеским один,

Чтоб воссияла русская держава.

 

 

КТО ОТЩЕПИЛ ОТ ДЕРЕВА МЕНЯ...

 

Кто отщепил от дерева меня,

В мой мозг вдохнул тревожный пыл познанья

И высек искру дерзкого огня,

Чтоб я потряс себя и мирозданье?

 

Кто породил смертельную вражду

Среди людей и счёт ведёт кровавый,

И в нас воздвиг о будущем мечту,

Мир поделив на правых и неправых?

 

Моя земля – моя родная мать,

Зачем я, смертный, грежу о бессмертье?

Ведь я не в силах сам себя понять

В моём бурлящем грозами столетье!

 

Меня несёт по жизни, как щепу,

Безжалостный слепой поток событий.

С тем, что хранило душу и судьбу,

Разорваны связующие нити.

 

Разрушены запретов рубежи,

И миром правит бес вседозволенья.

Так мало в мире места для души

В печальной суматохе обновленья!

 

Я на себя гляжу со стороны,

В себе и в близких с грустью замечаю

Следы братоубийственной войны,

Утраты сердца и родного края.

 

 

Я ЕХАЛ ГОЛОЙ СТЕПЬЮ

 

Я ехал голой степью, чтобы вновь

Увидеть солнцем выжженные дали,

Где россыпи сайгачьих черепов

Песком сухие ветры шлифовали.

 

…В тяжёлых тучах спряталась луна.

Спустилась тьма, похожая на тину.

Мотор заглох, и пала тишина

На ровную столовую равнину.

 

По-пёсьи обострилось вдруг чутьё.

Пороховою плесенью пахнуло.

Вцепились пальцы в потное  цевьё.

И тьму вокруг обнюхивали дула.

 

Вдруг хрустнуло…  Вдруг кто-то пробежал…

И снова тьма, и тишина, как в яме.

– Я вижу их, – водитель прошептал. –

Свети! Да не туда, а вдаль и прямо!

 

Семь мощных фар, семь ярко белых стрел

Насквозь пронзили окруженье мрака.

Взревел мотор, и начался расстрел

Ослепших и беспомощных сайгаков.

 

…Я ехал голой степью, чтобы вновь

Увидеть солнцем выжженные дали,

Где россыпи сайгачьих черепов

Песком сухие ветры шлифовали.

 

 

ВСЕХ НЕДРУГОВ СВОИХ...

 

Всех недругов своих я признаю как близких,

Они порой мне ближе, чем родня.

Хотя от них премного шума, визга,

Без них я не могу прожить и дня.

 

Они мне так близки, что нет спасенья,

Но что поделать – вынужден терпеть,

Как сквозняки, как злобных мух осенних,

Не спрятаться от них, не улететь.

 

Я к вездесущим недругам привык,

Как привыкает к рытвинам телега

И к выбитым зубам во рту язык.

Но мне порой бывает не до смеха,

 И, чтоб не вспыхнуть, я твержу свой стих:

– Хочу в июле молодого снега,

Я без него не вижу человека…

 

 

УТРЕННЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О ПОЭЗИИ НА РЫБАЛКЕ

 

Я бросил горсть прикормки. Закипела

Вода от жора рыбьей мелюзги.

Над речкой чайка с криком пролетела.

Шипели на прохожих гусаки.

 

Привсплыв над рощей медленно и жарко,

Диск золотой расплавом полыхал.

Июньский день, безоблачный и яркий,

Под писк стрижей торжественно вставал.

 

Начался длинный день земного лета.

На русской широте – пора тепла и гроз.

И всё-таки вокруг мне не хватает света,

Такого, чтоб прозреть себя насквозь.

 

Душа поэта – для него загадка.

Она то в нём, то вне его живёт.

Лишь иногда нашепчет стих украдкой,

И бабочкой весёлой упорхнёт.

 

Куда она исчезнет, неизвестно.

Но знаю, что пока я буду жить,

Она ко мне вернётся с новой песней,

Чтоб жизнь поэта ею оживить.

 

Поэт почти рыбак, он ждёт поклевку.

Мой поплавок притоплен, не видать.

И я не сплоховал – подсек и ловко

Стихотворенье написал в тетрадь.

 

 

ДО ЭТОГО ЗЕМЛЯ БЫЛА ЧИСТА

 

Мой древний отчий дом, моя Земля!

Вселенский холод жизнью согревая,

Лети, лети, цветением пыля –

Какая есть, такой и принимаю.

 

Так думал я когда-то, но сейчас

Догадываюсь (критик, спрячь ухмылку):

Бог создал землю в свой урочный час,

Как грешникам со всей Вселенной ссылку.

 

До этого Земля была чиста,

Век Золотой царил на ней чудесный.

Здесь можно было с чистого листа

Судьбу начать, но грянул век Железный.

 

Явились люди разные во всем:

По племени, по расе, цвету кожи,

По языку, по вере, и лицом

Не схожие никак друг с другом тоже.

 

Со всей Вселенной грешники, все здесь

Продолжили былые прегрешенья.

Не стало на Земле святых чудес –

А явью стали клятвопреступленья.

 

Все начали друг с другом воевать.

Во многих зверь насилия проснулся.

Господь им волю дал себя познать.

И до поры Спасенья отвернулся.

 

КЛАРНЕТ

 

Не хочет дочь моя велосипеда,

Ей нравится игрушечный кларнет.

И я спросил у нервного соседа,

Согласен он на это, или нет. 

 

-- Какой кларнет, какие ещё дудки! –

Вскричал сосед, нахмурив грозно лоб.

-- И так мне нет покоя, ни минутки,

И так вы все хохочете взахлёб!

 

«Подумаешь, на ровном месте кочка!», –

Подумал я и приобрёл кларнет.

Пусть тешится и озорует дочка,

Но может через много-много лет,

 

Познав немало грустного на свете,

И будучи медичкою простой,

Вдруг вспомнит, как дудела на кларнете,

И счастлива была своей игрой.

 

И наша жизнь, где столько много лиха,

Покажется добрее на чуть-чуть.

Из детства вдруг повеет тихо-тихо

Тем счастьем, что уже ей не вернуть.

 

 

 СОНЕТ

 

Пусть жизнь моя в ежовых рукавицах,

Но мысль парить раскованной должна,

Как над морским простором реет птица,

От всех земных забот отстранена.

 

Чем взлёт мощней, тем шире круг высокий

Обзора и больших, и малых дел.

Ей тёплые воздушные потоки

Дают всех раньше видеть новый день,

 

И позже всех – его самосожженье…

Свободна мысль в бесстрастном отчужденьи,

Пока не подчинит её поэт:

 

На лук возложит, и одним движеньем

Натянет тетиву, и с тайным наслажденьем,

Стреле подобно, в цель пошлёт сонет.

 

ВЕСЕННИЙ НОВЫЙ ГОД

 

Весна смела холодный пепел ночи

Рассветом от восторга молодым.

Вода по-голубиному бормочет,

Воркует под намётом снеговым.

 

Весны приход – желанная свобода

От долгих холодов и жёстких вьюг.

И сил полна воспрявшая природа

Для родовых животворящих мук.

 

И слышу я упругий звон поводьев,

И цок подков в проснувшемся ручье.

Весна табуньим гулом половодья

Спешит к земле и дышит горячей.

 

И я спешу влюблено удивляться

Теплу и свету, и движенью вод.

И, посмотрев на вербу, догадаться,

Что наступил весенний Новый год.

 

И вербный пух, и белый цвет боярки,

И крики журавлей с небесной вышины –

Всего лишь только первые подарки

Ему от щедрой на дары весны.

 

РАБОЧИЙ ВЕЧЕР

 

День вспыхнул поздней яркостью мазков

Пред тем, чтобы уйти от нас куда-то.

Размашистые перья облаков

Облиты охрой зимнего заката.

 

И жарко, словно медные щиты,

Пылают стёкла на высотных стенах.

И солнышка закатные следы

Желтеют на снегу клочками сена.

 

Прощальный луч, испепелясь дотла,

В лилово-синий сумрак переходит.

Взлетает, словно жёлтая пчела,

Вечерняя звезда на небосводе.

 

В рабочем одиночестве своём

Я чувствую себя больным и слабым.

И хорошо, что рядом строят дом.

И сваи забивают в землю «бабой».

 

Упрямо прирастают этажи,

За лучиком спеша электросварки.

Отменные берутся рубежи

Без нервотрёпки, спешки и запарки.

 

На стройке строго властвует расчёт.

Во всём – порядок, логика, система.

И каждый шаг известен наперёд…

 

А ты, как дочь, растёшь, моя поэма!

 

ЧТО НАЧАЛОСЬ ТУТ, Ё-МОЁ!.. 

 

Скулят конвойные собаки,

Вздымая впалые бока…

Совсем мальцом я жил в бараке,

Где рядом зона и зэка.

 

В колючих зарослях бурьяна

Околыш красный к окнам плыл.

Сержант из лагерной охраны

К нам выпить бражки заходил.

 

Внезапно бунтом вспыхнул лагерь:

Бендеры, власовцы, ворьё

Между собой сцепились в драке,

Что началось тут, ё-моё!..

 

Хотя мне было очень страшно,

Я всё же из дому исчез.

И, осмелев, тайком на башню

Водонапорную залез.

 

Внизу  багровой крови пятна.

Истошно раненый вопил.

Я в пулемётчике сержанта

Узнал, он в гости к нам ходил.

 

И поздно вечером в бараке,

Сменившись с трудного поста,

Фарфоровым бокалом брагу,

 Скрипя зубами, он хлестал.

 

А тех, которые не пали

И не ушли в могильный лёд,

Их всех, конечно, оправдали

В весёлый девяностый год.

 

 

ЧТО ОТПЕЧАТАЛОСЬ В СЕРДЦЕ...

 

Вспыхнул на ветке берёзы

Радостный солнечный блик.

Выбриты бритвой мороза

Скулы сугробов литых.

 

Стаяла Млечная горка.

День начинает разбег.

Словно сухарная корка,

Хрумкает  смерзшийся снег.

 

Вольно душе от простора.

Снежные волны вокруг.

Всплыл, как из белого моря,

Солнца оранжевый круг.

 

Пахнет яичницей, хлебом.

Мама пришла со двора.

– Хватит дивиться на небо,

В школу давно уж пора…

 

Что отпечаталось в сердце,

Мне никогда не забыть.

Жаль, никому моё детство

Я не смогу подарить.

 

 

ОСНОВ ОСНОВА

 

Луна по небу бродит слепо.

К ней миражи восходят снов.

И в чернозёме влажном неба

Цветут созвездия миров.

 

Как много их, огней предвечных,

Зовущих  грешного меня.

Душа, как бабочка, трепещет

От плесков звёздного огня.

 

Но и во сне мне нет покоя,

И дивный чудится простор.

Ведь каждый спящий со звездою

Душой своей соединён.

 

Над миром всходит свет прозрачный,

Простой и ясный, словно мысль,

Что в звездном мире многозначном

Нет низа – только высь и высь!

 

Наш мир на атомы в мгновенье

 Распался б, если б не Любовь.

Она есть сила притяженья,

Основа Божия основ.

 

ЗАВИСТЬ

 

Я знаю, что любому страшен

Клевет и сплетен жгучий яд,

Когда ты, словно волк, зафлажен.

 

Вокруг и подслух, и подгляд,

И, желчью прыская, доносы

Бьют без промашки из засад.

 

Как лицемерны речи, позы!

Ты обесчещен, втоптан в грязь,

Змеятся подленько вопросы.

 

О, торжествующая власть

Людей, таящих зависть втуне,

Её прочувствуешь ты всласть:

 

Приятель робко в душу плюнет,

Подружка заморозит взгляд.

И всяк на всякий случай клюнет, 

Хоть ты ни в чём не виноват.

 

НАРОД

 

Пока Россия проморгается,

Чтоб видеть жёсткой правды свет,

Народ до рвоты нахлебается

И горьких слёз, и чёрных бед.

 

Но поумнеет он, едва ли,

Мы будем долго – дураки.

Гнались за счастьем, а достали

Со всех сторон одни плевки.

 

Страна как скатерть самобраная:

Любой заезжий ест и пьёт.

И рабья доля окаянная

Народу душу мщеньем жжёт.

 

Он жаждет жить по справедливости,

Что потерял и не найдёт.

Ему не надо властной милости,

Он только Божию возьмёт.

 

Над ним опасно насмехается

Тот, кто его не хочет знать.

Он как медведь: и улыбается,

И может в клочья разорвать. 

 

 

Я ПОНЯЛ, ЧТО МИНУЛО ЛЕТО...

 

Всё тише, всё глуше ненастье.

Так ясно снег даль осветил,

Что можно заплакать от счастья,

Да нет ни желанья, ни сил.

 

Я понял, что минуло лето

Моей невесёлой судьбы.

И стоит подумать об этом

Под крышей отцовской избы.

 

Я понял, что мир бесконечен,

Но доброй в нём нет новизны.

И память мою не излечит

Снег ясной, до слёз, белизны.

 

По зимней земле холод рыщет.

Берёзы в морозном огне.

И всё, что душа моя ищет

Увижу я в радостном сне.

 

И день этот землю покинет,

Оставшись навеки в былом.

И будут снега над полынью

Горчить, поднимаясь столбом.

 

Я ПРОЖИЛ ЖИЗНЬ В ДРУГОЙ РОССИИ...

 

Всему есть срок, и бог земной

Почил сном вечности глубоким.

Но даже мёртвый, неживой,

Он для живых остался богом.

 

А я, что знал я о себе?

Я жил и в счастье слепо верил.

Лишь были ведомы судьбе

Мои находки и потери.

 

Двадцатый съезд. Пора надежд

На счастье и никак иначе.

Коммунистический рубеж

Невдалеке уже маячил.

 

Осталось только поднажать,

А там… Что там, никто не знает.

Народ лишь начал прозревать

И ничего не понимает.

 

Деревне дали паспорта,

И повалили люди в город.

У всех была одна мечта –

Зажить без всякого надзора.

 

Еще газетам верят все,

Противных нет в помине мнений.

Почти на каждой полосе

В призывной позе новый гений.

 

Страна на взлётном вираже

Летит с космическим размахом.

И новый вождь всем по душе,

Что не внушает людям страха.

 

Был трудовой рабочий рубль

Вполне по ценам магазинным.

По выходным барачный клуб

Цвёл штапелем и крепдешином.

 

Завыл в посёлке первый «маг»,

И завихлялись «буги-вуги».

Стригут дружинники стиляг,

Берут воришек на поруки.

 

А за барачной полосой,

Цепляясь к городскому краю,

Растёт хрущёвский самострой

Из насыпушек и сараев.

 

По всяким праздникам у нас

Поют заливисто гармони.

Звучит «Подгорной» перепляс,

Ещё частушки не в загоне.

 

Не в моде френч и сапоги,

Но произвол ещё обычен.

И Пастернак попал в враги,

И Солженицын возвеличен.

 

В литературе этих лет

Куприн и Бунин в громкой славе.

И снят с Есенина запрет,

И обретён Васильев Павел.

 

Жизнь примирила вроде всех.

В моём бараке отставные

Охранник лагерный и зэк

Гуляют вместе, как родные.

 

Я верю в правду и добро,

Хотя вокруг немало злобы.

Уже вплотную подошло

Мне время счёт платить особый.

 

Но я от страха не продрог.

Что мне чужой и горький опыт?

Я за собой не слышал топот

Железом кованных сапог.

 

Судьба дала мне честный путь

И опалила душу смутой.

И сквозняки пронзили грудь

Сердечной горестной остудой.

 

-2 -

Я прожил жизнь в другой России,

Чем та, что вкруг меня была.

Года советские немые и россиянские лихие –

Сквозь них судьба меня вела

Тропою Пушкина и Блока.

Жизнь не была ко мне жестока,

Но сам я был к себе жесток,

И усмирял упрямство строк…

 

Я прожил жизнь, не помышляя

Разбогатеть, войти во власть.

И жил легко, как бы играя,

Мной лишь одна владела страсть:

Любовь к Отечеству, что пало,

Изменой мерзостных вождей

И жутким призраком восстало

В казнящей памяти людей.

 

И никому спасенья нету

От боли, жалящей умы.

И выпал долг сказать поэту,

Что изменили Правде мы.

Что мы – предатели России,

Кто взрослым был в тот страшный год,

Когда кремлёвские витии

Советский предали народ.

 

ТАНЦПЛОЩАДКА

 

Дощатый помост и оградка.

И страстного танго накал.

Дней юных моих танцплощадка,

Я снова тебя повстречал.

 

Над озером волны тумана

Окрашены цветом огней.

