Радмир Нурмухамедов

Стены родного дома

 

Мы будем падать. Снова и снова

Считая дни, недели, обрывки лет.

И защитят нас стены родного дома,

А что нам делать, если в душе их нет?

 

Если их уничтожили, растоптали,

Скажи, спасёт ли тот, кто по кнопке бил?

Когда нас всех строили, мы не знали:

Нет для воды оружия лучше вил.

 

Мы не знали. Уже не имеет значения,

Что творится внутри тебя за руинами стен,

И Бог твой с тобой, он не верит в предназначение

Тебя как игрушки выдуманных систем.

 

Если нет выхода, к чёрту, ведь всё готово:

Псы давно уже ждут команды «вперед».

И, если не возведу стены родного дома, 

Тот, кто ходит меж башен, ответит и упадёт.

 

О тебе

 

Не поджигай, пожалуйста, моё небо:

Оно и так горит от солнца твоей зари.

В тумане, как ёж. Каким бы прекрасным он не был:

Туман есть туман. Ничего мне не говори.

 

Гуттаперчиво гнулись, как ивы, стальные сети:

Я русалку однажды поймал, но смог отпустить.

Среди моря на лодке, вдыхая восточный ветер,

Я любил тебя, слышишь? Люблю и буду любить!

 

И в тумане, и в дождь, и в зной, и в зиму невольно,

Как обычно, я снова пойду в бой без всяких причин.

С тобой, без тебя ль, ну а если вдруг станет больно,

Ты пустишь по вене, как раньше, мне свой морфин. 

 

Небесный ночник

 

Мне кажется: я рою себе могилу.

Снова осень, я вижу твои глаза.

Я бреду сквозь туман по бездонному донельзя илу

И что-то опять не в силах спустить тормоза.

 

Этот поезд будто бы вновь покатился к звездам,

И путь почему-то опять так кристально чист.

С пистолетом в руке и в лице, умоляя слёзно,

В луже крови в кабине сидел на полу машинист.

 

А луне, как обычно, ночью не было скучно:

У неё на земле никогда не бывало владык.

И устал повторять, просыпаясь в комнате душной:

Я во веки веков твой живой небесный ночник. 

 

Парус

 

 Шторм кидает, как тряпку на ветке,

 Парус.

 Ты уже никогда не станешь как раньше.

 Вновь, замыкая круг, и, кидаясь в ярость,

 Ты не можешь сменить эту лживую маску фальши.

 

 Парус, бросаясь в небо, не ищет.

 Счастья

 Я никогда не искал средь твоих прохожих.

 Еще никогда не пытался добиться власти

 Над теми, кто со мной хоть как-то похожи.

 

 Бывало, бежал от кого-то, рвал голос.

 Одежды 

 Всегда мне были нужны, чтобы только согреться.

 Я всегда подавал и старался питать надежды,

 И всегда пытался в любовь потеплее одеться.

 

 Только вот получался всегда край.

 Мятежный

 Был да и буду, наверное. Но в этой лазури 

 Можно найти тепло, доброту и нежность,

 Хоть и мой парус всегда-всегда просит бури.

 

Тебе решать

 

Можешь или не можешь – тебе решать!

Ты повелитель, мессир над своею судьбою.

Меня когда били, я знал, что мне нужно встать,

Чтоб не вершить потом суд над самим собою.

 

Не важен на самом деле ни звук, ни стук,

Что ты сначала забьешь, а потом положишь.

Не важно: ракета, граната иль просто лук,

Важно лишь то, можешь ты или не можешь.

 

«Можешь или не можешь – решать тебе»! – 

Сказал Анатолий Тарасов давно хоккеисту.

Легендой «семнадцать» он стал,  доказав судьбе,

Что не только до звезд наш путь бывает тернистый.

 

«Можешь или не можешь» – лежит в тебе,

Хватит лежать, согреваясь на русской печке.

Не знаю, но я ненавижу давать судьбе

От «Можешь или не можешь» свою уздечку.

 

Если делаешь, делай чисто

 

«Если делаешь, делай чисто.

Чистоплотность тут ни при чем.

А чтобы в глазах пацифистов

Не выглядеть палачом.

 

Не выглядеть просто убийцей,

Преступником, психом, бичом.

Обычным националистом,

Но в целом – простым палачом.

 

Если делаешь, делай метко.

