Константин Гладков

СТР. 2

ПРЕОДОЛЕНИЕ

Поэма

 

Когда, уснувший в одинокий час,

Я в темном месте оказался, скрытом, -

Дневной светильник надо мной погас,

И лес возник в прообразе великом.

И я спросил: «Тут есть, кроме меня,

Душа живая, тенью не покрытой?»

Но все молчало, тайну храня,

Под небом серым в глуши позабытой.

Я сделал шаг, но тут из никуда

Вдруг вылез зверь с чудаковатой гривой, -

Не лев он был, - в нем не было следа

От тех существ, что в поступи игривой

Живут, не причиняя тем вреда,

Кто сам живет и радость ищет в мире.

Не смог бы распознать я никогда

И описать тот лютый образ в лире, -

Не лев то был, но бездна, пустота…

Ужасно он расправил шире крылья;

В глазах его виднелась чернота,

И сам он плакал, то рычал с всесилия.

Я сделал шаг, теперь уже назад,

И так сказал: «Не знаю твое имя,

Откуда ты… быть может, ты есть ад,

Прошу, покинь меня, уйди в полымя».

Но простонал он, сделав еще шаг:

«Ты сам меня к себе же призываешь,

Быстрей бежишь, и тем громадней я…».

Я повернулся вспять, и был готов к погоне,

Но сердце прошептало: «Погоди,

Не побежишь, то зверь тебя не тронет, -

А бросишься, тогда беды и жди!»

И я глазами встретился с тем многим,

Что так пугало, ужасало в крик, -

Окинул взглядом, внутренним и строгим,

И так сказал ему: «Хватай, уже настиг…».

Тут зашатался зверь и громогласно вскрикнул,

Протяжный вой разнёсся в тишине.

Он задрожал, как светоч, ярко вспыхнул

И дымкой плотной стаял в вышине.

О, сердце милое, о, добрый мой советчик,

Как много раз не слушал я тебя!

Но ты со мною. Я, расправив плечи,

Прогнал сей страх, свой дух не торопя.

И так продолжил путь, все озираясь мимо,

В краю чужом, где свет дневной угас.

Я шел хоть медленно, но в такт неутомимо

В неясный тот, но наступивший час.

И тут увидел средь деревьев голых,

Напрасно извивавшихся в глуши,

Средь мертвых тех, гигантов тех холодных,

Тоскливый отзвук собственной души.

Средь бедных тех и мрачных силуэтов,

Там, в сонме их, вблизи одна росла

Алая роза, не знавшая рассветов,

Но напрямик тому в тумане расцвела.

Я подошел поближе, сдержав слезы,

Притронулся к цветку, промолвил сразу так:

«Возможно ли тебе, благоуханной,

Расцвесть в тенях в безлюдной пустоте?

Тебе, прекрасной и такой желанной,

Чей образ должен быть срисован на холсте?»

Вздохнула роза: «Я живу подавно,

Не видя света, я стараюсь из всех сил,

Чтоб тут цвести, желать о самом главном,

Чтоб мир сей мрачный мною дорожил».

Душа взмолилась: «Друг ты мой, скиталец,

Когда я вижу здесь покинутый цветок,

Который во мгле как будто чужестранец,

Небесный алый, тих и одинок,

Печалью наполняюсь небывалой…

Печален образ тот, наполнен и глубок!

Каким стремлением, зорею немалой,

Заполнен он, прекраснейший росток!»

И не сдержался я под шёпот неуловимый,

Сбежала с глаз хрустальная слеза

На лепесток, от сна неотделимый,

Чистейшая прозрачная роса.

Цветок воспрянул, и пронесся ветер,

И подхватил рдяные лепестки,

Сорвал нежнейший, словно на рассвете,

И поплыли они, прелестны и легки.

«Душа моя, ты столько испытала!

Вкусила радость, боль, печаль сполна!

И никогда еще ни разу не устала,

Печаль, как радость, для тебя важна».

И я продолжил путь, взбираясь на пригорок;

Срывались камни, падали с холма,

Но бог внутри мне близок был и дорог,-

Внутри жил свет, снаружи жила тьма.

Когда ж поднялся, то увидел берег,

Омытый морем… мокрая земля.

Вода имела огненный оттенок

В границах тех чужого бытия.

Я растерялся тут, не видевший спасения

В стране пустой, где заточение есть,

Но испытал другое потрясение,-

Здесь люди шли, количества не счесть.