Услышал я звуки баяна,

И на сердце стало теплей.

 

Я вспомнил дни юной свободы,

Влюблённости первой печаль,

Как будто раздвинулись своды,

Открыв заповедную даль.

 

Хмельная душа ликовала.

Я клялся в любви горячо.

И тихо она мне сказала:

-- Ты молод для свадьбы ещё…

 

Сказала и как окатила

С мороза водой ледяной.

О, боже, когда это было?

Ужели я был вот такой?..

 

Дней юных моих танцплощадка,

Я снова тебя повстречал.

Дощатый помост и оградка.

И страстного танго накал.

 

МОЯ ПЕЧАЛЬНАЯ ОТЧИЗНА

 

Моя печальная Отчизна,

Твоей судьбы туманна даль.

И я, иной не мысля жизни,

Тобой дышал, тобой страдал.

 

Ты знала мирный труд и войны.

Но нынче пробил час беды.

Мы оказались недостойны

Твоей державной высоты.

 

Объединившая народы

По доброй воле, ты сама

Дала им правду и свободу,

Но недостало нам ума

 

Хранить тебя надёжней ока

Всегда, с зари и до зари,

Ведь рать врагов твоих премнога,

Они извне и изнутри.

 

И наверху они и снизу,

За океаном и в Москве.

Убить стараются Отчизну

Навечно в русской голове.

 

Ты четверть века на распутье

В бесовском кружишься кольце.

Коль ложь – начало русской смуте,

То правде быть в её конце.

 

ГЛАС  В НОЧИ

 

Во мраке двора проходного

Гуляет осенний сквозняк.

И мечется крепкое слово,

Пугая бродячих собак.

 

И кто там ругнулся – не знаю

Фигурой, запретной перу.

Встаю, верхний свет выключаю,

И вниз с интересом смотрю.

 

Но слепо блестят все окошки

При свете холодной луны.

Гуляют влюблённые кошки

И трутся об угол стены.

 

И нет никого, лишь ворожит

Листвой на асфальте сквозняк.

Но кто-то ругнулся ведь всё же

В осенний простуженный мрак.

 

Наверно, кого-то припёрло,

И он, побродив по жилью,

В окно заорал во всё горло,

Чтоб душу облегчить свою.

 

ПОТЕРЯННОЕ ПОКОЛЕНИЕ

 

Отрыдали дожди, как страдальцы,

Выпал снег из нагрянувшей тьмы.

Я на горле холодные пальцы

Ощутил беспощадной зимы.

 

Край холодный, Россия родная,

Остудила меня твоя грусть.

Еле слышится песня больная

Из моих холодеющих уст.

 

Сколько было надежды и силы

В чистых душах твоих сыновей!

Им неправда сердца остудила

До конца наших призрачных дней.

 

Над беспамятством страшного века

Я не раз безутешно рыдал.

Много нас, кто в себе человека

На просторах судьбы потерял.

 

Все мы – жертвы невольной измены

Божьей правде на русской земле.

Мы потомкам своим даже тени

Не оставим и сгинем во мгле.

 

СМЕРЧ

 

Гляжу, проснувшись, из окна.

Всё степь да степь,  полынь сухая.

Ознобной свежести полна

Рассвета струйка огневая.

 

Померкли дальние миры.

И пред моим предстали взором

Бурьяна лёгкие шары,

И смерч, летящий в поле голом.

 

Пыль поднимая на стерне,

Как  чёрный всадник на коне,

Промчался в поле мощный вихрь,

И сгинул в солнечном огне… 

И в поле стало тихо-тихо.

 

ГЕРАНЬ

 

Ещё мороз ночами рыщет,

Ещё крепка сугробов стлань,

А за окном в моём жилище

Уже весна – цветёт герань.

 

В горшочной пригоршне землицы

Она внезапно расцвела.

И белым облаком струится

На искры мёрзлого стекла.

 

Февральский снег стучит в оконце,

В морозном прядая дыму.

Цветок расцвёл – так всходит солнце

И разгоняет светом тьму.

 

Так набирает радость силу,

И сердце чувствует простор.

И всё становится мне милым,

Что было плохо до сих пор.

 

НЕ ЗДЕСЬ, А ТАМ РОССИЯ-МАТЬ

 

С ненастным днём наедине

Остался я. Торчу в окне,

Седой старик на склоне жизни,

С печальной думой об Отчизне.

 

Мне неизвестность не страшна,

Когда в беспамятстве страна.

Когда ликует вражья сила,

То на душе всегда постыло.

 

Но отвернуться не могу

Я от позора и упадка.

Пусть на советском берегу

И мне порой жилось несладко,

 

Там научился я мечтать,

На благо родины трудиться.

Не здесь, а там Россия-мать,

А здесь – ни Русь, ни заграница.

 

Ни то, ни сё…На болтовне

Стоят державные опоры.

Страшусь – недолго жить стране

В упадке духа и разора.

 

Но дни даны, и я живу.

Смотрю на жухлую траву.

По ней то с плачем, то со свистом

Предзимний ветер гонит листья

 

 НАПУТНЫЕ СТРОКИ

 

Среди порой тоскливых будней

Не верь, что век наш нехорош.

Другого времени не будет,

Кроме того, где ты живёшь.

 

Не огорчай печалью сердце,

Что наша жизнь имеет край.

Что все мы, все стоим пред дверцей,

Гадая ад за ней иль рай.

 

Своё грядущее встречая,

Прими спокойно всё как есть.

Там тоже жизнь, но не такая,

И вряд ли хуже той, что здесь.

 

В концертном зале иль на плахе,

Или прервав счастливый сон,

Жизнь отлетит, взметнётся прахом,

И сгинет в сумраке времён.

 

Среди порой тоскливых будней

Не верь, что век наш нехорош.

Другого времени не будет,

Кроме того, где ты живёшь.

 

РУССКОМУ НАРОДУ

 

В развихренной ночи

Растаял месяц тонкий.

И так темно, так вьюжно на душе,

Что самый час сгореть

И осветить потёмки

Страны, уставшей от разрух и лжей.

 

Летят ветра,

Летят позёмки, роясь

В развалах стыдных для России дней,

Когда померкла в людях

Божья совесть,

И много было тех, что изменили ей.

 

Когда ж оно придет к нам –

Время человека,

Который бы возжёг над Родиной мечту?

От лживой болтовни,

Мертвящей злобы века

Душа народа впала в немоту.

 

Она ушла в молчанье,

Как в подполье,

Не покорившись силе и судьбе.

И только иногда

Сердечной острой болью

Напоминает людям о себе.

 

Мы променяли

Правду на свободу,

Забыв об этом душу вопросить.

Но как вернуть её

Ослепшему народу,

И чем глаза ему, несчастному, промыть?

 

Он правды мученик,

Народ наш безответный,

И воин справедливости для всех.

И он не предал дел

И дней своих победных,

Не лёг, как раб, под бессердечный век.

 

В развихренной ночи

Растаял месяц тонкий.

И так темно, так вьюжно на душе,

Что самый час сгореть

И осветить потёмки

Страны, уставшей от разрух и лжей.

 

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШЕМУ

 

Качнулась старая баржа

У края шаткого причала.

О чём ты, юная душа,

В последний час вострепетала?

 

В последний раз, в останний миг

Взгляд охватил родные хаты.

Мать на яру.

И плач, и крик.

Закат кровавый и крылатый.

 

Ты уплывал в сорок второй.

Ах, как давно всё это было!

Седой иртышскою волной

Твой след беспамятный накрыло.

 

И ни могилы, ни креста –

Одна казённая бумажка.

И беспредельна высота,

Откуда ты взираешь тяжко.

 

А думал я, что о войне

Не напишу уже ни разу.

Но ты взываешь на стене.

Венчальноюный, ясноглазый. 

 

ШИНЕЛЬ

 

Над Красной площадью метель

Затмила свет стеною вязкой.

По Красной площади шинель

Шагала прямо к башне Спасской.

 

Метель навстречу ей мела,

Но та упрямо шла к воротам.

И с Мавзолея содрала

Муляж фанерный мимоходом.

 

Из урн, что с прахом, под стеной

Герои встали на поверку.

И встрепенулся часовой:

– Куда шагаешь?

– На примерку!

 

Вся из солдатского сукна,

Пропахла порохом и потом.

Шинель накрыть могла одна

Россию всю, со всем народом.

 

Враг близ порога.

Кто сейчас

Одеть её герой достойный,

Как то бывало, и не раз,

Во все Отечественные войны?

 

К кому сейчас она пришла?..

Про то есть мнение в народе,

Что никому не подошла

И потому ночами бродит.

 

Когда поднимется метель

Вокруг Кремля стеною вязкой,

По Красной пощади шинель

Шагает прямо к башне Спасской.

 

МНЕ МНОГО СЧАСТЬЯ ОБЕЩАЛИ...

 

Я весел был, когда в начале

Судьбы надеждами пылал.

Мне много счастья обещали,

Но я к раздаче опоздал.

 

За мной страны и душ разруха,

Кладбища мыслей и сердец.

И я давно уже не ухарь,

Не тот удалый молодец.

 

Печальна участь человека –

Смотреть и видеть мир насквозь.

Всё меньше в нём добра и смеха,

Всё больше горя, зла и слёз.

 

Всё меньше русского народа

Не по породе – по уму.

Хотя есть, вроде бы, свобода,

Не отличить от света тьму.

 

Я весел был, когда в начале

Судьбы надеждами пылал.

Мне много счастья обещали,

Но я к раздаче опоздал.

 

СПАС ГНЕВНЫЙ

 

Когда на реках вспыхнет лёд,

Начнётся вьюг столпотворенье,

То всё вокруг приобретёт

Иное, грозное, значенье.

 

Пожухнет, вымерзнет трава,

И зазвенит ледком берёза.

И окаянные слова

Напишет Зло рукой мороза.

 

Они взойдут, как огнь, из тьмы

И ослепят людские души,

И ложью высушат умы,

И всё, что свято есть, разрушат.

 

Пробьёт последний час времён

Для соблазнённого народа.

И лак осыплется с икон,

Сойдёт с окладов позолота.

 

И станет каждого судьба

Насквозь видна и без изъятья.

И человек узрит себя

На месте Божьего распятья.

 

Исчезнет глубь и высота,

Пространство с временем сольётся.

И образ гневного Христа

На небе вспыхнет вместо солнца.

 

ПОЭТ ДОЛЖЕН БЫТЬ МОЛОДЫМ

 

Поэт должен быть молодым,

Крылатым, с душою как вьюга.

Мустангом, от воли хмельным,

Летящим по зелени луга.

 

Он должен копытить траву,

Всегда быть в азарте и силе.

Клонить с трепетаньем главу

На холку влюбленной кобыле.

 

Победно клокочет над ним,

Как паводок, юное ржанье.

Поэт должен быть молодым,

С душой, не подверженной ржави.

 

 

***

Ушедших вспоминаем матерей

С годами всё острее, всё печальней.

Становятся и ближе, и родней

Они нам перед встречею недальней.

 

На ум всё чаще прожитые дни

Приходят с болью –

Память не прощает.

И чувство неизбывное вины

Пред мамою мне сердце обжигает.

 

Что не согрел ей старость,

Что не смог

Быть рядом с нею на её закате.

Зарос травой родительский порог.

И сквозняки в пустой гуляют хате. 

 

О молодом Ленине

(отрывок из поэмы)

 

-1-

Прошёл легчайший дождь,

Почти неуловимый,

И радуга воздвигла зыбкий мост.

Трава курится вогловатым дымом,

Чуть розовым от зноя и стрекоз.

И вспыхнувший цветеньем

Куст сирени

Дымится тоже, хоть и не промок.

Над Волгою в неясном отдалении

Пошаливает радостный громок.

И стая голубей над парком кружит,

И падает на землю с виража.

И важно ходят голуби по лужам,

И воду пьют глотками, не спеша.

Они взлетают хлопотливым роем,

Меня крылами не задев едва.

Сегодня на земле всё молодое:

И гром, и дождь, и солнце, и трава.

 

-2-

Его весна назад тому столетье

Была такой же юной как сейчас.

И соловьи трубили о победе

Любви к всему, что окружает нас.

Клубился мёд сиреневых туманов.

Стучали ветви клёнов по окну.

Входил, волнуясь, молодой Ульянов

В открытую ветрам свою весну.

 

Семнадцать лет!

Судьба на ярком взлёте,

И в сердце ощущение крыла.

На грозовом российском небосводе

Его звезда высокая взошла.

Пускай она, неведомая миру,

Лишь для него горит в кромешной мгле,

Он ощущает радостную силу

В себе самом и молодой земле.

Ещё чуть-чуть, и будет брошен жребий,

Что мир расколет через тридцать лет.

 

За вешней Волгой, отражаясь в небе,

Вставал, играя, радужный рассвет.

Открыли церковь. Нищие старухи

На папертях с протянутой рукой.

Симбирск чадил угаром летних кухонь,

И терпко пахло молодой травой.

Прогрохотал исправник на пролётке,

Как будто идол, деревянно прям,

Прошёл, дырявой хлюпая подметкой,

В кабак родства не помнящий Иван.

Швейцары двери драили присутствий,

Зевал судья, читая приговор,

И заводил с клиенткой об искусстве

Галантный парикмахер разговор.

 

Симбирск вставал, весь в колокольных звонах,

Весь благолепный, истовый как встарь.

Он был одной из многих ножек трона,

На коем восседал российский царь.

Царь был для всех – и божий гром и милость,

Паря над миллионами голов.

И паутины власти все сходились

В когтях бездушных гербовых орлов.

Сословия, чины… Кругом ранжиры,

Указы, циркуляры, рапорта.

Битком набита каторга Сибири.

Разлома обозначилась черта.

Народовольцы – молодость и совесть,

Чья вера лишь один прицельный взрыв.

Не понаслышке знал он эту повесть,

А сердцем и умом переварив.

 

Саднила память, горечью распята.

Рыданья мамы и сестёр испуг.

Ульянов помнил день ареста брата,

И сквозняковый холодок вокруг.

Косился лавочник, отвешивая сахар,

Судачили соседи шепотком.

На тротуаре взвизгивала плаха

Под полицейским жёстким сапогом.

У дома день и ночь в засаде сыщик

Сидел – как бы чего не просмотреть.

Ульянов знал: неумолимо рыщет,

Круги сужая, возле брата смерть.

Он заточён в пучину каземата

И отказался бить царю челом.

 

А здесь в Симбирске яблонька крылато

Плескалась под Володиным окном.

Запел скворец, сверкая антрацитно.

Жизнь совершала свой весенний взлёт.

И за Свиягой – с косогора видно –

Работал на полях простой народ.

Скрипели сохи. Надрывая жилы

Тянули с хрипом баржу бурлаки.

И тощие коровы воду пили,

В трясине увязая, из реки.

Он был не в силах радоваться маю.

Ему судьбы чуть приоткрылась даль.

Его взрослила, душу остужая,

Недетская холодная печаль.

 

-3-

Куда пойти?..

С кем поделиться болью?

Мать рядом с Сашей,

Нет в живых отца.

Запруженная арестантской голью

Вскипала гулко улица с конца.

Косил лиловым глазом конь горячий,

Конвойный офицер крутил усы.

Совала бабка каторжным калачик,

Как повелось от века на Руси.

Владимир жадно всматривался в лица.

Кого ни привели сюда пути!

Вот два студента, может из столицы?

Спросить про Сашу… Но не подойти.

Гонимый люд шёл, спотыкаясь, в гору,

Сквозь толпы обитателей градских.

Хотелось отшатнуться от позора

Своей страны, но он смотрел на них.

 

-4-

Над городом

Весны звенело знамя,

С Венца дул лёгкий ветер – ласковей.

Над крышами домов, над куполами

Кружился май на крыльях голубей.

Шумело монастырское кладбище

Вороньем граем, молодой листвой.

И словно на родное пепелище,

Пришёл Владимир к стеле гробовой.

 

Тот день вставал в сиянии немилом.

Народ всё шёл и шёл издалека.

Под синим генеральским вицмундиром

Остановилось сердце мужика.

Отец лежал в гробу, прямой, лобастый.

Сторонник дел. Противник болтовни.

Он был педагогических дел мастер,

Учитель и наставник ребятни.

Под шум дождя и всхлипывание вьюги,

Не думая про званье и почёт,

Он объезжал Симбирскую округу

И все деревни знал наперечёт.

Курные избы, рощицы, пригорки.

Серп полумесяца, сияние креста.

Папузы, Курослепки, Домосёрки –

Беспамятные дикие места.

Сквозила бедность русских, инородцев

Из каждого дремучего угла.