Стреляешь – быстро стреляй,

Чтобы не шелохнулась ветка,

Не заметил чтоб горностай.

 

Если режешь, то без опаски

В артерии сонные бей.

Не бойся обрызгаться краской,

И не оставляй зверей.*

 

Если рвать будешь – из засады,

В самый точный, нужный момент:

Когда хищник – добыча не рада,

Не для них монарший обед.

 

Запомни, сын, все здесь судьи,

И если заметят тебя,

Судьями будут люди,

И они  всем покажут себя».

 

«Если делаешь, делай чисто», –

Говорил тигренку отец,

Уводя охотников быстро.

«Сын мой спасся». Выстрел. Конец.

 

Моя Молитва

 

Давай уйдем и никогда сюда не вернемся.

Время рассудит, что будет с нами потом.

Может, однажды, вместе в одной кровати проснемся

Или забудемся вечным и мертвым сном.

 

Давай забудем, ведь наши с тобой обиды,

Обычно, на пустом месте рождают край.

Край, где над уровнем моря бывают виды,

Что кажется – это наш потерянный рай.

 

Давай вернемся, я не могу иначе.

Я не могу просто так, так вот взять и быть.

Глупый ребенок, плыви на меня, тем паче,

Что любит лишь тот, кто умеет любить.

 

Я остаюсь. Навсегда. К тебе обращаясь:

Ты моя боль и моя последняя битва,

Когда всё закончится, я всё равно раскаюсь,

Ты моя жизнь, моя смерть и моя молитва.

 

Подснежник

 

На наших плечах остается краса бульваров,

А в наших глазах никогда не угаснет солнце!

Мы не забудем запах домишек старых

Через которые свет пробивает оконце.

 

Я не могу, не хочу оставаться прежним!

И человеком хочу стать, чтоб ты гордилась.

Хочу по весне принести тебе с лесу подснежник,

А ты не подумала, что тебе это приснилось.

 

Последняя осень

 

Я запомнил запах последней осени:

Вы не подумайте, я нормальный.

Если вдруг вы меня о ней спросите,

То я пошлю к черту по номинальной.

 

Всё как всегда: пахнет сыростью прелой.

Вот только дворник не унывает:

Он, с лета еще такой загорелый,

Листву с мостовой метелкой сметает.

 

Мне б закурить, но уже не охота:

Прошла пора кофе в кафе. Теплый виски

Принес мне мой друг. А у скверика кто-то

Играл на гитаре, но по-английски.

 

Я запомнил запах последней осени,

В нем были миллиарды сердцебиений,

А если вы вдруг меня о ней спросите,

То мир мой умрет. Но лишь на мгновение.

 

Ведь Мы любим разных людей

 

Я любила закаты, вы любили рассветы,

Что катились к черту картинкой простой.

Я б сказала червонной монетой

Или пулей пластмассовой – холостой.

 

Я любила когда-то кого-то раньше:

И меня любили, просто и неспроста.

По-настоящему или стотонной фальшью.

Чаще часами, а дни лишь ходили до ста.

 

Вы любили просыпаться в одной кровати,

А я любила просыпаться одной.

Мой любимый был мне совсем непонятен:

Он любил наблюдать, как я резала пальцы струной.

 

Но он обнимал и всегда считал меня дурой,

Потому никогда и не смог бы оставить меня.

Он был такой резкой, черствой, холодной натурой,

Или холодной смогла быть все-таки я…

 

Я не могу спастись, ведь время-хранитель

Не упасёт меня жить без дурацких идей.

Я до сих пор иногда одеваю твой китель.

Ведь мы давно уже любим разных людей.

 

Слишком сильно тебя любила…

 

Мне однажды так больно было.

В темноте я годы жила.

Слишком сильно тебя любила,

Слишком долго тебя ждала.

 

Не могла я жить по-другому.

Не смогла я жить для себя.

Ты не мог стать моим знакомым.

Не могла любить не тебя.

 

Ты всегда был моим, ты знаешь.

Сколько времени бы ни прошло,

Я ведь жду тебя, понимаешь,

Твое солнце еще не зашло.

 

Ты всегда любил. Кровь не смыла

Твои чувства. И я не смогла.

Ведь я сильно тебя любила.

Слишком долго тебя ждала.

 

Тень одиночества

 

Все какие-то слишком холодные:

Ни любви, ни тоски, ни жалости.

И тела, как всегда голодные,

Жаждут страсти минутной и старости.