В накидках темных, в масках, без лица,

Они похожи были, каждый ихний шаг,

В движении вечные, без всякого конца,

И был один душой средь них я наг.

Один остановился, громко крикнул:

«Не знаем мы тебя! Ты не один из нас!»

Другой поежился и, сгорбленный, хихикнул:

«Твой свет, пришелец, здесь давно угас!»

А рядом с ним разнесся басовито:

«Не ты творец, здесь мир лишен творца!

Когда-то им осталось позабыто

Создание, что осталось без венца!».

Другой вскричал: «Вступай или исчезни!

Блуждать с толпою – правильный исход,

Бродить по брегу в монотонность песни,

Водить кругами вечный хоровод!».

Я так сказал: «Хоть лица ваши скрыты,

Я вижу братьев тут на огненной земле.

А голоса и шёпот пусть размыты,

Не порицаю вас в царящей полной мгле».

Под ноги кинул твердый серый камень

Один, безликий, с окриком таким:

«Ты явлен нам, но пуст душой, бездарен,

Ты можешь стать чужим или своим!».

И все они смеяться стали дико,

Слился их смех в единый ропот волн,

Что устыдился я под яростью их криков,

И опустил глаза, не видя небосклон.

Я провалиться был готов под землю дважды,

Исчезнуть и не быть же там,

Когда из толп в меня бросался каждый,

Себя, отдав насмешливым словам.

Но разум вдруг промолвил твердо, скрыто:

«Когда бы знал ты их, не взволновался тут…

В их облике, безликом, скрытом,

Они винят, клеймят, того гнетут,

Кто смотрит ввысь, их души уличая

И побуждая их сорвать же маски те!

Когда пришедших, в злобности встречая,

Они привычно бродят в суете.

Я разум твой, я добрый твой советчик,

Не ты ли сам так укреплял меня?

Я пред судом разумный твой ответчик.

Не устыдись, пусть судят же, кляня».

Я улыбнулся вмиг и к ним вступил открыто,

И окружила гневная толпа.

Но только сделал так, и стало в тень прикрыто

Мое лицо, и голова слепа.

«Срывай сейчас! Не мешкай и минуты!» -

Вскричал мой разум, и содрал я вид.

Но тут другие с осознанием смуты

В меня вонзились взглядами обид.

«За вас я сделал, братья, неотложно,

Что каждый должен был, себя на свет явив!

Теперь же, братья, пусть мне и тревожно,

И страшно мне, но в мире скорби, жив!», -

И после слов, мной сказанных отважно,

Толпа вдруг отступилась, замерла,

И стала сбрасывать с разительной жаждой

Личины, что носить тогда могла,

И разбредаться вдаль, полна надежды.

Я многим вслед смотрел и видел в них себя.

И вдохновлённый морем тем безбрежным,

Хоть огненным, лишенном же дождя,

Не шумного отзывчиво прибоем,

Отправился вдоль брега, говоря:

«О, разум мой, в смятении ты спокоен,

Без мудрости твоей, святой, благодаря,

Я удержаться вряд ли был способен».

Идущий странник по пустому брегу

Казаться мог покинутым в тот час.

Но что присуще только человеку,

Жило во мне, и взор мой не погас.

Услышал я мелодию сирены,

Услышал я божественную песнь.

Увидел я скалы могучей стены,

А на вершине той небесную купель.

Прекрасная богиня там стояла,

Одетая в сияние белых снов,

Всех ласково с высот она встречала

И пробуждала в них великую любовь.

Здесь тоже были люди, но без масок,

Свободные, желали к ней взойти.

Так взгляд ее манил, глубоко ласков,

Что разжигал стремление на пути!

Но склон обрывистый таил одну опасность:

Усеянный шипами, где-то льдом,

С ума сводил, вселяя больше страстность,

Тела спадали с горы кувырком.

Когда увидел дивный ее образ,

Услышал зов ее, то свет взошел во тьме.

И сердца милого услышал томный возглас:

«Взойди же к ней, покуда я в тюрьме!».

Набравшись сил, готов я был к восхождению;

Вокруг меня стонали от мольбы

Бедняги те, что, приняв поражение,

Опять взбирались, бледнея от борьбы.

Взбираться стал, напрягший волю, силы,

Я каждый шаг продумывал сперва, -

Теперь я вижу, долг невыполнимый, -

Как крут подъем – не подобрать слова!