За ним вставали школы как колодцы

С живой водою знанья и добра.

 

– Отец, отец…

Мы – пасынки отчизны,

Твои сыны…

(О, как земля молчит!)

К чему не прикоснёшься в русской жизни,

Умом иль сердцем – всё кровоточит.

Не оступиться б, что найдёшь, не знаешь.

Ведь на Руси, как будто в сказке той:

Пойдёшь налево – совесть потеряешь,

Пойдёшь направо – голова долой.

 

Вороний грай шумел над тополями,

Земля молчала под родным крестом.

Но знал Владимир, что пойдёт он прямо.

Своим, ещё не тореным путём.

Пройдёт сквозь испытания на ощупь,

В бореньях прозревая, чтоб потом,

В семнадцатом, рванула штурмом площадь,

Всё обрекая на распыл и слом.

 

Земля молчала, но ударил ветер,

Взыграла в небе света полоса.

Цепляясь за верхушки старых ветел,

Шла на Симбирск весенняя гроза.

 ПОЭТ И КРИТИК

 

Поэт

Привет, Зоил! Ты что-то нынче хмурый?..

В ногах нет правды, ты на стул присядь.

Скажи мне, что  за Год литературы

Понудили Россию отмечать?

Русскоязычной?..

Русской?..

 Безымянной?..

И как Союз писателей, печальный

Властитель дум народных и надежд,

Воспринял этот жест радетелей державы,

Которые всегда и всюду правы?

А те шесть тысяч мастеров, что в  нём,

 Не подустали ждать удобного момента

Бюджетным поживиться пирогом?

Или на то нет воли президента?

 

Критик

Не всё ль тебе равно, какой литературы

Год на дворе?.. Других идей, фактуры

Жизнь требует от инженеров душ.

Есть соцзаказ, и с ним немалый куш.

А ты лежишь! Не стыдно на подушке

Держать такую голову, опять

Ты был замечен пьяным у пивнушки,

Так не пора ли с пьянкой завязать?

 

Поэт

Зачем? Чтобы к общественной кормушке

Припасть?.. Не для того я, друг, пишу стихи.

Поэт не нищий, чтобы ждать подачку

И тратить дар для всякой чепухи.

Я не сумею жить нараскорячку…

Меж тьмой и светом вечная борьба

Определила и мою дорогу:

Поэзия есть путь поэта к Богу,

Единственный и данный навсегда.

Поэзия есть высшая свобода,

Когда она – моленье за народ

Пред Красотой и Правдой…

И какой там год

Литературы, знать мне неохота.

И пусть там, на писательском собранье,

Потомки классиков и верная жена

Гулаговского гения дают всем указанье,

Как и про что писать, то чья это вина,

Как не всеобщий нравственный упадок?

 

Критик

Я не за тем, мой друг, к тебе пришёл,

Чтоб обсуждать наш русский беспорядок.

Его в помине нет, как нет ворья и взяток.

И самый час тебе поэму «Хорошо!»

Создать на современном матерьяле.

Отметить, как народ страдал в начале

Бардака, как благоденствует сейчас.

Упомяни про рейтинг президента

Железным ямбом – это суть момента,

Хвала правительству, что опекает нас!

Благодаря ему, страна окрепла.

Россия, возрожденная из пепла –

Таков тебе от времени заказ.

Садись, пиши немедленно, сейчас.

Не пей вина, работай споро, жарко,

А то тебя опередит какой-нибудь Захарка...

 

Поэт

Я на такие подвиги негож.

И власти не нужны поэта восхваленья,

Ей нужен политологов галдёж,

А от народа вечное терпенье. 

Я не хочу стихами множить ложь.

 

КТО РУССКИЙ ЕСТЬ

 

-1-

Славянские ль ручьи сольются в русском  море?..

Решит ли Русь свой роковой  вопрос?

Иль не найдёт согласья в братском споре

На радость тем, кто кинул украинства кость,

Чтоб из народа сотворить народы,

Раздуть вражду меж ними, чтобы злость,

И даже ненависть, перечеркнула годы

Спасительного братства во Христе

Слепым грехопадением в свободы

Утратой правды и блужданьем в пустоте.

 

-2-

Нестойка Украина, как тростник,

Колеблемый то Западом, то нами.

Но я не верю, что в какой-то миг

Враждебными мы станем племенами.

Ведь мы равны в несчастиях своих –

Развал Отечества, и правда воровская.

И вера в то, что из краёв чужих

Нас явится спасти судьба чужая.

Она пришла – и запылал Донбасс.

И ложь, и гнёт равно терзают нас.

 

-3-

Мир все прошёл этапы бытия

От рабства и почти до коммунизма.

Все классы общества исчезли. Вижу я

Народ полуживой в поруганной Отчизне.

История России – не погост.

Она, и в этом больше нет сомненья,

О русском единении вопрос.

Он должен быть решен без промедленья,

Вопрос вопросов, русскими людьми

На поле от Одессы до Перми,

От Чопа и до бухты Провиденья.

 

-4-

Кто русский есть, и как им быть?

Про это надо знать и говорить

Ни немцам, ни татарам, ни евреям,

А нам самим – и проще, и смелее.

Как русским стать тому, кто по природе русский,

Но объяснить не может, кто он есть

Ни самому себе, ни недругу, ни другу?

Он ведает одно: гнетёт его болезнь

«Тоска по справедливости», и муку

Считает он за сокровенный смысл

Стоянья человека перед Богом.

Познанье правды станет тем итогом,

К которому его стремится жизнь.

Кто русский есть – вопрос души:

Что для неё всегда всего святее?

Кто в правде жив и мёртв во лжи,

Тот русский есть, и нет его руссее.

 

НА ВЫСОТЕ МНОЮ ПРОЖИТЫХ ЛЕТ...

 

Я с другом простился – его больше нет.

Я с братом простился навек, без возврата.

На высоте мною прожитых лет

Была моя жизнь беспощадно распята.

 

И к ней на казнящий её пьедестал

Годами разлук прорубились ступени.

Я, молча, пред жизнью своею предстал.

Рванулись из мрака родные мне тени.

 

– Несчастный! – воскликнул мой умерший брат. –

Со мною ты кровью и памятью связан.

И жить, и любить за двоих ты обязан,

И ты предо мной, как никто, виноват.

 

– Ты счастлив? – спросил меня умерший друг. –

Так дай мне скорее надёжную руку.

Он брат твой по крови, я брат твой по духу,

Не разорвать нас связующий круг.

 

– Ты счастлив?

– Несчастный! – звучат надо мной

Глас верного друга, глас милого брата.

– Идём же! – дохнула слепой глубиной

Распятая жизни громада.

 

 

РАДИЩЕВ

 

Затяжно бушует ненастье.

Клубится промозглая мгла.

Не брезжит грядущее счастье

Во тьме всероссийского зла.

 

Державными светят орлами,

Летят верстовые столбы.

И рваными свищет ноздрями

Буран в пугачёвской степи.

 

Снег волчьими звёздами прыщет.

Конвойные смотрят во тьму.

И едет угрюмый Радищев

За Каменный Пояс в тюрьму.

 

Скрежещут и стонут полозья,

Бубенчик поддужный звенит.

Просторной, безлюдной, морозной,

Россия навстречу летит.

 

И нету конца ей и края.

Повсюду кнуты, железа.

Радищев молчит и вздыхает,

Прискорбно сощурив глаза.

 

Повсюду согбенные выи,

Ужасные яви и сны.

Длинна непогода в России,

Ненастные ночи темны.

 

 

ДАЛЬ ПРЕДОТЛЁТНАЯ

 

Небо высокое.

Даль предотлётная.

Полон тревогою

Смертной сегодня я.

 

Медленно падают

Листья-кровинки.

Сердце царапают

Острые льдинки.

 

Время не радует.

Где грады Китежи?

Память утратами

Досуха выжата.

 

Всё, о чём думалось,

Всё, чему верилось,

Прахом рассыпалось,

 Дымом развеялось.

 

Одна лишь надежда

Осталась у Коленьки:

К Богу приткнуться

Ребёночком голеньким.

 

 

БЕСЫ

 

Наша жизнь не в нашей власти,

Но что толку горевать.

У других людей их счастье

Мы не станем отнимать.

 

Мы с тобой из ниоткуда

И вернёмся в никуда.

Повезёт поверить в чудо –

Будем вместе навсегда.

 

Ты представь, что мчат нас кони

Из конца в конец концов.

Не пугайся и в ладони

Не роняй своё лицо.

 

Иль тебе не люба тройка

Вдрызг отчаянных коней?

Мы помчимся через Волгу

Прямо в логово чертей.

 

Иль тебе без интереса

Те, кто снегом свет затмил?

Посмотреть на свадьбу бесов

Нас сам Пушкин пригласил.

 

Вьются нити белой пряжи

По раскату большака.

Поспешает волчья стража,

Быстронога и легка.

 

Наша жизнь не в нашей власти,

Но что толку горевать,

Хоть и трудно будет счастье

В гуще бесов отыскать.

 

 

АПРЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ

 

Выходишь на крыльцо.

Вокруг глядишь с улыбкой.

Вдыхаешь воздух,

Сладостный и зыбкий.

И радуешься –

День просторный, тёплый.

В отцовском доме отпотели стёкла.

На жёрдочке скворец,

От счастья сам не свой,

Поёт и вертит чёрной головой.

 

Поля ещё пусты.

Последний снег в оврагах.

И смотрит из воды

Нагая синь небес.

И грёз полна земля о новых злаках.

И в зыбком мареве

Плывёт далёкий лес.

 

И тёплый ветер

Грудь ласкает нежно.

И ширь полей

Сулит душе покой.

И всё же сердце может безутешно

В такую пору полнится тоской.

 

 

ПРИШЛА ПОРА ПРОЩАТЬСЯ С ЛЕТОМ

 

Пришла пора прощаться с летом.

В прореху облачных завес

С небес плеснуло зябким светом

На вспыхнувший листвою лес.

 

Но он не вызвал оживленья

Роскошных бабочек, стрекоз,

Ни щебетанья-свиристенья,

Ни пенья птиц не раздалось.

 

Свет предосенний строг и ясен.

В нём нет тепла, а только свет.

И дуб раскидистый прекрасен,

Хоть в нём весенней силы нет.

 

И нет во мне весенней силы,

Но я гляжу вокруг светло.

И понимаю: лето было,

Хоть календарно не прошло.

 

Прекрасны дни прощанья с летом,

 Когда из облачных завес

Плеснёт внезапно зябким светом

На вспыхнувший листвою лес.

 

 

ВИДЕНИЕ ИОАННА ВАСИЛЬЕВИЧА

 

Потемнев лицом, что морёный дуб,

Иоанн сидит,

Тяжело глядит он за земщиной.

Ало складка губ

Под усы бежит змейкой-трещиной.

Не утешится сердце вещее –

Ни вином хмельным,

Ни наветом злым… 

 

Пир гудит-шумит,

Пьет и млад, и стар,

В головах угар,

А в сердцах пожар…

 

Вдруг услышал царь

Шепоток в ушах.

Обуял его небывалый страх.

 

«Не почестен пир –

Воровской стан.

Каждый сладко льстив,

А душой поган.

Послетались на пир

Злыдни – вороны.

Разлетятся кровянить

 Отчи стороны.

Ой, заплачет Русь,

Мать заплачет.

Всех опричина заест,

Особачит.

И калики побредут –

Дайте корочку…

И царевича убьют,

Дмитрия… ребёночка…» 

 

Как взвопил Иоанн:

«Дьявол, дьявол – прочь!

Твой отец – обман,

Мать – сырая ночь.

Сгинь! За кровь

Я душой плачу.

Богу дать ответ

Я за всё хочу…»

 

И выходят все.

Солнце клонится.

И кресты церквей в тьму хоронятся.

Стынет воск свечи на резном столе.

Звёздный луч блестит в голубом стекле

Слезой пьяного.

Бог простит его, окаянного…

 

 

НЕ ТЯЖЕЛО ЛЬ ТЕБЕ, ДЕРЖАВА...

 

Моей России русской слава

Уже не меркнет сотни лет.

Не тяжело ль тебе, держава,

Под грузом памятных побед?

 

Крепись. Твоих терзаний сроки

Ещё не пробили, но к ним

Спешат грядущего потоки,

Бурлят расплавом временным.

 

Их не избегнуть. Подступает

Крутого времени волна.

Она Россию понуждает

Лихие вспомнить времена.

 

Растёт врагов старинных злоба.

Забыт Победы красный стяг.

Иль захотела вновь Европа

В руины обратить рейхстаг?

 

Немного дней ты знала мирных.

Немало выстрадала битв.

Судеб людских, путей всемирных

Поводырём легко ли быть?

 

Под грозовым иль чистым небом

Ты шла нетореным путём.

Делилась разумом и хлебом

Не только с другом, и с врагом.

 

Моей России русской слава

Уже не меркнет сотни лет.

Не тяжело ль тебе, держава,

Под грузом памятных побед?

 

 

БАЛЛАДА О ТОПОЛЕ

 

Отец в день рождения сына,

Который единственным был,

По доброй примете у тына

Весной тополёк посадил.

 

От влажной и жаркой погодки

Стал саженец рост набирать

«Пусть вместе растут, одногодки», –

С надеждой промолвила мать.

 

Шли годы, и тополь поднялся,

Полсолнца  листвой заслонил.

Сын ростом с отцом поравнялся,

И вьюгу в душе ощутил.

 

Он грезил о шумных столицах,

Свершеньях во имя добра.

С ветвей тополиных синица

Манила его за моря.

 

Сын выбрал мечту и дорогу,

Простился, и в мире пропал.

Молился дорожному богу

И детство своё забывал.

 

От сына ни слуху, ни духу.

Всосал его жизневорот.

Снесли на  погост мать-старуху,

Отец поджидает  черёд.

 

Он часто сидит, отдыхая,

На лавочке, солнышку рад.

По-детски лепечет, играя,

Листва молодых тополят.

ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ, ЧТО Я СЛЕП...

 

Откуда мне знать, что я слеп?

Изгнав простодушья болезнь

И страх, будь не к ночи помянут,

Я, вроде, изверился весь,

Но снова словами обманут.

 

Я думал, меня не пробьёшь

Направленным взрывом фугаса,

Но хитро сплетённая ложь

Прокралась в меня, как зараза.

 

Живу и доволен собой,

Не чувствуя в сердце разрухи.

И, как безнадёжно больной,

Не знаю о страшном недуге.

 

Пока есть и крыша, и хлеб,

Я верю в судьбу и удачу.

Откуда мне знать, что я слеп,

Коль всё поколенье незряче. 

 

 

А ПОМНИШЬ...

 

Уставилась в слепые окна полночь

Сияющим во тьме вселенским льдом.

И я хочу сказать тебе: «А помнишь…»

И оживить минувшее стихом.

 

Но белый лист темнее тьмы кромешной,

И тщетно я далёкого черты

Пытаюсь воссоздать. Но безнадежней,

Чем о былом, на свете нет мечты.

 

Нам не постигнуть то, что бесконечно,

Но мы тем живы, что мечту храним

О запредельном, дивном и предвечном,

К чему стремиться должно всем живым.

 

Судьбой приговорён к самосожженью,

Поэт в стихах не тлеет, но горит.

Он весь – порыв к высокому служенью.

Он – правда, если бог благословит.

 

Уставилась в слепые окна полночь.

Воспоминанья будоражат кровь.

И я хочу сказать тебе: «А помнишь,

Как мы когда-то верили в любовь?»

 

*** 

Я родился в предгорьях Алтая,

В глухомани огромной страны.

Похоронки на двух Николаев

В этот день долетели с войны.

 

И меня, не толкуя излишне,

На виду у родни и земли,

В честь дядьёв, за Победу погибших,

Русским именем нарекли.

 

Под сибирским неласковым небом

Вырос я в материнском тепле.

Много раз с той поры зёрна хлеба

Прорастали в сибирской земле.

 

И не раз с кедров падали шишки,

И шумела шуга на воде.

Без отцов подрастали мальчишки

И мужали в недетском труде.

 

С моего поколения строго

Жизнь спросила билет проездной.

И моя по России дорога

Началась с заводской проходной.

 

***

Пил воробей из лужи.

Почва прела.

Петух заголосил в бурьяне ошалело.

И снова тишина, и зыбкий зной над садом.

Ты смотришь на меня бесстрашным жарким взглядом.

 

Как я сходил с ума!

Неверная, я помню,

Как нас вдвоём, влюблённых и бездомных,

Листвой шумя, встречал старинный сад,

Где не было в те дни запретов и оград.

 

Как я сходил с ума!