 

Подустали от зим, наверное,

Больше белых вьюг как-то не хочется.

Нам не хочется больше быть верными,

Погружаясь в тень одиночества.

 

На одном дыхании

 

А ты видел, как горели её глаза

При одном лишь взгляде на него?

Видел ли, как ее слеза 

Казалась морем души его?

 

Смотрел, как ее огонь 

Обжигал воздух рядом?

И как самая родная в мире ладонь,

Касаясь щек, казалась раем и адом?

 

Видел ли ты спокойную ночь,

Что стучится в спальню ветками?

А любил ли ее, как полюбишь ты дочь,

Балуя ее конфетками?

 

А ты сможешь ее за все простить,

Не портя свежую кровь?

Я знаю, что значит вот так отпустить.

Но, не смей очернять любовь...

26. 04. 86

 

 

***

Каждый год одно и то же бремя.

Каждый год, куда ни посмотри,

Все часы застыли в одно время:

Двадцать шесть. Один час двадцать три.

 

И как будто выстрелом мортиры

Воздух, как по лезвию ножа,

Призраками мигом все квартиры

Сделал, будто этого и ждал.

 

Слышите, деревьев шепот в уши?

Это город мертвый колесом

Каждый год в один рейс возит души.

Возит, будто чашами весов.

 

В этот день прошу зажечь вас свечи.

Сделайте. Хотя бы и не все,

Чтобы этим душам было легче

К небу плыть на этом колесе.

 

Судьба играет c человеком,

а человек играет на трубе

 

Тебе выстрела хватит, чтобы меня убить,

Потому что от взгляда я выключен уже нА день.

Даже не было силы, чтобы купить курить:

Всё думал, кто из нас глупый, а кто предатель.

 

Я бы с радостью бросил всё и купил билет,

Поменял свою жизнь на мЕдь, мы так делали сами.

Но за этим меня ждёт тьма, но никак не свет.

Мне плевать, но я обещал быть живым своей маме.

 

Я б тебе рассказал. Всё-всё. Но нас давно нет.

Я отдал тебе часть души, и она еще дышит.

Я уже купил на другой самолёт билет.

И, надеюсь, на нем тебя никогда не увижу. 

 

Нам пора научится…

 

Нам пора научиться спать по ночам,

Закрывать свои очи по доброй воле.

Перестать насовсем в темноту кричать

И хотеть на Луну выть, как волк, с нестерпимой боли.

 

Нам пора научиться нести, не скуля, свой крест.

Перестать курить каждый шаг, хотя бы сначала.

Начать уважать свою и чужих невест,

И неважно о чем бы душа твоя не кричала.

 

Тебе снова пора читать все мои стихи,

Чтоб забыть их потом, растревожившись не на шутку.

И прощать меня как тогда, с твоей лёгкой руки,

Ведь, бывало, читал я их (иногда) проституткам.

 

Мне же хватит, наверное, тебе писать по ночам,

Ты же точно меня не поймешь (я не верю, но знаю),

Зачем мне ночами не спать, в темноту кричать.

Я в это не верю, но знаю, моя дорогая.

 

Акция

 

Я с самого детства был для всех нерентабельным.

Даже с тобой: говорил, приду в семь, а звонил в дверь в восемь.

Для всех своих близких был я самым неправильным,

Хотя до двадцати не курил и был в шапке по осени.

 

Когда я постарше стал, то совсем «измелил» свои правила,

Только моя нерентабельность что-то крепчала, как ветер.

Меня как дешевую акцию, сдали, да так и оставили,

А я рад был кричать, но никто так и не заметил.

 

Кто бы знал, каково это быть бумагой, бездушным.

Ожидать непонятно чего в темном сейфе без декораций.

Знать, что, в общем-то, ты никому, кроме мамы, не нужен. Но.

Никто не мог ожидать, что так вырастут акции.

 

И я сразу вырос в цене, окаймлённый золотом.

Нужным стал продавшим меня: и ничего нового.

Я не встану больше под вашим продажным молотом,

Ведь кто-то хранил и берег меня. Даже дешевого. 

Comments: 0
  • Радмир (Saturday, 19 November 2016 15:27)

    Спасибо, Женя.

Женёк Никишин (Понедельник, 25 Июль 2016 10:48

Радмир, мне весьма понравились ваши произведения! Потому что мужские они, сильная мысль в них заложена! И у вас действительно славянское имя!