Сидящий я у подножия вершины,

Разбитый телом, молвила душа:

«Я виновата в том, что ты такой ранимый,

«Виновна я, как падал ты, спеша!»

Со мною рядом заливался горем,

Себя кляня, такой, как я, борец…

«О, люди, кто не ходит строем,

Равно рабы горячечных сердец!»

Поднялся я от камня, ком же в горле,

И, в ту лазурь решительно взглянув,

Сказал я так: «О, горе, если горе,

О, радость, если радость, утонуть.

Прекрасная, мне нет нужды уж боле

К тебе подняться, ты со мною тут, -

И я ладонью прикоснулся к сердцу, -

Душа моя и разум пусть ведут.

Твой образ, он во мне, он клонит к солнцу,

Я не забуду свет твой здесь, во тьме».

С печалью и любовью улыбнулась

Богиня та, сияя на горе,

И вдруг сама сошла, руки коснулась,

И оживилось море на заре…

***

Когда, уснувший в полуночный час,

Я в темном месте оказался, скрытом, -

То описал, что видел без прикрас,

Любовь покоя в сердце своем пылком.

Я видел страх и отогнал тот страх,

Печаль я встретил и прожил душой.

Я видел тьму в обрывистых горах,

В сердцах людей под тяжестью земной.

Богиню встретил, яркую в росе,

Манящую тем обликом пречистым,

И к ней стремился в чувствах, как и все,

На свет ее небесно-серебристый.

И там же понял я, в обитель не зайдя,

Что луч ее во мне струится плавно.

Разбившись в кровь, осмыслил погодя,

Что Песнь любви во мне пребудет славно.

Не помню, сколь по времени ходил,

Блуждал в краях, ни капли не знакомых,

Но с пониманием больше не грустил,

Казалось мне, что был я невесомым.

И больше край не виделся чужим,

Холодным мраком, непроглядным морем,

И сам я стал как будто бы другим:

Неверие и страсть я вырвал с корнем.

Встречал людей, похожих на себя,

И каждый раз смотрел на них открыто.

Я видел их, всей сутью возлюбя,

В миру большом, куда попал пиитом.

Но помню я, мне встретился один,

Нисколько не похожий на скитальца.

В пустынном месте жил он нелюдим,

Под древом белым я набрел на старца.

В его глазах не видел я борьбы –

Увидел я, как он сидит над полем,

Как статуя, сильней любой судьбы,

Недвижимый, застывший, словно Голлем.

Поближе подойдя, я рассмотрел черты:

Он находился в радостном покое,

И все лицо его, до самой чистоты,

Несло печать духовности, живое.

Сказать хотел я, с ним поговорить,

Но вместо слов я просто сел напротив.

Устал по свету в поисках бродить

И не хотел мешать, уклад чужой испортив.

Я видел, как вздымалась его грудь,

Как он сидел, в молчании пребывая, -

Он тоже шел. Великий в нем был путь.

Он жил во тьме, сияние созерцая.

МОЯ ЛЮБОВЬ ПОКАМЕСТ НЕ УГАСЛА

Поэма

 

Моя любовь покамест не угасла…

В моей душе она пока живет.

В ее душе она уже погасла,

Огонь – во мне, в ее же – синий лед.

 

Угаснет ли она? Пусть раненая птица,

Пред тем как пасть

                на землю, – взмоет ввысь…

Она была верна, верна, моя Царица,

Но в образе ее не разгадал я смысл...

 

Пусть пролетит, предчувствуя падение,

Пусть поворот судьбы ее направит вниз!

О чем имел я раньше представление,

Падет тут с ней, -

останется лишь жизнь.

 

Останется чудесная разлука,

И то, родное, что могу обнять.

И если жить вдали! - Пусть покорится мука!

Родное то, чего нельзя отнять.

 

Но вот летит Великая орлица,

Моя любовь, в тернистый ее путь…

И вижу я, как бродит внизу львица,

Ее нельзя задобрить, обмануть.

 

Со временем в сплочённости, в дорогу

Шагает поступью, и тяжек ее шаг.

Я же взываю к ней: благой будь понемногу,

Ведь эта птица вовсе не твой враг!

 

При свете дня вся львица та искрится,

Вся в золоте могучая она,-

«Твоей любви не в силе возродиться,

Твоя любовь давно обречена»,-

 

И после этих слов, вдруг запрокинув хищно

Лохматую звериную главу,

Широко пасть раскроет, необычно,

И побежит рысцой, но глядя в синеву.