Сегодня – в зябкий вечер

Я вспомнил те беспамятные встречи.

Как жалко, как трусливо сердце сжалось 

Всё меньше ошибаться мне осталось.

 

ТРИБУНА МАВЗОЛЕЯ

 

Державный холод мавзолейных плит.

Курантов бой. Безмолвье караула.

Готов взорваться топотом и гулом

Парад, что недвижим пока стоит.

 

И лишь пуста высокая трибуна

На Мавзолее. Ровно десять бьёт.

И мощь страны, застывшая чугунно,

Явление вождей народу ждёт.

 

Но вот мелькнули шляпы и папахи.

Блюдя согласно должности ранжир

И делая приветственные взмахи,

Они выходят на люди, на мир.

 

Фанфары. Рапорт. Дружный лязг металла,

И россыпь барабанного дождя.

О, сколько их уже перебывало

На крыше усыпальницы вождя!

 

Какие словеса звучали сверху

От стен Кремля до лагерей немых!

Но временем высокую проверку

Лишь только Сталин выдержал из них.

 

Другим вождям к нему не дотянуться,

И мёртвым и, тем более, живым.

Народ должен уснуть и не проснуться

Единственное то, что надо им.

 

Но Мавзолей не скроешь под фанерой.

Пора нам всем и честь, и совесть знать.

Победа стала нашей общей верой,

И правду у народа не отнять.

 

ГАГАРИН

 

Мы многих возносили и свергали.

Век торопился, что ни говори.

Но этот день забудется едва ли,

Он навсегда вошёл в календари.

 

Сродни другим победным нашим числам,

Что красным цветом метятся всегда,

Он весь наполнен тем державным смыслом,

Что не погаснет в сердце никогда.

 

Да, этот взлёт был подвигом державы,

Шагнувшей в неизвестность бытия.

Он стал венцом её победной славы,

Какой еще не видела Земля.

 

И наш родной по-русски свойский парень

Открыл для всех вселенские круги.

Два русских слова – «Спутник» и «Гагарин» 

Вошли во все земные языки.

Пыль на земле, но мыслящая пыль...

 

Пыль на земле, но мыслящая пыль,

Я, было время, безоглядно верил,

Что для меня в счастливейшую быль

Готовы распахнуться настежь двери.

 

Но время душу студит, и года

Влекут всех к неизбежности по сходням.

И мы не знаем, счастье иль беда

Нам упадёт на голову сегодня.

 

Но всё равно все поучают всех,

А я живу поэзии в угоду,

И никогда не мыслю про побег,

Чтоб обрести какую-то свободу.

 

Ведь всё во мне – и даль, и высота,

Хоть я в земных оковах пребываю.

Жизнь для людей – ни счастье, ни беда,

А шаткий мостик к аду или раю.

 

Слабеет дух и отмирает плоть.

И, обречённый на любовь и муку,

Взывает человек, чтоб протянул Господь

Ему свою спасительную руку.

 

ОБЪЯВЛЕНИЯ

 

Разлада,

Распада людского знаменья –

С заборов беззвучно вопят объявления.

 

Меняем, меняем!..

Согласен, согласна!..

Квартира близ центра – на пару каморок.

Семья наша стала вдруг взрывоопасной,

В ней воздух, отравленный руганью, горек.

 

В сердцах оскорблённых взбухает жестокость

Незаживающей язвой проказы.

Меняем детей на свою одинокость.

Меняем любовь на случайные связи.

 

Меняем, чтоб сын, в бухгалтерии значась,

Как дань, от отца получал алименты.

Меняем мечты на глухую незрячесть,

С ошибок своих пожинаем проценты.

 

Меняем себя на угрюмых пропойц,

Верёвочкой горе свое завиваем.

Меняем столицу на Северный полюс –

Подальше бы только…

Меняем, меняем!

 

УТИШИ МОЮ ПАМЯТЬ, ВОЛНА...

 

Меж водою и небом одна

Кружит чайка над Волгой с рыданьем.

Утиши мою память, волна,

Робким шёпотом, нежным дыханьем.

 

В ивах тихая девичья грусть.

Камыши молодые играют.

Я кувшинки ладонью коснусь,

Стрекозу на цветке покачаю.

 

Тайной жизнью живёт тишина.

Волга светит серебряным блеском.

Успокой моё сердце, волна,

На песке замирающим плеском.

 

Всё, что было, ушло навсегда,

Но мои прегрешенья со мною.

Очистительной болью стыда

Смой их, Волга, своею волною.

 

ЧАСЫ

 

Часы, протикав четверть века,

Остановили мерный ход

И ужаснули человека

Догадкой, что и жизнь пройдёт.

 

Что всё подвержено износу,

Старению, порче, жадной рже.

И страх не вырвать, как занозу,

Коль поселился он в душе.

 

Придётся жить с ним до кончины,

Бодриться, бегать по утрам,

Считать калории, морщины,

Узнать дорогу к докторам.

 

И не найдя у них здоровья,

Поверить в Бога и прозреть,

Повесить крест над изголовьем,

Принять причастье, умереть.

 

Пройти Распятье, убедиться,

Как велика Христа любовь.

В краях без времени родиться,

Где нет и не было часов.

 

ДОЛГИ ПОЭТА

 

В дальних далях легко затеряться,

Размечтавшись над вешней землёй.

Можно вольною птицей назваться,

Ощутить и простор, и покой.

 

Вровень с облаком, рядом с грозою

Семиструнною радугой встать.

Устремившись за полой водою,

Где-то счастье своё отыскать.

 

Можно много себе напророчить,

И придумать, чего не видал...

Но вокруг и бурлит, и клокочет

Жизнь, которой я так задолжал.

 

Как растратчик, долгами обложен,

Я мечусь и беззвучно кричу:

– Потерпите, я знаю, что должен,

Будет срок – и за всё заплачу!

 

Божья правда родится из света,

И придёт в благодатном огне.

И когда грянет время Поэта,

Станет русское слово в цене!

 

В это верит пока лишь дочурка,

Мой единственный радостный друг.

Я люблю поиграть с нею в жмурки,

Чтоб яснее всё видеть вокруг.

 

ВЕСЬ ДАТАМИ УТРАТ Я ИСПЕЩРЁН...

 

Весь датами утрат я испещрён,

Как липа придорожная узлами

Обломанных ветвей…

Душа моя, как стон

Звезды, во тьме летящей над полями.

 

Мои мечты,

Их трепетную дрожь,

Мир обкорнал — садовник с сучкорезом.

Я был цветущим деревом.

И что ж?..

Теперь я пахну дымом и железом.

 

Под грохотом несущихся колес

Стою я на обочине дороги.

Зачем родился и зачем возрос

Я в этот век, великий и убогий?..

 

Ответа не дано мне угадать,

Как не уйти от грустной русской доли —

Меж трёх осин судьбу свою искать

И грезить по-ребячески о воле.

 

А ДОЖДЬ ВСЁ ЛЬЁТ…

 

Воды вокруг всё больше с каждым днём,

А дождь всё льёт по вымерзшей отаве.

Хоть март глядит унылым ноябрём,

Вокруг весна, и я грустить не вправе.

 

А дождь всё льёт…

Куда не глянешь – пусто,

Безжизненная стылая земля.

И по-осеннему я трепетно и грустно

Смотрю с холма на скудные поля.

 

А дождь всё льёт…

И наступили сроки

Остыть в стихах, почти до немоты.

Но я не стал пугливее сороки

Под гнётом вездесущей суеты.

 

Нет, я давно взираю беспристрастно

На толчею спешащих в бездну дней.

Всё тише жизнь, всё реже миги счастья,

Но их сейчас я чувствую острей.

 

Я ВЫРВАЛ СЛОВО ИЗ БЕЗМОЛВЬЯ

 

Я вырвал слово из безмолвья,

Из глыбы косной немоты.

И заплатил сполна любовью

За обретенье красоты.

 

В душе ворочаются громы,

Когда на волю рвётся стих.

Кровоточат сердец изломы,

Лишь красота врачует их.

 

Людей связующие нити

Не рвутся, ей благодаря.

Для нас, погрязших в пошлом быте,

Она сияет, как заря

 

Познанья истины предвечной,

Что тьму свет божий покорит.

Всех Красота очеловечит,

А Правда души освятит.

 

ПОСЛЕ СОБРАНИЯ

 

Ушёл с собранья в зябкий дождь,

От болтовни трескучей, нудной.

Я слышал там такую ложь,

Что честным выглядеть нетрудно.

 

Меня охватывала жуть,

Что кривда смотрит правотою,

Слов выворачивает суть

И подминает под собою.

 

Но есть терпению предел.

Я встал и вышел в мрак и морось.

Я просто выпить захотел,

Чтобы вином утешить совесть.

 

Что хочешь, думай и пиши,

Но что случилось, то случилось.

Я, как и все, причастен к лжи,

Что этим вечером случилось.

 

ПРО СОРОКУ-БЕЛОБОКУ

 

НА РОДНОМ ПЕПЕЛИЩЕ

 

И куда всё вокруг подевалось –

Головёшки да пепел в золе?

Дом сгорел, а сорока осталась

И стрекочет на старой ветле.

 

Столько лет на подворье летала,

Как своя, за едой и игрой.

И порой голубям подражала,

Вслед за ними взмывая свечой.

 

А в морозы она зарывалась

В стог соломы на целые дни…

И куда всё подворье девалось?

Лишь одни обгорелые пни.

 

Но сорока поверить не хочет,

Что ни дома, ни жителей нет.

Всё летает вокруг и стрекочет,

И не слышит ни звука в ответ.

 

ГОСТЬЯ

 

День в потёмки убывает,

Прожит он, как мне дано.

И сорока прилетает

Каждый вечер под окно.

 

Я приветствую соседку,

И зову на кофе в дом.

А она качает ветку,

Балансируя хвостом.

 

Смотрит хитрым чёрным глазом,

То возьмётся стрекотать.

Видно, хочет для рассказа

Мне сюжетик подсказать.

 

Грустно мне: зима, простуда…

Согревает лишь одно,

Что стрекочущее чудо

Прилетает под окно.

Неискупимая вина

 

Порой я вижу страшный сон:

Погасли звёзды ледяные.

Под колокольный перезвон

Восходит солнце над Россией

В рубахе красной как палач.

 

На тройке-птице дикой вскачь,

Она несётся в даль пустую.

По одесную – кровь и плач,

И телержачка – по ошую.

 

Коренника лупцует дрыном.

Диджей, и страх телегу прёт

По скальным осыпям и глинам…

Всё выше солнце привстаёт.

 

Ещё чуток – и вспыхнет грива,

И плазмой вытекут глаза,

И рухнут наземь небеса.

Что было прямо, станет криво.

 

И станет Богово безбожно,

Коль поменялись Высь и Низ.

И будет жизнь в истоках ложна.

 

И день, и ночь нас будет грызть

За то, что ПРАВДЕ изменили,

НЕИСКУПИМАЯ вина.

И ЛОЖЬ, что все мы проглотили,

Лишь с кровью выблюет страна.

 

 

Сом

 

Лежит на дне речушки сом.

И притворился, что он – дом.

Лежит, прикрыв глаза-окошки.

Вокруг него снуют рыбёшки.

По брюху ползают рачки,

А на усах сидят жучки.

Лежит, открыв широкий рот,

Как для гостей открыл ворота,

Для всех зевак. Любого ждёт,

Кому зайти придёт охота.

А вот и первый гость – налим.

Толпа мальков вплыла за ним

В хайло соминое, не зная,

Что там их ждёт. Клешнёй махая,

Без приглашенья всосан рак,

Ботинок рваный и судак,

И мелочь прочая речная… 

Все погостить спешат к сому.

И нет отказа никому.

 

 

Пухляк

 

Снег, белый ласковый пухляк,

Всё вкруг накрыл мягчайшим пухом.

Повис клоками на ветвях

И что-то сделал с нашим слухом:

Премного стало тишины

Исчезло эхо. До весны

От многоснежья стало глухо.

 

Но первый ласковый снежок,

Как говорится, не лежок.

И солнце – рыжая корова –

Слизнула снег, и будь здорова.

И обнажились листья, грязь,

Большая лужа у забора…

 

Сиротский день сменился скоро

Промокшей мглой. В полночный час

Луна как выпученный глаз

В мое уставилась окошко.

На крыше заорала кошка,

Что разругалась вдрызг с котом.

Но скоро я забылся сном

В домишке рубленном моём…

 

И мне приснился белый заяц,

Пухлявый, шустрый, озорной.

За ним я гнался, запинаясь,

По узкой тропочке лесной.

 

И вдруг проснулся. С изумленьем

Увидел, как в моём окне

Снежинки заняты круженьем

В рассветном блещущем огне.

 

И снежный белый пухлячок

Всё вкруг накрыл мягчайшим пухом.

За стенкой кашляла старуха.

И звонко-звонко пел сверчок. 

 

 

Белка

 

Ступая бережно и мелко,

Всегда готовая к прыжку,

Гуляла парковая белка

По затвердевшему снежку.

 

Несла торчком хвост-опахало,

Султаны шерсти на ушах.

Она глазёнками сверкала,

Храбрилась, но природный страх

 

Не покидал её, милашку.

Она взметнулась на сосну,

К стволу прижалась нараспашку

И стала слушать тишину.

 

И вот, спустя всего минуту,

Уже медлительный прыжок.

Она, подобно парашюту,

Перелетела на дубок.

 

И, коготком вцепившись в ветку,

На ней качалась, чтоб потом

С всего размаху прыгнуть метко,

В своё дупло, где стол и дом.

 

 

Поэт земли своей

 

В далёкой сельской местности

Поэт земли своей

Живёт суровой трезвости,

Без денег и друзей.

 

Сто лет избёнке рубленой.

Ему – полста годов,

Певцу страны, разрубленной

На несколько кусков.

 

Он слабо верит власти,

И та не про него.

И о буржуйском счастье

Не знает ничего. 

 

Он хочет слышать новости,

Что на Руси родной

Прибавилось и совести,

И доброты людской.

 

Что богачи всё злато

Свезли на двор Кремля.

Была Москва богата,

А стала – вся земля.

 

Об этом он напишет

Балладу в двести строк.

Уверовав, что слышит

Его стенанья Бог.

 

Но нет поэту фарта,

Хоть на кон ставит жизнь.

Инсульты да инфаркты

Беднягу заждались.

 

В потёмках взвоет «скорая»,

Жена чуть-чуть всплакнёт.

Без славы и позора он

Сойдёт под вечный свод.

 

 

Играла музыка в саду

 

Играла музыка в саду,

Луна светила.

Скажи мне где, в каком году

Всё это было?

 

Скажи, чего не насулил

Мир нам в начале?

О, как я мало сохранил

Надежд в печали.

 

Я потерял событий нить

Средь суесловья.

И мне тебя не возвратить

Из тьмы безмолвья.

 

Никто не даст мне тайных сил

Стать снова юным.

Венчально-белый снег накрыл

Наш час безумный.

 

И ты молчишь, и над тобой

Лишь холод вечный.

Ты в нём сияешь молодой

Звездою млечной.

 

Где были мы, в каком году

Мечтали страстно?

Играла музыка в саду

Светло и ясно. 

 

 

ЛЕДЯНОЙ ПАРОМ

 

Россия, кем ныне ты стала,

Куда тебя время несёт?

Об этом молва не сказала,

Молчит твой усталый народ.

 

Он тысячу лет нёс страданья,

Мечтая о счастье своём.

И занят сейчас выживаньем

Без мыслей о чём-то ином.

 

Грядущее – горше полыни.

И в душах – сквозняк и надлом.

Ведь мы всей Россией на льдине

Над бездной вселенской плывём.

 

О прежнем печалиться поздно.

Мы связаны общей виной.

К сияющим мертвенно звёздам

Несёт наш паром ледяной.

 

Закончилась русская книга,

Иль новая ждёт нас судьба?

На грани последнего мига

Удержим ли сами себя?

 

И смертную чуя тревогу,

Я вдруг, содрогнувшись, пойму,

Что движемся все мы не к Богу,

А прямо в кромешную тьму.

 

ВЕСНА ЗАПОЗДАЛАЯ

 

Весна разгулялась, так что же

Ты грустен, ведь рада земля?

И кроткой застенчивой дрожью

Шумят под окном тополя.

 

Внезапный предутренний ливень

На ветках листву освежил.

И мило она говорлива.

И много в ней радостных сил.

 

Твоим настроеньем осенним

Нельзя их заставить опасть.

Безудержно правит цветеньем

Весенняя звонкая власть.

 

Но что это?..

Дрогнула ветка,

Мелькнуло девичье лицо.

Смеясь, пробежала соседка,

Калиточным звякнув кольцом.

 

Пусть мельком тебя оглядела,

И смехом чуть-чуть обдала.

Но всё вкруг, ликуя, запело,

Весна в сердце с песней вошла.

 

 

Бог и пустота

 

Всё шире знаний круг,

И всё длинней черта

Границы с непроглядной

Тьмой незнанья,

Которую не сможет никогда

Рассеять человек,

И тайну мирозданья

Раскрыть в её

Бескрайней полноте –

Мы так и будем вечно на черте.

 

Но стоит ли об этом,

Друг мой, горевать,

И обвинять себя,

Что ум у нас обычный?

Ведь тайну Бога нам не

Разгадать,

И мы не в силах

Разумом объять

Его воистину

Вселенское величье.

 

И это – истина

Для мира, для страны,

И для тебя, Ивана…

Ведь признайся,

Коль на тебе

Застёгнуты штаны,

Не выскочишь из них,

И даже не пытайся.

 

Господь, наверно,

Смотрит на возню

Детей своих,

Чья участь не случайна.

И простирает к ним

Незримо длань свою,

Которая пуста.

И в пустоте вся тайна.

 

ИСКУШЕНИЕ

 

Я научился улыбаться,

Стал, наконец-то, понимать,

Что глупо выглядеть страдальцем,

Когда всем хочется плясать.

 

Не продохнуть порой от смеха,

Хоть жизнь похожа на войну.

Лихого времени потеха –

Разворовать свою страну.

 

И мне привычной стала поза

Весельчака на каждый час.

Меня засасывала проза

Пустяшных и трескучих фраз.

 

Но гений, мой хранитель, грубо

Смирил к предательству порыв,

И я до боли стиснул зубы,

Лицо в ладони уронив.

 

СКВОРЕЦ

 

Весна спешит со всех сторон,

Её приход и зрим, и слышен.

И, распахнув дверь, на балкон

Я утром ей навстречу вышел.

 

Везде хозяйничал апрель,

Свисали с крыш сосулек гроздья.

И в жестяной карниз капель

Хрустальные вбивала гвозди.

 

Шурша, осел большой сугроб.

Вдруг солнце глянуло украдкой.

На проводах скворец взахлёб

Запел над уличным порядком.

 

И пусть он пел не для меня,

А для своей подруги милой,

Но столько страсти и огня

В том песнопенье буйном было,

 

Что солнце стало греть сильней,

И ледоходом Волга вскрылась,

И вспыхнул радугою ручей,

И верба в пух принарядилась.

 

ТВОРЧЕСТВО

 

Над миром круто встала тень.

Зажглась звезда в дали глубокой.

Ещё один уходит день

Без сожаленья и упрёка.

 

О чём жалеть, кого винить,

Что пустоцветна плода завязь?..

Я даже вздоха возвратить

И не могу, и не пытаюсь.

 

На временную глядя нить,

Я не поверю мысли вздорной,

Что мир открытьем одарить

Возможно лишь трудом упорным.

 

Что рождено слепым трудом,

То ремесло, но не творенье.

Где запах пота слышен, в том

Нет даже плеска вдохновенья.

 

Лишь иногда во тьме труда

Внезапно вспыхнет свет великий.

Ум озаряет красота

За жизнь лишь считанные миги.

ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

 

Лишь детству дано не забыться.

Я помню, как ждали тогда

В глухих деревнях и столицах

Затмения, будто суда.

 

Мир слухами полнился, спорил,

Пророчествам верил любым.

Отмыкав военное горе,

Все радости ждали за ним.

 

Я помню затмение солнца.

Сияющий полдень потух.

Мы с другом смотрели в стекольце

На меркнущий солнечный круг.

 

Собака к нам жалась в испуге.

Приникло к земле воронье.

И стало так тихо в округе,

Что слышал я сердце свое.

 

Затменье, как черная птица,

Закрыло сияющий диск.

Но свет продолжал еще биться

Короной расплавленных брызг.

 

И лопнули черные кольца,

Рассеялся пепельный свет.

И вспыхнуло новое солнце

Над миром, уставшим от бед. 

 

В ТУСКЛОМ НЕБЕ ЗАРНИЦА ИГРАЕТ

 

В тусклом небе зарница играет.

Неизвестность томит и гнетёт:

Не пойму – божий день наступает,

Или вечная тьма настаёт.

 

Долго длится моё ожиданье.

Слышу тяжкие вздохи вокруг,

Чьи-то клятвы, угрозы, стенанья

Неумолчно терзают мой слух.

 

Клубы мрака крадутся близ двери,

Словно мёртвые тени живых.

Все мои дорогие потери,

Не смогу я вернуть, ни на миг.

 

В толчее, в суете бесполезной

Я оставил немало могил.

Мне душа порой кажется бездной,

Столько горьких утрат я вместил. 

 

Я предвижу конец невесёлый,

Но ничуть не печалюсь о нем.

Встану я, одинокий и голый,

На последнем распутье своём.

 

Ливень паводком хлынет над рожью,

Чтобы гуще взошли зеленя.

Всё, что было мне правдой и ложью,

Смоет он беспощадно с меня.

 

И, отвергнув всех идолов века,

Я уйду из-под власти людей,

От свободы и прав человека,

В царство воли грядущей моей

 

СВИЯГА

 

Водовороты прут со дна.

Упруг воды напор.

Свияга Волге хоть родня,

Течёт наперекор.

 

Весной она налита всклень.

Зимой во льду томится.

А летом…

Летом целый день

Над ней играют птицы.

 

Играют чайки и стрижи,

И солнечные пятна.

Порой Свияги виражи

Не до конца понятны.

 

Течет среди полей, вольна.

Но около Симбирска,

Как бы играючись, она

Вдруг к Волге жмётся близко.

 

Им не даёт сойтись гора,

Обняться, вместе слиться.

Но ничего, придёт пора,

И встреча состоится.

 

Свияга Волге, словно дань,

Отдаст свою свободу.

Гостеприимная Казань

Соединит их воды.

 

ВЕСНА ЧУТЬ-ЧУТЬ ЗАМЕДЛИЛА РАЗБЕГ

 

Весна чуть-чуть замедлила разбег.

Пахнуло мерзлой сыростью, туманом.

И выпавший под утро бледный снег

Был самым настоящим, не обманным.

 

Затлел рассвета хлипкий огонек.

День обещал быть тусклым, непогожим.

Потрескивал пузырчатый ледок

Под жесткими подошвами прохожих.

 

Весна казалась хмурым ноябрем,

Засыпав снегом избы, огороды.

И под ее распахнутым крылом

Еще таились вьюги, непогоды.

 

Поторопились радоваться мы

Погожим дням. Увы, права примета,

Что ранняя весна берет взаймы

Тепло и свет у будущего лета.

 

И жизнь не забывает никогда

О вечных должниках и ждет расплаты.

Мы платим грустью в зрелые года

За то, что были счастливы когда-то.

 

НАД ЗЕМЛЕЮ ТУМАН-СНЕГОЕД…

 

Над землёю туман-снегоед,

Шорох, шёпот и шум ледохода.

И скворчиною песней воспет

Твой рассвет, молодая природа.

 

День встаёт над простором полей,

Золотой, как девичий румянец.

В говорливом кругу голубей

Начинается свадебный танец.

 

Под сиянием вешней зари

Чуют сердцем веселые птицы,

Как восходит тепло изнутри

Изнемогшей под снегом землицы.

 

Как в её потаённой глуби

Вызревает горячее лето.

И под гимн журавлиной трубы

Травы ищут простора и света.

 

Богородская травка взошла.

Лук зелеными брызнул лучами.

И потоки густого тепла

Растеклись, словно мёд, над полями.

 

*** 

Дочь умерла. Жива старуха мать,

Хоть жизни той давно уже не рада.

Вся в кружевах и вышивках кровать

Уж сорок дней стоит, никем не смята.

 

Вчера пять-шесть старушек собрались,

Покойницу блинами помянули.

Молитвы пошептали, разбрелись,

Оставив мать одну сидеть на стуле.

 

В жилище неживая тишина,

Сдавила сердце матери кручина.

За белый свет глядит уже она,

Подгнили корни, сломана вершина.

 

 ЗВЕЗДОЧЁТ

 

От звёзд я взор свой долу обратил

И вопросил себя, зачем ты, умник, столько

Разглядыванью звёзд лет жизни посвятил,

Не разгадав их смысла ни на сколько?

 

Единственное, что я сам постиг,

Так это то, что гибнут даже солнца.

Но на вопрос, откуда мир возник,

Ответа нет, и вряд ли он найдётся.

 

От звёзд я взор свой долу обратил,

И вдруг в себе увидел человека.

И землю предков, родичей открыл,

Хотя её топчу уже полвека.

 

Земля одна. И всё родное здесь –

И радость, и боли поколенья.

Любить её такой, как она есть,

Я должен, словно мать, без понужденья.

 

Земля одна. И всем понять пора,

Что мы на ней – хозяева и гости.

Она  источник мира и добра,

А мы – причина пакости и злости.

 

Прозренье  сердца отметает ложь.

Я все вокруг душой воспринимаю.

И буйно колосящуюся  рожь

К груди с восторгом детским прижимаю.

 

 

ПОЛ-ЛЕТА НЕТ...

 

Пол-лета нет, как не было, оно

Сначала тополиным пухом сыпануло,

Затем грозой с дождём и градом нас пугнуло,

Но нет жары, и не было давно…

 

И кто там, в канцелярии погодной,

Распоряжается, не ведомо сегодня.

Как на земле, там тоже беспорядок,

Во всём неразбериха и упадок,

То дождь, то сушь, то холод, то жара… 

 

И у меня, как всякого Ивана,

Нет в голове, и не было Госплана,

Мне каждый день погоду подавай,

Да с мясом щи погуще наливай…

 

На пенсии почти сладка житуха.

Сижу, пью чай и слушаю вполуха

По радио про Крым и про Донбасс,

Которые уже не беспокоят нас,

Поскольку не влияют на погоду…

 

КАЗАЛОСЬ ЛЮДЯМ...

 

Когда Земля была ещё не шаром,

А плоскостью, лежащей на китах,

То человеку всё казалось карой,

Что только не свершится в небесах.

 

Луны иль солнца  полное затменье

Панический внушало людям страх.

Оно казалось им предупрежденьем,

Начертанным  для смертных в небесах.

 

Людьми тогда повелевали чувства,

Суля всем наказанье за грехи.

Считались карой Божией безумства

И грозовых, и огненных стихий.

 

Казалось людям, что в бурлящей бездне

Им уготован неизбежный ад.

И небо преисподнею разверзла,

Чтоб без разбора всех казнить  подряд.

 

Но затихал природы гул тревожный,

И день привычно суетный вставал.

И человек про заповеди Божии

До нового затменья забывал.

 

ВСЁ УХОДИЛО ПРОЧЬ И НАВСЕГДА...

 

Я видел сон, что улетаю прочь

Из жизни человеческой куда-то

Во тьму, из коей поднималась ночь

Над пламенем последнего заката.

 

 Внизу сияла русская земля,

Неся забот и огорчений бремя.

Там навсегда остались жизнь моя

И в суете растраченное время.

 

Всё уходило прочь и навсегда.

И в миг последний вспомнились родные.

Из времени, как будто изо льда,

Вдруг вытаяли тени их живые.

 

Как ты была прекрасна и чиста,

Любимая! Я видел миг разлуки.

Ты навсегда осталась у моста,

Застыв в немом и трепетном испуге.

 

Стояла на краю перрона мать,

Беззвучно над судьбой моей рыдая.

Я к ней тянусь, хочу её обнять…

И вечность ледяную обнимаю.

 

НА ВОДОПОЕ

 

В дорожной колее цветёт вода.

Летит пчела, позванивая в зное.

Над городьбой провисли провода.

И весело блестит стекло речное.

 

На красной глине конские следы.

И шепчутся, пошумливая, ивы.

Прохладный  ветерок летит с воды.

И треплет лошадям хвосты и гривы.

 

И жеребец, закончив  водопой,

Косит ревниво глаз на кобылицу.

И низко пролетая над рекой,

Кричит надрывно пигалица-птица.

 

 

Симбирский временник:

Никольское-на –Черемшане

 

Над гладью Черемшанского залива

Печально увядал светила лик.

Из сумеречных вод, сгущавшихся лениво,

Туманный силуэт дворца возник.

 

За копьями узорчатой ограды

(Я б не поверил, коль не видел сам)

Мерцали мрамором сквозные колоннады.

Как шлемы, были башни по углам.

 

Журчал фонтан. Песчаные дорожки

Вели к крыльцу под каменным шатром.

За окнами порывисто и дрожко

Мерцали свечи трепетным огнём.

 

Играл оркестр. И в зале силуэты

В причудливых нарядах, париках

Под музыку скользили по паркету,

Беседуя на разных языках. 

 

И рядом – стол, где яств был преизбыток.

Здесь царствовало под хрустальный звон

Токайское – любимейший напиток

Вельмож екатерининских времён.

 

О свежих новостях велась беседа,

Что чернью обезглавлен Людовик,

И, усмирив мятежного соседа,

Суворов обратил к французам штык.

 

За ломберным столом сдавали карты.

Четыре старца углубились в вист.

И вдруг – в саду захлопали петарды,

Взвились шутихи, сыпля гроздья искр.

 

А к берегу причаливали лодьи

С рожечниками, с хором, полным сил.

Хозяин всех гостей своих сегодня

Речной прогулкой угостить решил.

 

Всяк тешил, как умел, свою охоту...

Но занялась восхода полоса,

И каменный дворец ушёл под воду.

Утихла музыка, и смолкли голоса.

 

Костёр погас. Росы ознобной сырость

Сочилась из тумана на траву.

И я не знал: всё это мне приснилось,

Иль видел чудеса я наяву?..

 

Свет памяти минувших поколений

Внезапно вспыхнул и погас во мгле.

И, может, правда – всех ушедших тени

Блуждают на покинутой земле.

 

ЗЕМЛЯ ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА УСТАЛА...

 

Обноски девятнадцатого века,

Мы жадно смотрим в двадцать первый век,

Пытаясь разглядеть в нём человека,

Кто вразумит одномоментно всех.

 

На все вопросы сразу даст ответы.

И вопросит кремлёвские умы:

Остались ли герои и заветы,

Над чем ещё не надругались мы?

 

Чего нам ждать в столетье двадцать первом,

К чему стремиться должен человек?

Какие будут мысли, страсти, нервы

Его терзать и двигать новый век?

 

Мы шар земной опутали металлом,

И потеряли веру в чудеса.

Земля от человечества устала,

Грядёт времён глухая полоса.

 

Прозрений нет. Во всём засилье прозы.

Дух обескрылил в суете мирской.

Развеялись надежд вселенских грёзы,

Остались кровь и рабский страх людской.

 

Осталось всё великое в столетье

Борьбы за равноправие идей.

И ничего святого нет на свете,

И нет великих жертвенных людей.

 

Те, что мечтали сказку сделать былью,

Покинули давно безбожный свет.

И стали безымянной мертвой пылью –

Повсюду явь, где сказкам места нет.

 

Дорогу к счастью не начать сначала.

Вновь не зажечь погаснувшей звезды.

Земля от человечества устала,

И, видимо, недолго до беды.

 

Я ГОЛОС ОКЕАНА СЕРДЦЕМ СЛЫШУ...

 

Я не ищу в пустых сердцах созвучья

Моей на боль настроенной душе.

Мои мечты сгорают, словно тучи,

На огненном закатном рубеже.

 

Но в одиноком веке разобщенья

Чему я сердце отдаю, когда

Не жажду ни любви, ни сожаленья

Во власти повседневного труда.

 

Грущу ли в дождь, иль улыбаюсь снегу,

Я знаю, что всему есть свой черёд.

Огромен мир, но тесно человеку

В цепях меридианов и широт.

 

Я их првал, и будущее вижу,

И в нём себя, и весь вселенский путь.

Я голос океана сердцем слышу,

Он, словно вечность, бьётся в мою грудь.

 

И негасимый свет над ним струится

На всё, во что я верить не устал.

И дыбится пучиной, и клубится,

Меня вбирая, мой девятый вал.

 

ГЕНИЙ

 

Изведал он презренье и гоненье,

Но ни умом, ни сердцем не остыл.

От тьмы земной его спасло стремленье

В поэзии достичь высот светил.

И мощным взлетом Гений подтвердил

Высокое своё предназначенье.

 

Его судьбы заветный пробил час.

Но вымолвил он слово не для вас,

Кто слеп и глух к его мечте и воле,

Кто захватил все должности, все роли,

Все почести, все славы… 

 

Он другой.