 

Моя любовь, Моя душа, Орлица,

Лети же вдаль, лети же в пустоту!

Не вниз стремись! Там, в поднебесной, - львица,

Она тебя поймает налету!

 

И словно голос мой услышав, голубица

С тоской великой глянет на меня.

Такую боль увижу я в глазницах,

Чей свет сравним с сиянием янтаря!

 

«Родной, я не могу остаться,

Лететь, парить не в силах больше я,

И как бы ни могла стараться,

Не избежать разлуки, как огня!

 

Куда бы ни направилась, то львица

Отчаянно и верно следом тут

Последует за мной, как вереница,

Ее существование в том и труд.

 

Но ты доверься мне, я видела в истоках

Души твоей, как предан человек!

И как любил при жизни ты, и в строках,

И мог любить отпущенный свой век.

 

Но я питаюсь тем, что мне ведомо,

Блаженное мне в общности дают,

Тогда живу по вечным я законам,

И даже львы мне почесть отдают.

 

Останусь – знай, большое горе,

Страдание, муки бросятся на грудь.

Глаза глядят холодные – во взоре,

Не сможешь ты, как следует, вдохнуть.

 

И мне беда, терзая человека,

Тебя родного, буду я одна,

Когда тебе отпущено полвека,

Когда есть ты и я, - но не она.

 

Но слушать полностью не должен ты той львицы,

Ее слова не главное дают:

Была и есть я верная Царица,

Была и есть, и после воспарю!

 

Возьми перо мое, я сброшу его наземь,

Частицу теплоты ты сохрани,

И помни, мир во истину прекрасен!

Еще прекрасней он, исполненный любви!

 

Не забывай о том, что я сказала,

И не терзай себя и не вини.

Была с тобой, и все я увидала -

Пусть свет тебя и свет ее хранит!»

 

И после слов вдруг ринулась отважно,

Стремительно, отдав себя во власть

Той львицы хищной, что вдыхала жадно,

И чья коварно раскрывалась пасть.

 

Я тут упал, мне сердце словно сжало.

Как будто я сломался пополам…

Моей любви теперь уже не стало,

Осталась боль, неизгладимый шрам.

 

Я встал, добрел до озера, угрюмый,

И видел, как умчалась львица вдаль.

Но взгляд у львицы очень был премудрый,

Я проводил ее, усевшись на причал.

 

И здесь, у края, я вгляделся в воду,

Увидел отражение свое,-

Царила ясная и свежая погода,-

И я подумал снова про нее…

 

Но без слезы, с которой было раньше,

Когда я мог в печали потонуть.

Как будто стал я нравственней и старше,

И мог сейчас на важное взглянуть.

 

Мое лицо не только повзрослело,

Морщин глубоких проявился круг.

Мне возвращаться больше не хотелось,

Прощай, мой друг, прощай, мой милый друг!

 

Мне мужество оставь. Мне с ним в дорогу,

Идти мне с ним прекраснее всего!

Увидел я, как рядом, неподалеку,

Сидел старик, ждал часа своего.

 

Я подошел к нему, он был в лохмотьях.

Но только взгляд его, синее синевы,

Спокоен был. Как будто бы поводья

Он натянул таинственной судьбы.

 

Я рядом сел. Он мудро улыбнулся

И так сказал, - Приветствую тебя,

Хоть стар и беден я, но ты не отвернулся.

Болит душа, я чувствую, твоя. –

 

Моя душа болит. Не зря

Ты говоришь так, отче… все правдиво.

Сегодня приняла земля

Мою любовь. И это горько было.

 

В зубах ее неся, укрылась львица.

Моя любовь сама ей отдалась,

Осталась лишь крупица,

И от нее она не отреклась.

 

Тут вытащил перо и показал, лелея.

Вот разлука, воспоминания, боль,

                Счастливые минуты,

И теплота, и нежность, и покой,

И слезы те, что стали помянуты…

 

Я успокоил сердце, мне не спится

Уж много дней, ночей.

Боюсь, прикрою очи, мне приснится

Как снова я с любимой своей.

 

Сказал старик, - напрасно не печалься.

Ложись под деревом, поспи…

А после к свету возвращайся,

Исполненный любви!

 

Прикрыл глаза. Меня укрыл он пледом.

И долго я лежал, как будто в забытье

В тени дрожащей под бескрайним небом

На дорогой земле...

Comments: 0