Он Гений тех, кто видит Русь живой,

И в божьей справедливости счастливой.

Он Гений тех, кто верует в любовь,

И каждое его духотворенье –

Освобожденье от людских оков,

От страстного земного притяженья.

Поэзии молитвенный посыл

Ко всем, живущим в двадцать первом веке, 

Что мощным взлётом Гений подтвердил

Божественное в каждом человеке.

 

ТЕНИ СУДЬБЫ

 

Ужасный день – с утра я обречён

Уйти опять в свои воспоминанья.

Они, как будто лазерным лучом,

Взрезают глубину и мрак сознанья.

 

И все мои ошибки прошлых лет,

Судьбы поэта чуть живые тени,

Являются ко мне, чтоб получить ответ,

Измученными жертвами гонений.

 

Я, словно деспот, много-много раз

То грозно, то искательно-сердечно

Пытался их ласкать, придумывал им казнь,

То умолял забыть меня навечно.

 

Но всё напрасно... И когда один

Я остаюсь с болезненною думой,

Они на свет выходят из глубин

Души воспоминанием угрюмым.

 

И медленно влачатся в тишине

Моих раздумий, горьких и унылых.

Я всё хочу забыть, но нет забвенья мне,

Его уже я вымолить не в силах.

 

ПОХВАЛА ЛЖИ

 

Привычны мы обманывать себя

И соглашаться с тем, чему нет веры.

Любого современника судьба

Хранит, как шрамы, этому примеры.

 

Мы склонны верить посулам пустым

И падки на фальшивые обновы.

Но не себя в ошибках мы виним,

А на кого-то всё свалить готовы.

 

Всю  жизнь свою мы заняты борьбой

Самих с собой, бессмысленной и рьяной.

Что ж, человеку в дозе небольшой

Совсем не вреден яд самообмана.

 

Насквозь отравлен наш фальшивый век,

Но в этом он не хочет признаваться.

И без вранья не может человек,

Чтоб на виду у всех покрасоваться.

 

Себя поставить обществу в пример,

Как истины ходячее зерцало.

Но если бы не стало лживых вер,

 

То правда никогда б не воссияла.

 

ПРОГУЛКА В ПАРКЕ

 

Старинный парк – приют крикливых птиц,

Собак бродячих и бездомных лиц,

Чуть посвежел за пару дней до мая.

На солнцепёке травка молодая

Взошла по бугоркам, и мне уже не грустно.

Подманиваю голубя, он грузно,

Покачиваясь, шествует ко мне.

 

Но я уже в прозрачной вышине

Узрел гусей пролётную станицу.

И восхитился тем, что мир пригож,

И день похож на чистую страницу.

 

И первым в нём нарисовался бомж.

– Без курева,  сказал он, – пухнут уши.

И тяжко на душе, хотя весна.

 Без курева меня одышка душит,

Ещё, братан, дай на стакан вина…

 

Я вытряс из кармана медь и никель,

И высыпал просителю в ладонь.

Померкло  солнце, и гусей пролётных клики

Накрыло злое карканье ворон.

 

От свалки в парк приполз вонючий  дым.

Матёрый пёс загавкал, и за ним

Вся свора загалдела, зарычала.

Весну спугнула, и она пропала,

Моя весна…

 

                      День отсырел, намок,

Но я им был доволен, видит Бог,

Ведь что-то в душу от него запало,

И через много лет в свой неизбежный  срок

В моих стихах небрежных прозвучало.

 

ИППОДРОМ

 

Окраина берёзового парка.

Ворота, флаги, статуя коня.

В зените солнце. Ветрено и жарко

На ипподроме в середине дня.

 

Бьёт колокол. Удар внезапней грома

Прорвал плотину старта, и летит

Забег, пыля, по кругу ипподрома,

Под рев трибун и перестук копыт.

 

От напряженья чуть не рвутся вены,

Сердца готовы лопнуть от натуг.

С коней сползают клочья белой пены

И падают на пыльный чёрный круг.

 

Здесь у судьбы на всех одна лишь карта

На выигрыш, но каждый её ждёт.

Азарт погони, игрового фарта,

Взволнует всех и сразу же пройдёт.

 

Другой забег не медлит. Кони мчатся.

Опять азарт – до темноты в глазах.

Опять кому-то выиграть удастся,

А остальным – продуться в пух и прах.

 

На ипподроме заменяет счастье

Возможность испытать свою судьбу.

Так было и пребудет, пока страсти

Способны обратить народ в толпу.

 

Много было крови, шума, пыли

 

На просторах родины эпоха,

Третья за век, шествует уже.

Под ногами старая дорога.

Сумрачно и тяжко на душе.

 

Здесь когда-то все мы жили-были.

И, прощаясь с Богом навсегда,

Растоптали Русь, разворотили,

Много было крови, шума, пыли,

Всё ушло – осталась срамота.

 

Не топорщь, двуглавый, зряшно крылья,

Не взлетишь ведь, силушка не та.

 

Не воскреснет жалкий Николашка,

Что погиб под молотом-серпом.

На душе и сумрачно, и тяжко –

Жалко разоренный русский дом.

 

Надо строить новый, но где руки?

Кто прораб? И кто хозяин в нём?..

И не все же ленинские внуки

Неучами стали и ворьём?..

 

До коммуны не доехал поезд.

Разбежались люди кто куда.

Можно всех найти, вернуть, но совесть

Мы теряем раз и навсегда.

 

ОСКОЛКИ ВРЕМЕНИ

Юрию Ровенскому

 

Умчались на север метели,

Пылая морозным огнём.

Упругие струны капели

Звенят молодым серебром.

 

В них слышится радость и нежность,

Как в песнях родной стороны.

Приятна и мне неизбежность

Прихода тепла и весны.

 

Но есть в этом чувстве горчинка,

Нетрудно её распознать,

Что сыграна жизни пластинка,

И мне молодым не бывать.

 

Лишь память не знает покоя,

Бросая на прошлое взгляд,

Берёт то одно, то другое

Из прожитых дней наугад.

 

Печалюсь порой, да что толку –

Так много успел я забыть.

Минувшую жизнь из осколков

Уже целиком не сложить.

 

НИТЬ ПОЗНАНЬЯ

 

Нет, не прозреет этот век,

Не дорастёт до состраданья.

И бесполезны, человек,

Твои благие пожеланья,

 

Чтоб всем по совести жилось,

И правда миром управляла,

Чтоб убывала в людях злость,

А доброта лишь прибывала.

 

Но жизнь похожа на загон,

Где лишь одни входные двери.

И ты не Ньютоном рождён,

Чтоб всё понять и всё измерить.

 

Живя под низким потолком,

Ты обречён, забыв про небо,

Быть суетливым паучком,

Плетущим нить познанья слепо.

 

Та нить одна на всех людей:

Рожденье, жизнь и смерть – на ней.

 

Пёс и матрос

 

С вьюгой явились и морось, и снег,

А с ними – потёмки и сырость.

Порт стал угрюмым, как человек,

Попавший к судьбе в немилость.

 

Раньше темнело, светало поздней.

Скукожился день, как моржёвая кожа.

Из сумрачных туч на суда и людей

Летела, как дробь, ледяная пороша.

 

На кромке причала бродячий пёс

Выкусывал лёд из обмёрзшей лапы.

К нему подошёл подгулявший матрос

В чёрной фуражке с серебряным «крабом».

 

– Такая случилась, братишка, беда,

Людьми она смертью зовётся:

Ушел твой хозяин во тьму навсегда,

К причалу уже никогда не вернётся.

 

Того, кто тебя за собою таскал,

Зарезали в драке случайной по пьяни.

Топай за мной на торговый причал —

И скоро будешь гулять по Гаване.

 

Свистнув, во тьму зашагал матрос,

В стылую морось и мокрую вьюгу.

Помедлив, за ним потащился пёс,

Горько скуля по погибшему другу.

 

Время продолжило свой мерный бег,

Даря то худые, то добрые вести.

С неба сочились морось и снег.

Пел и плясал ресторан в предместье. 

 

 

Поле Божие

 

Земля есть поле Божие, где Он

Возделывает род людской с любовью.

От допотопных и до сих времён

Его и жнёт, и засевает новью.

 

Неведома нам Господа страда,

Как и судьба людского урожая.

Уходят поколенья навсегда

В минувшее, судьбы своей не зная.

 

Всё знает Бог. Он каждое прозрел

Созревшее зерно в своих сусеках.

И все они пойдут на передел –

Он перемелет души человеков.

 

Свою к ним всепрощения любовь

Он красотой божественной умножит.

Добром удобрит человечью новь.

И высеет её на поле Божием.

 

 

Шекспир звал смерть

 

Шекспир звал смерть…

Поэта навестить

Пришла безносая,

Нависла над кроватью,

Готовая принять в свои объятья

И в вечность навсегда препроводить.

 

– Так ты готов расстаться с белым светом?

– Вполне готов, но умертви сначала

Всё в мире Зло. И лишь тогда с поэтом

Расправишься… В творениях своих и я, бывало,

К героям скор был на поспешные расправы.

Порой, успеха ради, потакал мой стих

Людским страстям. Я славил век кровавый,

И был рабом всех слабостей своих,

И вёл себя порой как соучастник Зла.

 

– Не мне судить твои великие дела.

Поэты простодушны и беспечны,

И счастливы, пока всеядная толпа

И рукоплещет им, и щедро платит.

Но мнения людей, увы, не долговечны.

Тебя, Шекспир, ждёт странная судьба:

Так дельно рассуждать порой о злате,

И даром пять веков кормить актерский люд

Своим драматургическим наследством,

Оправдывать высоким лицедейством

Всё то, что покарает Страшный Суд –

Слыть гением всемирным, а потомкам

Оставить споры – был ты или нет…

 

Вопросов много, и на них ответ

Теряется в загадочных потёмках.

Ты сам хоть разберись в своей судьбе,

А после позови попа с распятьем.

Я буду рядом и я явлюсь к тебе,

Чтобы принять в бесстрастные объятья.

 

– Зову я смерть… И судий никаких,

Что ныне здравствуют иль снова народятся

Хвалить меня, порочить, издеваться,

Я не приемлю – Правда выше их…

 

 

Сурки и орлан

 

Седые стрелы ковыля…

И жёстче конского копыта,

Сухая в трещинах земля

Ходами-норами изрыта.

 

Подобно столбику стоит

Сурок дозорный на кургане.

Он – то вокруг себя глядит,

То взгляд задержит на орлане.

 

И хищник зорко смотрит вниз.

Чтоб выбрать жертву по наитью.

Вдруг раздаётся внятный свист –

И мигом все зверьки в укрытьи.

 

Торопят спрятаться сурчат

За жира пышные сурчихи,

Сурки вальяжные спешат…

Все в норах скрылись и притихли.

 

Орлан взмывает резко вверх

К летящим облачным сединам

И долго кружит без помех

Над поселением сурчиным.

 

Ему, конечно, невдомёк,

Что там, внизу, в бурьян забился,

От смерти спрятался сурок.

Он жив, но мёртвым притворился.

 

Заката огненный расплав

Павлина перьями играет.

И ветер крыльями поймав,

Орлан полет свой продолжает.

 

 

Скрипучий винтик государства

 

Скрипучий винтик государства,

Совсем недавно я узнал,

Что коль судьбой даны мытарства,

То их никто не миновал.

 

Премного радужных мечтаний

Знавал я в юности моей,

И необузданных желаний,

И ослепляющих страстей.

 

Я видел будущее в красках

Знамён победного огня.

И было много в этих сказках

Надежд на счастье у меня.

 

И я спешил младые годы

Скорей пройти и взрослым стать.

– Хлебнёшь и счастья, и свободы, –

Бывало, говорила мать.

 

И вот призвали сына власти,

И подобрали мне хомут.

И в море будущего счастья

Есть потной капелькой мой труд.

 

В кругу забот, в ярме работы

Я жил и горько прозревал.

Узнал я цену той свободы,

Что в давнем детстве потерял.

 

Но без ответа оставался

Вопрос, что сам себе задал:

– Куда спешил, куда я мчался,

Зря время жизни жёг и рвал?

 

 

ОДИН ИЗ БЕЗДАРНО ПОТЕРЯННЫХ ДНЕЙ, 1985

 

День соткан из привычных мелочей.

Звонок будильника. Курецкий хриплый кашель.

Подъём. Бритьё. И завтрак без затей:

Грузинский чай, яичница иль каша.

 

Пешком на службу через полчаса

Я добираюсь. Там уже все в сборе,

И кружатся  в пустячном разговоре

Всё те же каждым утром словеса:

 

О повышенье цен, хоккейном матче,

Об урожае овощей на даче,

О том, какие новости в Москве,

И что у Горбачёва в голове…

 

Вот стол и стул – пристанище моё

В запечном закутке, с окном без неба,

Где полный день рабочий, ради хлеба,

Сижу я, редактируя враньё.

 

Как персонажи злой садистской шутки,

В брошюрках, сотворённых на авось,

Уродцы фраз, словесные ублюдки,

Мелькают роем, умерщвляя мозг.

 

Про гонорею, геморрой и грипп –

Буклеты методички и листовки,

Ума пустопорожнего уловки,

Бумажная безжизненная зыбь.

 

Шуруп в бюрократической машине,

Нагружен, чтоб насквозь не проржавел,

Я задыхаюсь от бездельных дел,

Которым ни конца, ни середины. 

 

Я всунут в вечный двигатель бумаг,

Приказов письменных и устных повелений,

Овеществлённых словоблудных мнений,

В которых не продраться мне никак.

 

Но бьёт двенадцать – вот он час обеда.

Спешу в столовую, где рыбная котлета

С  гарниром макаронным, жидкий чай,

В меню неистребимы общепита,

Как грязь на столиках,  из кухни сальный чад,

И звон посуды в моечных корытах.

 

Но что поделать – невелик начальник,

Поев, я в сквер иду на перекур,

Где пуделем подстриженный кустарник,

Литой чугун оград, скамей и урн.

 

Свистит в кустах, облитых зноем, птица,

Шумит листва, какой приятный миг…

Хочу вздремнуть, но не могу забыться,

Своё не отработавший должник.

 

И снова, как с ума бы не сойти,

Не уступить загульному разгону,

Бессмысленной работой до пяти

Прикован я к столу и телефону.

 

А РУСЬ ВСЁ ТАК ЖЕ…

 

Пришёл парнишка из села в столицу,

Первопрестольный златоверхий град.

За пазухой, как пёрышко жар-птицы,

Принёс стихов заветную тетрадь.

 

В глазах озёрных ожиданье чуда

Поэзии в хрустальном терему.

Эстеты, разомлевшие от блуда,

Рукоплескали, нехотя, ему.

 

Скандалами отравленная слава

Сжигала душу, словно кокаин.

Поэзии похмельная отрава –

Пришла известность, но он был один.

 

И в нём не угасал таланта пламень.

Стихи вскипали половодьем чувств.

В них пела, обливаясь кровью, Русь,

Что в гору волокла Сизифов камень

 

Марксизма-ленинизма…

Он сорвался,

Как паровой каток, давя народ,

Всех превращая в безымянный сброд.

Эксперимент, увы, не состоялся. 

 

Остыло многое, но стих не остудить.

Он плещется волной людского моря:

«А Русь всё так же будет жить,

Плясать и плакать у забора…»

 

1 ЯНВАРЯ 2016

 

Я проснулся от робкого свиста.

В окнах дома рождалась заря.

Над землёю тревожно и мглисто

Занялся первый день января.

 

И неспешно жгуты снежной пыли

По сугробам текли вверх и вниз.

И упругие красные крылья

Простирал день в морозную высь.

 

Он взлетел, словно юная птица,

И развеял над родиной тьму.

От заброшенных сёл до столицы –

Все тянулись с надеждой к нему.

 

Сколько радости, веры и силы

Вдруг открылось под небом родным.

Даже милые сердцу могилы

Обновились снежком молодым.

 

Все поверили в жизнь без боязни,

Что вот-вот оборвётся их путь.

Для того и случается праздник,

Чтоб надеждой себя обмануть.

 

МНЕ – МНОГО ЛЕТ

 

Сто двадцать восемь грамм стихов,

Сто двадцать восемь грамм поэзии

Я бандеролью отослал в журнал,

Наверно, по инерции, ведь поздно

Мечтать о славе, вечности, деньгах,

Коль не стремился к ним в иные годы.

 

Мне – много лет.

Я славно прожил жизнь,

Не изменял своим мечтам и думам.

Моя душа всегда стремилась ввысь

Над веком, подловатым и угрюмым.

 

Но не судья я веку и народу.

Хам  восхотел – и получил свободу.

Как в гноище, сейчас он тонет в ней.

Я честный регистратор мёртвых дней

Безвременья и пошлых имитаций

Великих мыслей и вселенских дел.

 

Я прожил жизнь. Всё сделал, что сумел.

Не надо ни оваций, ни нотаций.

 

СОЛОВЕЙ

 

Был старый Новый год, и ради шутки я,

Чтоб оживить хоть чем-то

Праздник-перестарок,

Вам преподнёс живого соловья.

И вместе с ним

Не позабыл в подарок

 

Вложить и ветку, на которой пел

И бойкие откалывал коленца,

Похожий на воробышка пострел,

Чье пение очищает ум и сердце.

 

Сейчас, увы, опошлена любовь.

Но соловьи за это не в ответе.

Предпочитая визги воробьев,

Их пения не слушают поэты

 

ГОЛУБИ

 

Сосед занялся ловлей голубей,

Им скручивает шеи без пощады.

Он стар и не стесняется людей,

А те и сами отвернуться рады.

 

Он говорит, что пенсионных крох

На жизнь не хватит, как их не примеряй.

Что новой властью разведён, как лох,

А он всю жизнь начальству слепо верил.

 

Он говорит, что продал ордена

И не справляет праздников отныне.

Что ордена? Коль рухнула страна,

И все мы, как папанинцы, на льдине.

 

Он говорит...

Я слушаю, молчу,

Пивка ему подплёскиваю в кружку.

Вот голубь, сделав дерзкую свечу,

Как обречённый, падает в ловушку.

 

По дворику летает пух-перо.

И как-то слабо верится в добро...

 

Луна

 

Мне не спалось.

Луна в окне

Свечением ярким донимала.

Я вышел в сад и в тишине

Увидел, что Луна стояла

Над горизонтом…

И дрожала,

Как бледно-жёлтое желе,

Стремясь приблизиться к Земле.

 

И, притушив свеченье звезд

Своей разбухнувшею тушей,

Лишила сна людские души

Догадкой, что Господь всерьёз

Решил греховный мир разрушить.

Что свет Луны – последний свет…

Он поселил в сердцах тревогу,

Что опоздали все мы к Богу,

И никому спасенья нет.

 

Гнетёт свеченье лунной сферы,

Да так, что в пору волком выть.

Кому-то страх – начало веры,

Кому-то –  повод согрешить.

 

 О русском языке заговорили

 

О русском языке заговорили

На уровне державном, но забыли,

Что рассуждать сначала не о нём

Нам надо, но о самом коренном,

Что есть в России – о народе русском,

Затем о языке его, и письменном, и устном.

 

Какая жизнь – таков и наш язык.

Коль настроений в обществе немало,

И высшего нет в жизни идеала,

Кроме бабла и лозунгов пустых,

То такова и речь: и на письме, и устно

Мы говорим лукаво и безвкусно.

 

Жизнь опошлела, и язык стал пошл.

Загажены тропинки к покаянью.

И человек, от шляпы до подошв,

Как грязевой вулкан, набит словесной дрянью.

Которую не вытрясешь всю в раз.

И это надо видеть без прикрас.

 

Ничто так не грязнит язык, как ложь.

Бессильны перед ней законы и указы.

И только правда острая, как нож,

Язык очистит от любой заразы.

 

 

Вы — это я

 

Вы — это я, чья трудная дорога,

Блуждания средь чувств пустых и слов

Почти закончились, когда по воле Бога

Я встретил вас как чистую любовь.

 

И тот огонь, что мне она внушила,

И чудо красоты, что ощутил от вас,

Передаю и нежностью, и силой

Своим стихам, что я пишу сейчаc

 

На пышном насте выпавшего снега,

Что стает вмиг под солнцем молодым.

Мы много потеряли за полвека,

Что было для души всегда святым.

 

Наш стыд остыл, и вслед померкла совесть.

И душу зло пронзило без помех.

Утраты сердца нам давно не новость,

Они для нас предмет лихих потех.

 

Где правят люди с совестью пропащей,

Ни красоте, ни правде места нет.

И потому мне дорог исходящий

От вас очеловечивающий свет.

 

Вы — это я, чья трудная дорога,

Блуждания средь чувств пустых и слов

Почти закончились, когда по воле Бога

Я встретил вас как чистую любовь.

 

 

Мечта поэта

 

Чем дальше жизнь, тем более пуста...

Всё чаще в ней не встречи, а прощанья.

Блажен поэт, когда его мечта

Земные обретает очертанья.

 

Он счастлив тем, что слышит иногда

Тишайший ручеёк любовного напева.

И видится ему в преклонные года

Средь виноградных лоз нагая дева.

 

Он, устыдившись, гонит её прочь,

Но голос сердца тихо возражает:

-- Кончина, неизбежная, как ночь,

Химерами твой ум переполняет.

 

Тебя грызёт неистребимый страх

Пасть в бездну  пустоты, где нет спасенья.

Твоя душа, запутавшись в грехах,

Отчаявшись, уже не ждёт прощенья.

 

Но Божьим гением тебе дана мечта,

Чтоб заслонить собой все ужасы кончины.

С тобою до конца пребудет красота,

Чтоб скрасить с жизнью грустные простины.

 

 

Есть час мечты

 

Бывает час, как будто обескрылев,

Я чувствую: не трогают меня

Ни зов звезды, ни трепет нежных лилий,

Ни прошлые, ни наши времена.

 

Мне кажется, что всё давно известно,

Измерена вся даль и высота.

И дни влачатся тускло, бесполезно,

Пока их вдруг не оживит мечта,

 

Что заживём по совести мы снова.

Никто не будет счастьем позабыт.

И правды поэтическое слово

Российские потёмки озарит.

 

И мощно воспарит из мрачной бездны

Дух Пушкина в поэте наших дней.

И с высоты прозрения надзвездной

Он молвит слово Родине своей:

 

О Боге, о державе и народе,

Уставшем от насилия и смут.

И все в очеловеченной свободе,

Пусть ненадолго, счастье обретут.

 

 

Проснулся гром...

 

Прошли дожди, прогрохотал, играя,

Весенний гром над майскою землёй.

И скудная земля родного края

Вновь поросла весёлою травой.

 

И голые леса жёлто-зелёным дымом

Подёрнулись. И в голубой дали

За нитью нить, спеша неудержимо,

Взволнованно летели журавли.

 

Так жизнь брала своё над зимней скукой,

Пройдя сквозь вьюги и глухие льды.

И над землёй взошли цветы и звуки,

Проснулся гром, и хлынули дожди.

 

Жизнь устремилась с безоглядной силой

К своим истокам, будоража кровь.

Переступив руины и могилы,

Шла по земле весенняя любовь. 

Я прожил жизнь поэта

 

Я прожил жизнь поэта, как сумел.

К поэзии влекла её свобода.

Но никогда в стихах я не хотел

Сравняться с кем-то, обогнать кого-то.

 

Как обогнать того, кто впереди всегда:

За славой, за деньгами, за наградой?..

Их, шустрых, не догонишь никогда,

Но в оный час все будем там, где надо.

 

Где сгинут на бессмертие права,

И воспарит других земная  слава.

И на могилах вырастет трава,

Равняя всех – и правых, и неправых.

 

Но прежняя среди живых забава

О первенстве продолжит свой забег.

Потешить нрав имеет каждый право,

Тем более поэт, он тоже человек.

 

 

 Веснянка

 

День догорал.

И прямо над верхушкой

Берёзы, словно птенчик из гнезда,

Таращилась вечерняя звезда.

И где-то вдалеке без просьб моих кукушка

Отмеривала щедро мне года.

 

Не думал, не гадал я, что тогда

С Веснянкой встречусь не в чудесном сне,

А наяву в вечерней тишине…

И вот она явилась предо мною

Легка, как дым, и с русою косою,

Как яблоневый цвет воздушна и чиста,

И разомкнула ласково уста:

 

-- Я молодость верну тебе до завтрашнего дня,

Коль выпьешь сок берёзовый до дна…

 

Я выпил сок. Меня обдало жаром.

Рассудок и померк, и помутился.

И побежали годы жизни вспять,

Пока я вновь в лесу не очутился,

Уже не стариком, а молодым опять.

 

Стою и в сердце чувствую отвагу,

А в теле -- мощный преизбыток сил.

И пью сочащуюся из берёзы влагу,

Что поступает из подземных жил,

Вприпадку, будто женщину целую

Взасос, чтоб выпить всю её до дна,

Сладчайший мёд любовного вина.

 

-- Мне больно, отпусти меня живую!

 

Берёза вырвалась и, ветками махая,

Вдруг побежала в чащу от меня,

Серёжки и листву на дёрн роняя.

За ней я гнался по лесу, как лось

Во время гона, всё вокруг ломая.

Но никого догнать не удалось –

Ни молодость, ни юную вакханку,

Что так была похожа на Веснянку.

 

Я с дёрна поднял опустевший туес

И прикрепил к берёзе. Жизни сок

Не оскудел, и живчиком, волнуясь,

По капле истекал в мой туесок.

 

К утру он будет полон. Спозаранку

К нему я с наслаждением прильну.

И, может, в этот раз поймаю я Веснянку,

И мне она вернёт мою весну.

 

 

Нет, я не одинок... 

 

Нет, я не одинок, когда со мною Гений.

И он всегда  мне строго говорит,

Что суть всех поэтических творений

Сокрыта в правде, что сама горит.

 

И насыщает души человечьи

Сияньем  истины небесной красоты.

И в каждом падшем зажигает свечи,

Чтоб он прозрел средь полной темноты.

 

 Мы сами мрак творим и повсечасно

От лености ума и веры в давний бред,

Что в мире всё устроено прекрасно,

И тьма вокруг не тьма, а чёрный свет.

 

И наша слепота дана нам как награда,

Чтоб обрести и счастье, и покой.

Про то, что выше тьмы, нам знать не надо,

Ведь правда не нужна для жизни неживой.

 

Но для поэта царь – его суровый Гений.

И он не шепчет, а почти кричит,

Что суть всех поэтических творений

Сокрыта в правде, что сама горит.

 

Лишь от неё стыд вспыхивает жаром.

И совесть начинает душу жечь.

Поэзия должна пылать пожаром,

Чтобы от тьмы Россию уберечь.

 

 

Прошли дожди, и потускнела осень 

 

Прошли дожди, и потускнела осень.

Нахлынул ветер – листья понеслись.

И зашептались грустные берёзы,

По-вдовьи горько жалуясь на жизнь.

 

Чем мне утешить их?..

Без опозданья

Нагрянул час раздумья и тревог.

Всё позади, а впереди – прощанья

Со всем, что я живым сберечь не смог.

 

И нет во мне ни радости, ни скуки.

Я опустел, но минет краткий срок,

Ко мне вернутся человечьи муки,

И всё земное вновь меня найдёт.

 

И будет жизнь безрадостней, чем проза,

Что избрюзжалась про лихие дни.

Я от неё уйду к моим берёзам,

Чьи горести моей душе сродни.

 

 

Иртыш

 

Уходят вдаль судьбы моей года,

Как волны за старинным пароходом.

Иртыш, Иртыш! Пьянит твоя вода

Теченьем быстрым и водоворотом.

 

Я отражённым вижу в ней себя,

В воде, чуть желтоватой, скоротечной.

Иртыш, с тобою связана судьба

Воспоминаньем юности беспечной.

 

Я покидал Усть-Шиш, своих друзей,

Где летом у ребят была одна забава --

На самодельную блесну ловить язей,

И бегать взапуски по брёвнам лесосплава.

 

Взбивают плицы водяную гладь.

Гудок. И началось судьбы движение.

Теченье пароход толкает вспять,

Но, вздрагивая весь от напряженья,

 

Он, одолев реки тугой напор,

Против воды идёт на силе пара.

На берегах шумит дремучий бор.

И через сутки нас встречает Тара.

 

Стоянка три часа. И наш таёжный люд

Глазеет с палубы, как, напрягая спины,

Матросы друг за другом в трюм несут

Углём наполненные ящики, корзины.

 

Кипящим паром плещутся котлы.

Заправленные жаром пышат топки.

Я, обойдя  мешки, коробки и узлы,

В котельный трюм заглядываю робко.

 

Там  сумрачно. Свистел кипящий пар.

Я замер, но ещё не испугался.

Вдруг грозно на меня прикрикнул кочегар.

И я на пароходный нос стремглав умчался.

 

Взрываясь брызгами, форштевень разрезал

Течение реки, мутил и пенил воду.

И нехотя Иртыш сдавался, уступал

Просторную дорогу пароходу.

 

Кричали чайки, поднимаясь ввысь,

Под майским солнцем гладь воды сияла.

И впереди меня большая жизнь

С невзгодами и счастьем ожидала.

 

Я эти дни запомнил навсегда,

Хотя они всё дальше с каждым годом.

Иртыш, Иртыш! Пьянит твоя вода

Теченьем быстрым и водоворотом.

 

МАРТ

 

Воды вокруг всё больше с каждым днём,

А дождь всё льёт по вымерзшей отаве.

Хоть март глядит унылым ноябрём,

Вокруг весна, и я грустить не вправе.

 

А дождь всё льёт…

Куда не глянешь — пусто,

Безжизненная стылая земля.

И по-осеннему я трепетно и грустно

Смотрю с холма на скудные поля.

 

А дождь всё льёт…

И наступили сроки

Остыть в стихах, почти до немоты.

Но я не стал пугливее сороки

Под гнётом вездесущей суеты.

 

Нет, я давно взираю беспристрастно

На толчею спешащих в бездну дней.

Всё тише жизнь, всё реже миги счастья,

Но их сейчас я чувствую острей.

 

 

Загадка

 

Берёза на высоком берегу

Дрожит листвой.

Вокруг снуют синицы.

Она как будто встала на бегу,

Раздумывая, стоит ли топиться.

 

Она всю жизнь жила на сквозняке,

Движенья почвы чувствуя корнями.

И тянется вершиной и ветвями,

Всем существом, к стремительной реке.

 

В речной поток, что сотрясает брег,

Ей суждено обрушиться и сгинуть.

У каждого живого есть свой век.

И всем придёт пора его покинуть.

 

И в этом все мы, смертные, равны.

Нет в вечности ни первых, ни последних.

Не стоит верить в сладостные бредни

Про некий рай – бессмысленны они.

 

И верный раб поэзии своей,

Я прожил век, одной загадкой мучась:

Чем я честней берёзы иль мудрей,

Чтоб требовать себе другую участь?

 

 

Прощание с плащом

 

Прощай, мой плащ, прощай, мой дорогой!

Не знаю даже, что мне взять на память?

Три пуговицы?.. Хватит и одной,

Я положу её в копилку с медяками,

Пусть будет там как рубль костяной.

 

Ты двадцать лет был верным другом мне,

Защитником от сырости надёжным,

Хранилищем ключей и портмоне,

Тобою приходилось укрываться мне,

Как одеялом, в холоде дорожном.

 

За жизнь со мной ты много повидал

Людей из власти и обычных граждан.

Где только ни висел, кого ни обнимал,

Мне по тебе давал оценку каждый:

Продажный я поэт иль непродажный.

 

Ты знаешь сам, за эти двадцать лет

В твоих карманах много сигарет

И стеклотары с водкой побывало.

Теперь я трезвенник. Что было, то пропало.

Прими прощальный от меня привет.

 

Сдаю тебя в утиль, пока, мой друг, пока…

Сдаю ещё подшивку «Огонька»

И ельцинских речей четыре тома,

Чтобы купить пакетик молока

И, клюшкою стуча, дойти до дома. 

 

Ложь и любовь

 

Слов у любви и нет, и не бывает.

Она есть то, что душу изумляет.

Духовная преграда сожжена.

До немоты  душа уязвлена,

Что кто-то к ней явился не от Бога,

И хочет человека взять в тиски.

И вместе с ним её.

 

И недотрога,

Ревнует, изнывая от тоски,

Что нет спасенья в страсти человеку.

Она его впрягла в свою телегу.

И он мгновенно о душе забыл,

Когда чужое тело возлюбил.

 

Любовь его пронзила, словно нож,

Не пощадив бесхитростную душу.

В словах любви неистребима ложь,

Но  ни за что ей правду не разрушить.

 

Много было всего

 

Много было всего, но порошами

Занесло мои дни и пути.

В отчий дом, одинокий и брошенный,

Мне уже никогда не прийти.

 

Где он был, там дорога проезжая.

Если еду по ней, то всегда

Вспоминается жизнь моя прежняя,

Промелькнувшие мимо года.

 

Не осталось ни дома, ни деревца

От вишнёвого сада за ним.

Пусто так, что уже и не верится,

Что когда-то я был молодым.

 

И смотрел в глаза людям я смело.

И встречал с ненаглядной зарю…

«Вот и жизнь моя всквозь пролетела», —

С тихой горечью я говорю.

 

И во мне, как заброшенном доме,

Уж никто не раздует огня.

Только снится, как шорох в соломе,

Нежный смех волновавший меня.

 

 

Ведь всё так просто

 

Ведь всё так просто: лес и поле,

И нищета сорочьих гнёзд.

А вот, поди ж ты, заневолит,

Заворожит почти до слёз.

 

В России утро или вечер?

Куда ведёт судьбы тропа?..

Сквозняк задул в соборе свечи.

Молчат священные гроба.

 

Причин для радости немного.

Но жив надеждой русский бог,

Хоть колесована дорога

В град Китеж вдоль и поперёк.

 

И я не прячу чувств под маской.

Насмешек  жалких не страшусь,

Что до сих пор осталась сказкой

Про счастье будущая Русь.

 

И пусть всегда такою будет,

Чтоб было что любить, беречь.

Мечту народа не остудит

Ничья предательская речь.

 

Он знает сам, где быль, где небыль,

Где жизнь, где вечный упокой.

Он головой упёрся в небо,

И держит тяжкий свод земной.

 

 

 Свидетельствую

 

Свидетельствую – так оно и есть,

Что отношенье плёвое к работе

Привычным стало.

Честный труд не в моде.

В чести лакейство, в униженье честь.

 

Мы склонны без причин привычно врать,

Подсиживать друг друга, презирать

Отечество, базлать по-скотски «Вау!»,

И пачкать свою душу и державу.

 

В нас пало то, что свято в людях есть,

Унижено, опошлено, убито,

Растоптано – откуда эта месть

Самих к себе по всем, кто жив, разлита?..

 

Такое ощущенье, что во лжи

Давно мы все, от старца до младенца,

Поражены отсутствием души,

Воистину больны «пороком» сердца.

 

Я сам других не лучше: я такой же.

Бывает, что враньём испорчу лист.

Я вечером раскаиваюсь: «Боже!

Прости меня, я завтра буду чист».

 

Довольный покаянием смиренно

Ложусь на правый бок в свою кровать.

Но и во сне я буду непременно,

Коль надо, изворачиваться, врать.

 

 

Так есть она, иль нет Европы?

 

Ковыль от ветра сух и всклочен.

Течёт живой янтарь стрекоз.

В бездонном небе реет кобчик

И видит всё вокруг насквозь.

 

Даль неоглядна. Ветер свищет.

И в небо смерч встаёт столбом.

Что мы с тобою в поле ищем,

Всегда безлюдном и пустом?

 

Где лишь намёком, что когда-то

Здесь был племён былинных шлях,

Курган виднеется покатый,

Хранящий богатырский прах.

 

Здесь шли бесчисленные толпы –

Арийцев диких племена.

Завоеватели Европы,

Чьи сохранились имена

 

В названьях стран, что есть и ныне,

Откуда к нам приходит ночь.

Но не героев там в помине,

Давно уж их иссякла мощь.

 

И дух иссяк. Одрябли крылья.

Пред лже-Христом все пали ниц.

И толерантной веет гнилью

Из славных некогда столиц.

 

Так есть она, иль нет Европы?

Ответ на это будет дан,

Когда свои натопчут тропы

К ней беглецы из знойных стран.

 

Когда в Европу хлынут орды

И захлестнёт её поток,

Что будет с ней, слепой и гордой,

Которой стал не нужен Бог?..  

 

 

ГРИБЫ

 

В дверь на рассвете постучали:

-- Вставайте, сони! В лес пора!

Без нас грибы давно собрали,

А мы толчёмся у двора.

 

Задами. Полем. Быстрым шагом

Идём в неблизкий старый лес,

Отряхивающийся, как собака,

С корзинами наперевес.

 

И растянувшись цепью редкой,

Чтоб все грибы забрать в полон,

Глазами шарим, где под веткой,

Иль под кустом таится Он –

 

Великий Гриб России – белый

И крепконогий, и дебелый,

На толстой шляпке тёмный верх –

Мечта грибных ищеек всех.

 

Мне скоро случай улыбнулся.

Идя под пологом лесным,

Я о него чуть не запнулся

И встал, как вкопанный, пред ним.

 

Мне первый раз далась удача.

И чтоб её не потерять,

Я поспешил и бойко начал

Свою корзину наполнять.

 

Волнушки, рыжики, маслята,

Боровики и валуи,

Сырые грузди и опята

В объятья бросились мои.

 

Они гурьбой ко мне бежали,

Маршировали вдоль тропы…

Вдруг, как отрезало, пропали,

Как в землю сгинули грибы.

 

Я с облегченьем распрямился.

Но где я, толком не пойму.

Ходил кругами, заблудился…

И закричал: Ау!.. Ау!..

 

В ответ ни звука. Только ветер

Шумел в березовых ветвях.

И вдруг меня ознобный страх

Объял, что я один на свете.

 

Что кто-то взял да и унес

Меня от теток и от мамы.

Я верил искренне, всерьез,

Что леший вел меня кругами,

Чтоб я дорогу позабыл,

Откуда в лес я заходил

С ватагой вместе за грибами.

 

Тут я от ужаса поник

И заревел почти, когда

Вблизи раздался мамин крик:

-- Ты где?..

-- Я здесь!

-- Иди сюда!

 

Спешу на крик, ору, свищу,

Стирая с глаз пустые слезы.

Корзину полную тащу,

Ей задевая о березы.

 

Я рад спасенью своему

От неожиданного страха.

Прилипла к телу моему

Насквозь промокшая рубаха.

 

-- Да ты удачливый грибник,--

Мне говорит с улыбкой мама.

А я, как проглотил язык,

Стою и хлопаю глазами.

 

Во мне еще клубится страх,

И леший чудится повсюду…

Но радость в маминых глазах

Я никогда не позабуду.

 

 

Чужое горе так прилипчиво

 

Весь день погода переменчива:

То дождик вихрем пронесёт,

То глянет солнышко застенчиво,

Всем улыбнётся и уйдёт.

 

Звеня, прошёл трамвай по улице,

И отстоялась тишина.

Кот на прохожих хмуро жмурится

Из растворённого окна.

 

Из тощей тучки дождь закапал.

И потеряв себя в вине,

По-детски жалко друг заплакал

По бывшей умершей жене.

 

Она была красивой, гордою,

И он её не укротил.

Любил всегда и даже мёртвую

В душе измученной хранил.

 

Чужое горе так прилипчиво,

Что я поник, затосковал.

И не имея горя личного,

Ему я тихо сострадал.

 

Любовь, что друга изувечила,

Была подобна палачу.

Сказать ему мне просто нечего,

Курю, вздыхаю и молчу.

 

Но чтоб душа его воспрянула,

И поднялась из мрака ввысь,

С улыбкой солнце в окна глянуло

На человеческую жизнь.

 

 

Сырыми пахло неводами

 

Ты помнишь, счастье было с нами?

Как эти годы далеки...

Сырыми пахло неводами

На берегу большой реки.

 

Она сияла лунным светом.

В ней отражалась россыпь звёзд.

Тогда я мнил себя поэтом,

Хотя и не был им всерьёз.

 

Меня влекли, меня томили

Мечты о чём-то неземном.

Какими светлыми мы были

В своём неведеньи святом.

 

Наивно верили, что в жизни

Всё будет нашим и для нас.

Через полвека, как на тризне,

Мы вспоминаем дивный час

 

Любви и молодости нашей,

О том, что было и прошло.

О счастье где-то запропавшем

Мы судим просто и тепло.

 

И до сих пор былое с нами,

Хоть годы счастья далеки.

Сырыми пахло неводами

На берегу большой реки.

 

 

Что-то тайное вдруг ей открылось...

 

Выпал снег – и душа взвеселилась,

Стала чище, просторней, нежней.

Что-то тайное вдруг ей открылось

В тишине белоснежных полей.

 

Может быть, ей в просторе безбрежном

Вдруг привиделась новая жизнь,

И она воспылала надеждой

Вознестись в бесконечную высь.

 

Ей постыло давно всё земное.

Я поэзией ей надоел.

Не проходит и часа в покое,

Чтобы чем-то её не задел.

 

Но она на меня не в обиде,

Одинокая в тайне своей.

Я же сам ничего не увидел

В тишине белоснежных полей.

 

Мне известно давно: гость случайный,

Я уйду в предназначенный срок.

И душа пусть играется с тайной,

Где начало всему и итог.

 

 

В степи

 

Зауральская степь. Гонит ветер

Облака и волнует ковыль.

Как костра отгоревшего пепел,

Всюду вьётся полынная пыль.

 

Словно озера зыбкие воды,

Миражи оживают вдали.

Здесь ни разу за многие годы

Не коснулось железо земли.

 

Не хрустела разорванным дёрном

Под отточенным лемехом степь.

И ни разу не нянчили корни

Вызревающий в колосе хлеб.

 

Лишь полынь, комья высохшей глины,

И бескрайняя даль без людей.

Да мотает ковыльи седины

Суховей каракумских кровей.

 

Своё тело, как змий, поднимает

Смерч, швыряя под облако прах.

И скрипит соль и горечь земная,

Ожигая язык, на зубах.

 

 

Немота

 

Я музыку не слышу и страшусь,

Что навсегда лишился мир гармонии.

И я мечтой к звезде не вознесусь,

Она сама находится в агонии.

 

То вспыхнет, то погаснет. И вокруг

Одна лишь тьма и немота пространства,

В ней сгинули республики и царства,

Герои и народы. Умер звук.

 

Ни фуга Баха, ни Гомера речь

Мне немоту Вселенной не озвучат.

И будет мою душу вечно мучить

Глагол, которым я не смог зажечь

 

Сердца людей. И он на полпути

Остался полыхать в моей груди.

 

 

1 марта

 

Из толщи снега талого

Течёт, журчит вода.

Приходом небывалого

Весна всегда полна.

 

Всё у неё по-новому.

Она и в этот раз

Нарядными обновами

Порадует всех нас.

 

Подарит гнёзда птицам

Под небом голубым.

Оденет рощи ситцем,

Весёлым и сквозным.

 

Омоет землю дождиком.

Катнет по небу гром.

С яичком, пасхой, коржиком

Нагрянет в каждый дом.

 

И в майский тёплый вечер,

Лишь звёзды заблестят,

Я выйду ей навстречу

В зацветший белый сад.

 

И, что дитя подарка,

Дождусь, как из ветвей,

Пылая страстью жаркой,

Ударит соловей.

 

 

Я – поэт оскорблённой России

 

Где вы, духом державным живые?..

Потеснитесь, я встану средь вас.

Я – поэт оскорблённой России,

И её непокорная часть.

 

Слишком много воров и подонков,

Русофобская взболтана муть.

Долго будет Отчизна в потёмках,

Спотыкаясь, нащупывать путь.

 

Долго будут незрячие люди

Принимать темнотищу за свет.

Жизнь, где каждый торопится в судьи,

Отвергает душой поэт.

 

Кроме правды, пути нет иного,

Но в себе заблудился наш век.

И спасёт нашу Родину Слово

Справедливости Божьей для всех.

 

Это Слово пощады не знает

К тем, кто гордо уверовал в ложь.

Временами уже сотрясает

Всю державу подземная дрожь.

 

Ветер бунта из прошлого свищет

И с колен поднимает народ.

И кровавым грозит кулачищем

Всем мерзавцам Семнадцатый год.

 

Где вы, духом державным живые?..

Потеснитесь, я встану средь вас.

Я – поэт оскорблённой России,

И её непокорная часть.

 

 

Яков Яров

 

Топоры по берёзам – туп! туп!..

Что, мужики, рубите?.. Сруб! Сруб!..

В дерево звонко стучит топор.

Берёза сухая – жарче костер.

 

А вокруг посадская шныряет ребятня.

А вокруг зеваки позорища ждут.

Завтра на рассвете морозного дня

Здесь колдуна в срубе сожгут.

 

В клети острожной мечется тень.

Кандалы железные – звень! звень!

Кончилась ночь. Утро встаёт.

В красной рубахе палач идёт.

 

Сруб на Венце, по-над Волгой, готов.

Яр воевода. Ноздрёй сопит.

Яков Яров идёт без оков:

На дыбе изломан – не улетит.

 

Снег под лаптишками – хруп! хруп!

Якова Ярова бросили в сруб.

Искра упала в сухое сенцо.

Мать уронила в ладони лицо.

 

 

Лунный пепел

 

Лунный пепел осыпал деревья,

Заблистал на воде полосой.

И печными дымами деревня

Закурила в ночи голубой.

 

На отаве студёные росы.

Веет зябкой прохладой с реки.

Осень, тихая русская осень,

Звёзды так далеки и близки.

 

Что мне делать с тревогой прощальной

И зовущим предчувствием крыл?

Словно кто-то, живой и печальный,

За собою меня поманил.

 

И душа ожидает рассвета,

Чтобы вымолвить тихо: «Прощай…»

Есть в страдальческой сути поэта

Дар – предчувствовать времени край.

 

Я припомню на нём всё былое:

Жизнь, что прожил, не так уж плоха.

Выпил я всё вино молодое

Под нетленное слово стиха.

 

Что случилось со мной, то случилось.

Мы не ведаем то, что творим.

Я про то, как жилось и любилось,

Без утайки поведал другим.

 

МОСТ

 

И при царизме строили мосты,

Почти вручную, накрепко и споро.

Всё на заклёпках – балки и листы

Железные. Гранитные опоры.

 

Река катилась медленно на юг,

Степенно огибая крутояры.

Звучал кувалд могучий перестук

И по воде был слышен до Самары.

 

Четыре года стройки колесо

Работало без устали и лени.

И град Симбирск смотрел на это всё

С обломовским вполне недоуменьем.

 

Он всё к себе примеривал, решал,

Но будущего всё-таки не ведал.

И вскорости на Русь такие беды

Пришли, что их никто не миновал.

 

Пока же год шестнадцатый.

Оркестры

Играют марши, трубы вверх задрав.

К мосту  впритык походкою железной

Подходит испытательный состав.

 

Локомотив упрямой силой пышет.

Бушует в топке яростный огонь.

И мост, как материнская ладонь,

Над Волгою состав едва колышет.

 

ЗИМА ПРИШЛА

 

Снегопад шьёт, стежок за стежком,

Дивной русской зиме одеянье.

Покрывает летучим снежком.

Озаряет волшебным сияньем.

 

Стала белой вечерняя тьма.

И лишь солнце успело умыться,

Как  явилась хозяйкой зима

В сарафане из снежного ситца.

 

И в лесу сразу стало светлей.

Где, заждавшись её, словно дети,

Под подол сразу  спрятались к ней

И уснули в берлогах медведи.

 

Залегли спать ежи, барсуки.

Вмёрзнув в лёд, почивают лягушки.

В тёплых норах храпят барсуки –

Не проснутся, пали хоть из пушки.

 

Успокоились все, лишь река

Плещет волнами, светом играет.

Час настанет – уснёт, а пока

Ледяное пальто примеряет.

 

 СТОИТ  МОРОЗ

 

Туман над Волгою клубится.

Лед у закраин, как стекло.

Из толщи водяной струится,

Исходит летнее тепло.

 

Стоит мороз, впервые зимний.

Чуть дует ветер низовой.

Речной туман поземкой дымной

Ползет к черте береговой.

 

А в пустых садах деревья голы.

Уныло дачное жильё.

И над пустым бетонным молом,

Как хлопья сажи, вороньё.

 

Все бесконечно тихо, глухо…

И лишь у берега реки,

Как на стекле оконном мухи,

Сидят у лунок рыбаки.

 

ВСЕ СНЕГА ЖДАЛИ

 

Все снега ждали,

Света, солнца,

Привычной нашенской зимы,

Чтоб распрямились от морозца

Густые тихие дымы

На потемневшими домами,

Чтоб пахло вкусно пирогами…

 

И вот пошел он –

Снег пылящий,

Не выдуманный, настоящий.

Взаправдашний хороший снег

Над милой родиною взвился

И, улыбнувшись, человек

Своей улыбке удивился.

 

ЗИМНЕЕ  СЕНО

 

Понасыпал звезд – горошин

В небе месяца стручок.

Едем зябкою порошей

С возом сена над ручьём.

 

Повстречав нас на дороге,

Ты, январь, бровей не хмурь!

В золотом медвяном стоге

Мы везем домой июль.

 

Вот он – теплый дым над хатой!

До села рукой подать.

Шерстяным клубком лохматым